Василий Головачев 
Непредвиденные встречи (сборник)

«Непредвиденные встречи»: Эксмо; М.; 2016
ISBN 978-5-699-92950-4
Аннотация

На сегодняшний день Василий Головачев - один их самых известных и любимых писателей научной фантастики. И, без сомнения, в его обширном творчестве наиболее интересен цикл "Управление Аварийно-Спасательной Службы" (УАСС), мир которого расширяется и растет вместе с возрастанием мастерства автора.
В данную книгу вошли практически все ранние тексты Василия Головачева, посвященные УАСС и выстроенные по внутренней хронологии цикла.

Василий Головачев
Непредвиденные встречи

Есть такая служба

Автор этой книги в представлении не нуждается. Ворвавшийся в начале 90–х на вершину топа отечественной фантастики, Василий Головачев к настоящему моменту стал писателем, на книгах которого выросло не одно поколение читателей. Начинавшиеся с отдельных книг «Реликт», «Черный человек», «Реквием машине времени», «Смерш-2» стали многотомными эпопеями. Появились другие циклы, раскрывающие новые грани таланта автора. И, в итоге, так сложилось, что современные поклонники творчества Василия Головачева даже не представляют, а с чего же все началось…
Первые годы УАСС
Далекий 1978 год. В ежегодной антологии «Фантастика» издательства «Молодая Гвардия» выходит небольшая повесть тогда еще практически не известного Василия Головачева «Великан на дороге». Рассказ о попытке найти контакт с иным разумом на планете Тартар был классической советской космической фантастикой — чуждая, угрожающая жизни планета, герои–земляне, и… финал с богом из машины — инопланетяне разжевывают людям происходящее. Для нас же ключевым является то, что именно в этом рассказе впервые было упомянуто Управление аварийно–спасательной службы (УАСС). Спустя год в днепропетровском издательстве «Промшь» увидит свет первая сольная книга писателя — «Непредвиденные встречи». Читатель внимательный уже может вспомнить это название, ведь позднее эта повесть станет первой частью эпопеи «Реликт», однако интереснее другое: второй частью «Встреч» стал как раз «Великан па дороге», но в переработанном виде. Финал, сохранив общий смысл, изменился, и исходная повесть при этом заиграла новыми красками. Впоследствии такой подход стал фирменным знаком Василия Головачева: более поздние тексты включают в себя ранние и с этого момента издаются как единое целое.
Но вернемся к истории. В том же 1979–м в журнале «Искатель» выходит рассказ «Катастрофа» о борьбе с последствиями аварии, из–за которой поток радиоактивных частиц, сметающий все на своем пути, уходит в направлении обитаемых космических станций. Главными героями стали специалисты УАСС, и в частности, Диего Вирт, который уже успел «засветиться» в «Непредвиденных встречах» и рассказе «Дерево» на тот момент изданном только на украинском языке. С этих произведений и начал разрастаться мегацикл, к которому можно отнести больше половины текстов писателя. Сквозными персонажами в первых рассказах и повестях об УАСС стали Грехов, Джаваир, Шелгунов и Вирт; первая же книга о семье Ромашиных, хорошо известной поклонникам автора, впервые па страницах серии появилась только в 1987 году в повести «Спящий джинн».
В отличие от классиков американской фантастики, Василий Головачев не планировал создавать расписанную детально панораму будущего изначально. Книги об УАСС, созданные в 80–е годы XX века, — это отдельные картины двадцать второго (и изредка двадцать третьего) столетий, не образующие единого полотна, но зачастую связанные общими героями и, конечно, самим Управлением. Мы практически не увидим, чем живет Земля, не узнаем, через какие катаклизмы прошло человечество, чтобы появилось мировое правительство, просто потому что цикл совсем не об этом, а о людях. Причем общество уже перешло на более высокую стадию отношений. Эгоизм, стремление к власти, равнодушие к чужому горю и т. п. считаются зоологическими атавизмами психики, патологиями морали и этики. Наделенные подобными качествами люди просто больны и требуют лечения. Мир по Головачеву оказывается идейно где–то между «Великим Кольцом» Ефремова и «Полднем» Стругацких, однако тематика произведений кардинально отличается и от того, и от другого.
Все ранние тексты об УАСС посвящены величию человеческого духа, проявляющемуся во время столкновения с неизведанным. Сам УАСС — аналог МЧС будущего с отдельными функциями ФСБ, а работающие в управлении люди — герои, готовые рисковать жизнями ради других. Однако, в отличие от подавляющего числа книг о спасителях мира, Головачев отдает должное не только личному мужеству и стойкости своих персонажей, но и самой организации системы спасения.
Вера писателя не только в отдельных людей, но и в человечество в целом пронизывает тексты того периода. И следствием этой веры становятся основные конфликты в произведениях. В ранних книгах об УАСС пет антагонистов. Нет какого–то безжалостного врага, с которым идет война не на жизнь, а па смерть. Описываются ли природные катаклизмы па Земле или в космосе, обнаруживаются ли загадочные инопланетные объекты, или что–то случается с самим потоком времени — не важно. Природа происходящего исходно непознаваема, по при том и не враждебна сама себе. Главная задача не сразиться, не победить, а понять, что же именно происходит. «Спящий джинн», первые части «Реликта», «Отклонение к совершенству» — все ключевые произведения об УАСС того периода — построены по подобной схеме. И все они представляют собой качественную научную фантастику, достаточно серьезно использующую актуальные на тот момент физические теории о структуре пространства–времени.
Становление
На рубеже 90–х оказалось, что страна вокруг меняется. С одной стороны, стало гораздо легче опубликовать свои произведения, а с другой — светлое будущее перестало быть столь однозначно светлым. В этот период цикл об УАСС начал трансформироваться. Появляются новые типы конфликтов, благодаря которым противостояние спецслужб человечества и инопланетных агрессоров через какое–то время станет одним из любимых сюжетов писателя. На передний план выходят темы, которые раньше только давались набросками. Научный подход и серьезная философская база при этом никуда не делись. Вдобавок, именно тогда Василий Головачев постепенно уходит от отдельных произведений к масштабным сериям, посвященным собственным вариантам развития человечества. Так начинает формироваться эпопея «Реликт», третья и четвертая части которой впервые увидели свет в 1991–м.
Ключевым же произведением этого периода становится масштабный роман «Черный человек». Книга, переломная для творчества писателя. История героя, чье сознание «отравлено» чужеродной информацией настолько, что он перестает быть только человеком, состоит из двух книг, созданных с разницей в несколько лет. И эти книги — как два разных мира. Первая — светлый мир раннего Головачева. А вторая — текст автора, которому постепенно становится тесно в той, прежней вселенной, в рамках классической 11Ф.
Окончательно перемены наступили с выходом в 1995–м «Бича времен» (и через год его прямого продолжения — романа «Схрон»), а также пятой и шестой частей «Реликта» в одном томе. Все эти книги вышли в серии «Фантастический боевик», и содержание романов полностью соответствовало серии. «Бич времен» оказался расширенной версией романа «Реквием машине времени», вышедшего за пять лет до этого. Редкая для творчества Василия Головачева фантастика о природе во времени была крайне необычной для своего времени, но обладала открытым финалом, и писатель этим воспользовался. Благодаря дописаной части в «Биче времен» были переиграны идеи «Реквиема», добавились боевые сцены, а на передний план вышло противостояние условного «добра» с не менее условным «злом». «Реликты» же оказались подвержены влиянию другого романа автора, «Смерш-2», с его повышенным вниманием к боевым искусствам, протагонистом–супергероем и, вновь, противостоянием с чуждыми силами, жаждущими подчинить нашу вселенную.
Последующие романы, так или иначе продолжающие ранние произведения об УАСС, полны «экшена». Борьба с существами все более и более могущественными выходит на уровень устройства вселенной, па уровень борьбы Законов мироздания. При этом крайне интересно наблюдать трансформацию человечества на фоне этой самой борьбы. Колебания маятника морали и этики человечества при неизменном росте его технических возможностей. Персонажи поздних книг эпопеи «Хроники Реликта» для своих предков из первых книг серии казались бы богами в техническом плане, но далеко не всегда бы выигрывали в моральном. Открывая новый роман писателя, продолжающий серию, нельзя предсказать, что именно мы в нем увидим. И этот факт объясняет неизменный интерес читателя к продолжениям любимых серий …
Мультиверсум
Начиная с самых первых произведений об УАСС, в цикле порой встречались нестыковки с датировками событий, описаниями техники, несовпадения с должностями одних и тех же героев. Однако, все это присутствовало в малых количествах, и восприятию вселенной как единого целого не слишком мешало. Но чем больше разрастались подциклы, тем больше между ними накапливалось противоречий. Вселенная «Реликта» развивалась в одну сторону, вселенная «Черного Человека» в другую, «Джинны» — в третью. Решением проблемы стала идея Древа Времен, сформулированная в романе «Схрон», но раскрывшая свой потенциал только в книге «По ту сторону ОГНЯ»:
«…Наша Вселенная представляет собой одну из Ветвей Фрактального Дендроконтинуума, или Ветвь Древа Времен. […] Каждая Ветвь, или проще — Метавселенная […] — делится на копии каждый последующий квант времени. Копий получается столько, сколько потенциальных вариантов развития может допустить физическая ситуация. Затем последующие копии тоже делятся, и так почти до бесконечности, пока полностью не исчерпаются все вероятностные вариации. В результате Большая Вселенная представляет собой непрерывно растущий «ком мыльной пены» — Фрактал Времен».
Существование множества похожих друг на друга вселенных, где живут практически те же герои, но развитие человечества пошло чуть–чуть иначе, оказалось идеальным выходом. Все мелкие нестыковки объясняются тем, что события происходят в соседних, но не идентичных «пузырях». Любое количество вариантов развития, любые варианты жизни персонажей и, конечно же, возможность создавать кроссоверы с героями из разных Ветвей Древа, что и было отлично воплощено в «По ту сторону огня» и «Палаче времен».
* * *
Пара слов о книге, которую вы держите в руках.
В «Непредвиденные встречи» вошли практически все ранние тексты Василия Головачева, посвященные УАСС. Несмотря на то, что события в них, скорее всего, происходят в разных Ветвях Древа Времен, по ним можно попять общую хронологию вселенной, ведь отличия в мелких деталях не отменяют прямых связей между повестями и рассказами цикла. Именно по такой хронологии и выстроены произведения в томе.
Конечно, одной книгой вселенная УАСС, созданная талантом Василия Головачева, не ограничивается. Существуют многочисленные продолжения, часть из которых в настоящей статье упомянута, часть нет. Чтобы не запутаться во всем этом многообразии, в конце книги приложена библиография цикла с указанием принадлежности всех произведений к различным подсериям.
Мультивселенная цикла не стоит на месте, она развивается на протяжении десятилетий, становится все больше и масштабнее, оставаясь при том столь же привлекательной для читателя. И кто знает, может быть и года не пройдет, как Василий Головачев порадует поклонников книгой, открывающей новую ветвь Древа Времен. Но пока этого не случилось стоит вернуться к истокам и вспомнить тот УАСС, которого больше нет…
Андрей Зильберштейн 

Особый контроль

Глава 1. ИГРА

В мягкой фиолетовой полутьме ее лицо словно светилось изнутри розовым светом, и необычным казался его овал в черной волне ощутимо тяжелых волос. Странным было лицо, безжизненным, одно выражение застыло на нем - безнадежность. Может быть, темнота гляз скрывала и боль ее, и слезы, но слова были резкими, твердыми и беспощадно чужими. Жестокие слова, от которых замерло движение в воздухе и повеяло холодом… И Филипп сказал почти равнодушно, чтобы прервать этот разговор, чтобы ей было легче - он еще не понимал до конца, не хотел понимать, что она уходит,- чтобы тяжесть вины - да и была ли она виновата? - легла на двоих:
– Хорошо, не будем больше об этом.
Аларика облегченно вздохнула, вскинула голову и снова опустила, теперь уже виноватым движением. И было в этом жесте то, чего больше всего не понимал Филипп, - неуверенность. Непонятный получался разговор: говорила она прямо и энергично, но неуверенными выглядели жесты, неуверенностью веяло от всей ее отрывочной речи.
Молчание заполнило комнату: она не знала, что делать дальше, он пытался понять, почему оказался в таком положении. Почему? Десять лет детской дружбы, десятки ссор и примирений с помощью друзей - оба упрямы и горды, - и любовь… Любовь ли? Может, не было любви?
– Прости,- сказал он, с трудом шевеля губами.- Я, наверное, от природы инфантилен и не могу понять, что происходит. Объясни мне, наконец, это что, так серьезно?
Аларика судорожно кивнула. На слова не хватало сил, а еще она боялась, что решимость ее угаснет совсем и эта агония их любви, которой он не хочет замечать, продлится еще долго, долго…
– Я тебя всегда понимал с трудом,- продолжал Филипп, все еще на что-то надеясь.- Наверное, я слишком медленно взрослею. И все же… вот ведь парадокс - я тебе не верю!
Он подождал несколько секунд, всматриваясь в ее лицо, ставшее вдруг чужим и далеким, и рывком выбросил свое сильное тело из кресла.
– Что ж, прощай. Что еще говорят в таких случаях? Желаю удачи и счастья.
Прошагал до двери, оглянулся, ничего не увидев, и вышел. И только за сомкнувшейся дверью ощутил в груди странную сосущую пустоту, холодную, как ледяной грот, и понял, что это действительно серьезно, серьезней не бывает, и ему до боли в груди захотелось броситься назад, стать на колени и пусть даже не видеть ее, только чувствовать рядом, ощущать ее тепло, дыхание… Но вернуться было уже невозможно, стена там выросла, толстая стена из двух слов: "Люблю другого… Люблю другого! Люблю другого!!" Когда она успела? И кто он, покоривший доселе независимый ее характер? Или это всего-навсего слова, проверка чувства?.. Нет, не может быть! Так жестоко шутить она не способна. Значит, на самом деле существует этот третий, замкнувший тривиальный треугольник! И не поможет никто. Никто! Потому что это, наверное, единственный случай, не подвластный даже аварийно-спасательной службе, когда - человек, помоги себе сам!
Кто-то прошел по коридору. Филипп открыл глаза…
Филипп открыл глаза и виновато улыбнулся, все еще пребывая во власти воспоминаний. Рядом с пультом вычислителя стоял Травицкий и смотрел на развернутый объем мыслепроектора, перебирая на груди пухленькие пальчики. Метровый куб проектора был заткан цветами, и в его глубине в раствор стационарной ТФ-антенны было вписано лицо Аларики.
– Извините, - пробормотал Филипп, стирая изображение. - Задумался…
Травицкий грустно покивал.
– Я не удивляюсь. Привык. У тебя, кажется, завтра ответственный матч?
– Финал Кубка континентов,- сказал Филипп, не поднимая глаз.
Зачем я только пришел сюда сегодня, подумал он, все равно от меня толку, что от козла молока. У Травицкого и без меня забот хватает. Надо же, размечтался с эмканом на голове! Аларику нарисовал… Почему я вспомнил о ней? Согласно всем нормам психомоделистов я должен сейчас думать только об игре. Или перегорел? Нет, просто запретил себе думать об игре. А на Аларику, выходит, запрета не хватает. Слаб ты еще, Филипп Ромашин, конструктор, спортсмен и так далее…
Тф - тайм-фаг - система мгновенной транспортации материи (здесь и далее примечания автора).
– Иди отдыхай,- посоветовал Травицкий.- Эту конструкцию,он кивнул на пустой объем мыслепроектора,- списываю только за счет твоего волнения. На твоем месте я слетал бы куда-нибудь один, например, в музей истории. Кстати, у меня к тебе один не совсем обычный вопрос: не замечал ли ты каких-нибудь поразивших тебя явлений?
– Что вы имеете в виду? - озадаченно спросил Филипп.
– Ну… что-нибудь странное, экстраординарное, выходящее за рамки обыденности, ранее не встречавшееся…
– По-моему, нет, не встречал. А может, не обращал внимания?
– Так обрати.- Травицкий кивнул, погрустнев еще больше, пожелал удачи и вышел. Маленький, круглый, грустный. Начальник конструкторского бюро, лучший специалист Института ТФ-связи.
Филипп снял с головы корону мыслеуправления, называемую в быту эмканом, постоял у пульта, размышляя о своих отношениях с людьми, которые понимали его больше, чем он сам. Начальник бюро Кирилл Травицкий… человек, вырастивший из него конструктора-функционала, никогда не высказывающий недовольства его постоянными увлечениями, капризами… волейболом, наконец. Хотя волейбол не увлечение и не каприз, это жизненно важная потребность, без которой нет смысла в слове "спорт". Как их совместить - работу в Институте, требующую постоянных занятий, и большой спорт, требующий полной самоотдачи? Как совместить несовместимое?
– Проблема! - пробормотал Филипп, пряча эмкан в нишу под пультом. Что хотел сказать Кирилл? Что он подозревал под словами "необычные явления"? Что-то конкретное или это просто очередной тест на внимательность? Странно… А я сегодня и в самом деле заторможен, не сказалось бы это на игре. Надо встряхнуться… как тогда, пять лет назад…
…Шаги смолкли. Филипп открыл глаза, сделал шаг, другой, все быстрее и быстрее пошел прочь от проклятой двери. Идти было мучительно больно, как босому по битому стеклу, но он прошагал пустым коридором до метро медцентра Дальнего Востока, где Аларика работала врачом-универсалистом скорой помощи, мельком увидел свое отражение в зеркальной плоскости входа, подождал, пока отпустит, и - всем корпусом в дверь!
На станции задерживаться не стал. Прямая линия сообщения с Москвой была занята, и он перенесся на Марс, так велико оказалось желание сбежать из этого вдруг опостылевшего места! Но на второй станции метро Марса Филипп задержался почти на сутки: решение было импульсивным и потому бесповоротным. Прямо * Метро - "мгновенный транспорт", возврат термина одного из самых массовых видов транспорта в XX-XXI вв. со станции он ушел в горы, в один из наименее исследованных уголков Страны Огига. Боль сердца требовала выхода, каких-нибудь отчаянных действий, и он в бешеной удали лошел вверх, на гребень уступа Огига, через дикие скалы и каменные стены, над пропастями и обрывами, ухитряясь проходить там, где спасовали бы и более опытные скалолазы, привыкшие опираться на здравый смысл. Невесомый, как тень, он переносился по едва заметным полкам и карнизам над километровыми каньонами и ущельями горной страны… И - грудью о камни! пальцы в кровь! - неслышимый крик всего тела, всю мощь и ловкость и реакцию в едином порыве - на борьбу с камнем, на борьбу с самим собой…
А на совершенно лысой макушке одной из гор Огига он вдруг упал на колени и закричал:
– Аларика-а!..
Воздух Марса, воздух, созданный предками столетие назад, отозвался гулким вздохом и долго шумел, как океанский прибой, пока не смолкло эхо… Солнце ушло за изломанную черту горизонта, и пришел смарагдовый закат… Назад Филипп спускался шесть часов…
Он очнулся, прошелся по комнате, легонько притрагиваясь пальцами к шершавым голубым стенам, гладким поверхностям аппаратуры соседних конструкторских комбайнов - сотрудники лаборатории давно закончили работу и комбайны на время осиротели.
Память… память - единственный мостик, связывающий прошлое с настоящим и будущим. Хрупкий, нематериальный мостик, по которому можно идти только в одну сторону - от прошедшего. Может быть, это и необходимо? Недаром кто-то в древности говорил: "Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе". И все же иногда до смертной тоски хочется вернуться назад, со всем своим приобретенным опытом и умением, сделать все по-другому, иначе, лучше и правильней…
Филипп вздохнул, выключил автоматику конструкторского комплекса и обесточил аппаратуру лаборатории. Но не успел он выйти из комнаты, как между ним и дверью сформировалась из воздуха полупрозрачная плоскость, похожая на жидкое стекло. Постояла секунду, подернутая рябью, и скачком превратилась в зеркало. На Филиппа смотрел он сам, оторопевший от неожиданности. Нога затекла, Филипп, опомнившись, отступил на шаг. Его отражение в зеркале послушно повторило жест.
Шутки Угловского, подумал Филипп, внезапно успокаиваясь. Леня любит розыгрыши. Это или видеопризрак "динго"', или наве* "Динго" - динамическая голография, генератор голографических изображений, способных двигаться. денная галлюцинация, и в том, и в другом случае я ничем не рискую. Ну, погоди, шутник!
Конструктор смело двинулся прямо на прямоугольник "зеркала", пробил телом неощутимую поверхность (точно, "динго"), но вышел не к двери, а… в противоположную сторону, к пульту! "Зеркало" странным образом повернуло его обратно! Что за чертовщина!
Филипп еще раз шагнул в зеркальную плоскость… и снова вышел вглубь комнаты! Интересное "динго" получается, с пространственными вывертами. Не на это ли намекал Травицкий?.. Но как он мог предвидеть? Или это его рук дело?.. Чепуха! Кирилл не способен шутить так примитивно…
Упрямство не являлось фамильной чертой характера Филиппа, но его разобрало любопытство, и он еще раз шесть настойчиво проверял возможности "зеркала" по "выворачиванию наизнанку". Неощутимая, гладкая на вид поверхность, не имевшая толщины,если посмотреть сбоку,- невозмутимо разворачивала входящего в него на сто восемьдесят градусов. Пробовал Филипп зайти и с другой стороны - с тем же результатом, "перевертыш" действовал одинаково, как с фронта, так и с тыла. А когда Филипп собрался начать поиски "шутника", "зеркало" внезапно свернулось в нить, нить собралась в точку и та исчезла.
Конструктор разочарованно потоптался на месте, потерял интерес к явлению, привел себя в порядок, собрался выходить из комнаты, и вдруг что-то заставило его остановиться. Он посмотрел на окно-стену, за которым сгущались сумерки. Вечер. Часов девять, десятый… Вечер?! Филипп не поверил глазам. Его наручный видео показывал десять минут пятого, в окно только что лился послеполуденный солнечный свет! Не мог же он так увлечься игрой с "зеркалом", что не заметил, как пролетело пять часов! В таком случае был бы неисправен видео, а он работает нормально. Что произошло?
Филипп торопливо запросил службу времени, и женский голос сообщил ему точное время: двадцать один час двенадцать минут сорок секунд.
– Чушь какая-то! - вслух сказал Филипп и подумал: "Если только "зеркало" не обладает свойствами замедлять течение времени… Неужели научились создавать такие "динго"?"
С этой мыслью Филипп наконец-то выбрался из рабочей комнаты, пообещав себе разобраться с этим делом позже.
Вечером следующего дня Филипп, начисто забыв свою встречу с "зеркалом", посадил пинасс* в парке у центрального спортив* Здесь и далее названия транспортных средств соответствуют названиям морских судов XV-XVIII вв. ного комплекса "Россия", почти в центре Москвы. Многие мировые чемпионаты Земли и встречи команд сборных Солнечной системы игровых видов спорта проходили в залах и на площадках этого комплекса.
Филипп бегом направился по аллее к служебному входу величественного здания, узнал у автоинформатора шифр помещения, где тренировалась сборная Русских Равнин по волейболу, и через три минуты появился в просторной комнате психомассажа.
Потолок комнаты отсутствовал - такой сильной была иллюзия голубого неба, пол напоминал скользкую поверхность ледяного поля. Низкие бесформенные внешне кресла походили на клубы облаков.
Его встретили хором шутливых замечаний и упреков. Филипп быстро огляделся, забрался в свободное кресло и вдруг почувствовал, как непроизвольно напряглись мышцы тела и участилось дыхание. Впрочем, обычная "предстартовая лихорадка", или, как испокон веков говорили спортсмены всех рангов, "мандраж".
– Точен, как бог времени,- похвалил его Ивар Гладышев, показывая большой палец.- Я поспорил, что ты придешь последним, и выиграл.
– Что наша жизнь - игра! - с притворной смиренностью вздохнул проигравший пари Павлов.- Опаздывает тот, кто не боится вылететь из команды. Поэтому я всегда прихожу раньше на три часа…
Они смеялись, перебрасывались шутками, Филипп тоже смеялся со всеми, что-то рассказывал, но он-то знал, видел, что за всеми этими разговорами и пикировкой у ребят одна мысль - впереди игра! И каждый исподволь готовил себя к главному - к выходу на игровую площадку, и неважно, где ты был до этого, что делал, чем недоволен или, наоборот, из-за чего счастлив. Все мысли и движения уже подчинялись властному ритму игры, уже отчетливо в ушах становился слышен тугой удар по мячу, уже сердце готовилось работать в великом темпе силовой отдачи… а до начала игры оставалось почти полтора часа.
Солинд появился незаметно. Он стоял и хмуро смотрел на резвящихся спортсменов, покусывая травинку, ждал, пока все угомонятся. Потом сказал негромко:
– Сейчас там встречаются японцы и сборная Европы. Счет по партиям два - один.
– Японцы? - осведомился Павлов.
– Что японцы? - поинтересовался Солинд.
Все засмеялись.
– Ну, выигрывают?
– Нет.
Наступила тишина. Павлов присвистнул:
– Это как же понимать?
– А вот так.- Солинд вырастил бутон кресла и сел к ним лицом.- Европейцы в ударе. Зденек Рослонец простреливает блок чуть ли не под любым углом. Японцы ничего не могут с ним поделать. И хотя вы у Европы выиграли, сегодня вам пришлось бы туго, друзья мои.
– Почему? - удивился Павлов, круглолицый, наивный, как пятилетний карапуз, в перерывах между играми, хитрый и мудрый, как змей Кецалькоатль, во время игры.- Разве мы играли плохо?
Солинд в задумчивости подергал себя за мочку уха.
– Вы играли хорошо, но слишком уверенно. Сегодня так играть вам не дадут. Поняли меня? Ну, хорошо. Готовы? Сейчас массаж, потом разминка в полформы. В стартовой шестерке пойдут Ивар, Виталий, Сергей, Филипп…
Зал был полон, несмотря на то, что встречи розыгрыша Кубка континентов по волейболу транслировало центральное интервидение Земли по всей Системе. У Филиппа вдруг вспотели ладони, и он машинально вытер их о майку. Оглядывая передние ряды болельщиков, он неожиданно встретил взгляд девушки, с интересом разглядывающей площадку и игроков. Девушка многим напоминала Аларику… впрочем, это же она сама! Здесь?! В зале?!
Сердце прыгнуло вниз, волна жаркой крови удирала в лицо… Какими судьбами Аларика, всегда относившаяся к волейболу, к спорту-вообще с предубеждением, оказалась в зале на соревнованиях? Аларика… тот же нежный овал смуглого тонкого лица, изгиб бровей, четкий рисунок губ…
Филипп смотрел на нее всего несколько мгновений, но этого было достаточно, чтобы воскресить в памяти прошлые встречи. Оказывается, он и в самом деле не властен над резцом сердца, вырубившим на каменной скале памяти образ Аларики…
– Идите сюда,- позвал Солинд, подходя к краю площадки,Что оглядываешься, Ромашин? Учтите, прошлая жизнь осталась вот за этой чертой. И не спасут вас от поражения ни рост, ни реакция, ни прочие совершенства, если вы не способны отключаться, уразумели?
Филипп покосился на Аларику, разминая кисти рук, словно это было главным делом жизни, подумал: кто же это с ней? Муж? И где, слева или справа? Белобрысого я никогда не видел, а второй как будто знаком… Впрочем, какое мне дело до нее и ее внезапного интереса к волейболу?
– Играете первый вариант,- продолжал тренер, вглядываясь в спокойные и уверенные лица. Он знал своих игроков, наверное, больше, чем они сами; знал их бойцовские качества, физические, психологические и человеческие, знал давно и верил, что они сделают все для победы. Но для этого их надо было чуть-чуть разозлить, вернее, расшевелить: самолюбие у классных игроков тоже много значит.
– Помните, что будущие неудачи…- Солинд помолчал и будто нехотя добавил,- не уравновешиваются прошлыми успехами.
Филипп с любопытством посмотрел на тренера. Тот как будто нарочно делал вид, что сомневается в успехе, и в то же время можно было понять, что он вызывает их на спор, поддразнивает. А может быть… может, он и в самом деле сомневается?
Запела сирена, команды построились у лицевых линий площадок.
– Финальная встреча по волейболу на Кубок континентов! - прозвучал в зале голос судьи-информатора.- Встречаются сборные команды Северной Америки и Русских Равнин.
– Ну, орлы! - пробормотал Гладышев, когда команды обменялись приветствиями и была разыграна подача. - Наша площадка. Остаемся?
– Остаемся,- быстро сказал Филипп. Аларика сидела напротив их площадки.
– В четвертом номере у них Кристо,- заметил Павлов.- Ему нужен, как минимум, двойной блок и аут-контроль.
– В третьей зоне я возьму его в аут-контроле,- сказал Филипп.- А Паша пусть следит за Иваром в блоке. Первая же передача со второго темпа - на "антенну", полупрострел.
– Не спеши срывать аплодисменты,- сказал мрачноватый Панченко.- Кристо - не Паша, его одним блоком не возьмешь. Во втором номере у них согласующий Рамиро Менендес, вдвоем с Кристо они тебя съедят с майкой.
– Я, конечно, не Кристо,- обиделся Павлов,- но подстрахую в блоке не хуже Рамиро.
Филипп ободряюще хлопнул его по спине и несколько раз высоко подпрыгнул на месте, ощущая необыкновенную легкость во всем теле. Автомат уже включил игровое поле: все игры команд высших классов проходили при силе тяжести, равной ноль девяносто двум сотым земной. Севере Пальме дель Кристо, уроженец Кубы, а также капитан ее сборной команды, играющей в высшей лиге Северной Америки, тоже сделал несколько прыжков и приседаний на своей половине площадки и приветственно помахал рукой. Он выглядел спокойным и улыбчивым, но Филипп отлично знал: в игре Кристо становился неистовым и страстным, как черный ураган. Справиться с ним в блоке было действительно нелегко.
Раздался свисток. Разминка - три минуты. Затем первый сет.
И с первых же секунд у игроков сборной Русских Равнин "не пошла" игра. Сначала Павлов, то ли расстроившийся от неосторожной шутки Панченко, то ли по другой причине неудачно принял мяч, потом Сергей Никитин не довел его до Филиппа, и тот, тоже с трудом, перебросил мяч через сетку. Американцы - Рамиро, Кристо и Джон Констебл - тут же разыграли комбинацию "рапира", и Кристо со взлета на первом темпе пробил мяч под руки не успевшего с блоком Гладышева.
Один - ноль.
Второй мяч они снова проиграли. И третий. И хотя Филипп в этом виноват не был, он почувствовал смутное недовольство собой, хорошее настроение ушло. С точки зрения организации матча все было проделано безукоризненно: мягкое, рассеянное освещение площадок поляризованным солнечным светом, почти не дающим теней, не раздражало глаз; рельефная сетка ни на миллиметр не была выше стандартных двух метров семидесяти восьми сантиметров, растянутая между невидимыми силовыми столбиками; тугой белый мяч олицетворял мечту любого волейболиста; упругий кситановый пол мгновенно впитывал любую пролитую жидкость… Но все же что-то было не так, какая-то мелочь, регистрируемая пока только подсознанием. Может быть, мешают фасеточные "глаза" кибер-судей? Он никогда не замечал их раньше… Что же тогда?
– За спину со второго! - бросил Филипп согласующему и… пробил в блок.
Солинд, с виду рассеянный и равнодушный, покусывал вечную травинку, подумывал - не взять ли минутный перерыв. Игра у ребят явно не заладилась. А у американцев получалась почти любая комбинация, любой удар. Что ж, бывает, но "минуту" брать рано, прежде надо понять, чего им не хватает. Главное, понять самому, ребятам в кгре сделать это трудней.
Первый сет они проиграли со счетом пятнадцать - одиннадцать.
Зал шумел. Филипп искоса посмотрел на трибуну. Аларика смеялась, говорила что-то соседу справа, плотному, молчаливому, с лицом длинным и узким, с жестким в общем-то лицом, сильным. Лет сорок пять - пятьдесят, прикинул Филипп и вдруг понял, что он все еще думает об Аларике, отвлекается, а ее присутствие и есть та заноза, которая мешает играть так, как он может.
Начало второго сета почти ничем не отличается от первого.
Здесь Солинд, боясь, что игроки потеряют уверенность окончательно, взял первый перерыв.
– Вы что?! - негромко, но резко спросил он обступивших игроков, потных, разгоряченных и злых.- Сетка высоковата? Или судьи необъективны? Встряхнитесь! Паша, не делай вид, что играешь в защите, играй по-настоящему. Ивар, поменяй темп, возьми свою игру, стандарт, не выдумывай. Филипп, ты сядь, отдохни, вместо тебя поиграет Игорь. Ивар, только первый вариант, как договаривались, понял? Предложите свою игру, самую простую, ничего больше.
– Замена в команде Русских Равнин,- гулко объявил судья-информатор.- Вместо номера четыре, Филиппа Ромашина, в игру вступает номер девять, Игорь Сосновский.
Филипп сел рядом с Солиндом, прополоскал рот и сделал глоток сока. Тренер, присмотревшись к нему, добродушно улыбнулся.
– Что нос повесил? Потенциально ты на голову выше всех в игре, но не играешь в полную силу. Почему?
Филипп иронически покачал головой.
– Ну и способ ты нашел для подбадривания! Выше всех… Кристо, кстати, игрок сборной Земли. И Рамиро, и Сережа Никитин…
– Ну и что? Слушай, что говорят, и отвечай на вопросы. Где твой прыжок? Это первое. Где точность, чутье паса? Это второе. И третье: ты о чем, собственно, думаешь?
Филипп порозовел, исподлобья оглядел ряды зрителей. Аларика смотрела на него, как ему показалось, с веселым презрением, он вспыхнул до корней волос и разозлился. Черт возьми! Неужто я и в самом деле так "сел"?
– Валентин, сделай обратную замену.
– Рано, посиди немного.
– Ну я прошу!
Солинд прищуренными глазами ощупал лицо Филиппа.
– Ты мне это брось! Выйдешь в третьем сете. Все!
Солинд выпустил его, как и обещал, только в начале третьей партии, злого и жаждущего борьбы.
Филипп поднял руку и перебежал на площадку, подбадриваемый хлопками игроков по ладони. На трибуны зала он уже не смотрел. Сирдце забилось сильно и ровно, исчезла скованность, пришло ощущцние сказочной удачи, тело стало невесомым и легко управляемым. Он сразу стал видеть игру, мгновения полета мяча растягивались для него в секунды, в течение которых он успевал подготовиться к приему, найти партнера, принять мяч и дать пас, кому следует. Сначала он, играя в защите на второй линии, достал "мертвый меч", посланный Кристо обманным ударом в угол площадки. Зал ответил аплодисментами, но Филипп их не слышал.
– Второй вариант,- сказал он в спину Гладышева.- Второй, Ивар!
Тот отмахнулся было, потом оглянулся на товарища, словно не унавая, и передал остальным игрокам:
– Попробуем второй, ребята.
Павлов сразу же выдал Филиппу пас на сетку, рассчитанный по второму варианту. Это был невероятно трудный по исполнению нападающий удар, получивший название "удар Солинда" - по имени первого его исполнителя: Филипп взвился в воздух из-за спины согласующего игрока, перевернулся на лету на девяносто градусов, показав противнику левую руку в замахе и тем обманув блок, и с сухим звоном вбил мяч в трехметровую зону у сетки.
Зал зашумел и смолк. И молчал до конца игры, словно болельщики боялись нарушить волшебство игры…
Филипп нападал с любого номера, с задней линии, с центра - согласно смене темпов. Он перепрыгивал блок чуть ли не на локоть, забивая мячи почти вертикально в первую линию площадки американцев, доставал в защите такие мячи, которые лишь теоретически считались доставаемыми. Он блокировал нападающих в труднейшем исполнении аут-контроля - ловящим блоком,- угадывая направление удара в четырех случаях из пяти.
Это была игра на вдохновении, она зажгла остальных игроков команды, и те творили чудеса под стать Филиппу, разыгрывая комбинации хладнокровно и уверенно, словно на тренировке. Если играют команды, равные по классу, то именно такая игра, четкая, слаженная, когда партнеры понимают друг друга по жесту, по взгляду, когда все их движения подчиняются неслышному ритму и кажется, что на площадке находится всего один игрок, чье мюгорукое тело перекрыло ее, и мяч каждый раз с завидным постоянством натыкается на руки, отскакивая с удивительной точностью в одну и ту же точку над сеткой - согласующему игроку. Такая игра только и может дать положительный результат. И они, проиграв первые две партии, выиграли остальные три.
Зал еще несколько мгновений немо дивился на освещенные квадраты игрового поля, на обнимавшихся игроков сборной Русских Равнин, и потом словно шторм обрушился на дворец спорта.
Филипп пожал горячую ладонь Гладышева, ответил на объятия друзей, потом его дружно оторвали от пола и несколько раз подкинули в воздух. А он, оглушенный поздравлениями, чувствуя в теле приятную тяжесть, посмотрел на второй ряд трибуны, поискал глазами Аларику, не нашел, и радость и удовлетворение его вдруг померкли, уступив место тоскливому ожесточению.
Расклеился от одного взгляда совершенно посторонней женщины! Чего ради я так разнервничался? Неужели остался какой-то след? И под слоем пепла дремлют угли догоревшего костра, как говорил поэт? Старая сказка… Я отрезал Аларику раз и навсегда, у нас две разных жизни… Что я знаю о ней? Она не одна, вот и все. И все! Хватит об этом… Я играл, кажется, неплохо. До стрессовой отдачи, до сих пор ноги ватные…
В коридоре Филиппа догнал Солинд, несколько шагов прошел рядом молча, потом сказал с неожиданной грустью:
– Ты играл сильно, Филипп! Я не знаю второго такого игрока ни в одной сборной Системы. А ведь ты способен на большее, я-то вижу.
Филипп сжал зубы.
– Но?.. Я отчетливо слышу "но".
Солинд остановился.
– Никакого "но" нет, просто… не забывай, что победы делают нас счастливей, а поражения - человечней. Древний тезис, но он и сейчас не устарел.- Тренер легонько подтолкнул Филиппа в спину.- Ты поймешь это позже. Ну, иди, потом поговорим.
Филипп не разобрался до конца в смысле намеков тренера, лишь гораздо позже он вспомнил это странное напутствие и понял его настоящий смысл. Теперь же он только кивнул и свернул в раздевалку. А у дверей все еще улыбающийся Гладышев подвел к нему троих.
– Это к тебе.
Рослый, длиннолицый мужчина в куртке "ночь" и черных брюках блеснул цепкими глазами, бросил коротко:
– Простите,- и протянул сильную руку.- Май Ребров.
Филипп только теперь узнал его - это был тренер сборной Земли по волейболу. И рядом - Аларика! Неужели он - ее муж?! Или мужем является второй ее спутник?
Ошеломление не сразу покинуло Филиппа, и он еще раз пережил мгновенное чувство утраты и зависти к незнакомым людям, знавшим Аларику, вероятно, ближе, и ему снова показалось, что не было между ними пяти лет времени и пространства, а был только странный сон, и стоит лишь тряхнуть головой - и Аларика засмеется и протянет руки…
Он уловил насмешливые искры в ее глазах, очнулся и назвал себя.
– Аларика, - подала руку девушка, тонко уловив его колебания.
Молодой спутник Реброва, на голову ниже его, только коротко наклонил соломенную голову:
– Леон.
Ребров взял Филиппа под локоть и отвел в сторону.
– Много говорить не буду, вы, наверно, уже догадываетесь, по какому поводу я пришел. Я знаю вас уже два года… да-да, не удивляйтесь, два года. Солинд мой друг, и потому я знаю все об игроках сборной Русских Равнин. Начинали вы…
– В "Буревестнике".
– Да, в "Буревестнике", потом вторая молодежная сборная континента, потом первая… Вы спортсмен настроения. Это плохо, это большой недостаток для спортсмена экстра-класса, каковым вы несомненно являетесь. И несмотря на этот недостаток, я приглашаю вас в сборную Земли. Во-первых, потому что когда пик формы совпадает у вас с пиком настроения - вы способны на великолепную отдачу. Во-вторых, верю - вдвоем мы сможем устранить ваш недостаток. Конечно, мое мнение еще не есть решение Земного спорткомитета, но и оно достаточно веско. У вас будет неделя отдыха, во вторник следующей недели прошу на тренировку.
– Но Валентин…- начал Филипп.
Ребров усмехнулся.
– Солинда я беру на себя. Он вырастил не одного выдающегося спортсмена, и это были люди во всех отношениях с большой буквы. Я верю в вас, иначе не было бы этого разговора. От вас зависит превратить мою веру в уверенность. Ну, до связи.
Ребров дружески стиснул плечо Филиппа, подмигнул и широким шагом вынес свое крепкое тело из теснины коридора. Филипп, опустив голову, постоял с минуту в задумчивости и не заметил, что Аларика оглянулась на повороте и окинула его не менее задумчивым взглядом.
Сзади послышались голоса, шаги - возвращались игроки, и он поспешил к своим.
– Я рад, что "прошел" Реброва,- сказал Гладышев, искоса посматривая на задумчивое лицо Филиппа.
Они стояли на верхней смотровой площадке спортивного комплекса, шпиль которого возносился на шестьсот метров над уровнем зеленого океана - над панорамой Москвы двадцать третьего века. Зеленые волны рощ, парков и заповедников не могли скрыть белых шатров, плоскостей и полированного пластика зданий, но с высоты бросалась в глаза сочная рассыпчатая зелень лесного массива. И лишь потом в этой зелени начинали сверкать жемчужины зданий.
"С решением проблемы транспорта исчезла и проблема городов",- вспомнил Филипп чью-то фразу, не слушая товарища. Посмотрел на недалекий тонкий силуэт Останкинской башни - музея телевидения двадцать первого века, и повернулся к Ивару.
– Мне почему-то жаль Солинда. Конечно, мы не уходим от него навсегда, но все же словно теряется что-то в душе…
– Ребров очень похож на Валентина.
– Разве? По-моему, они совсем разные. Солинд сухой, жесткий и шершавый, как ветер пустыни, а Ребров холоден и тверд, как северный камень.
– О, заговорил, как поэт. Они разнятся только внешне. У обоих одна общая черта, которая сближает их больше, чем сблизили бы родственные узы. Это их твердая уверенность в том, что доминанта человека - доброта. Именно поэтому они так требовательны к себе и другим.
У Гладышева пискнул зуммер личного видео. Он повернул руку браслетом вверх, из прозрачно-фиолетового глаза на черном квадратике приемника изображений возник тонкий лучик света, развернулся в плоскость и приобрел цвет и глубину. На друзей смотрело лицо жены Ивара.
– Я уже давно освободилась, Ив,- сказала она сердито.Игру твою не видела, можешь хвастаться, как тебе вздумается, но дома!
Гладышев виновато покосился на товарища.
– Я с Филиппом, Кира, буду через полчаса… Ты к нам, Филипп?
– Нет,- покачал головой Филипп.- Я к себе, надо кое-что обдумать до завтра.
– Надумаешь - будем рады, - сказала Кира, шутливо погрозила мужу пальцем, изображение растаяло.
– Я пошел? - сказал Гладышев.- Счастливо. Прилетай, если захочешь, будут гости, а ты был у нас всего два раза, это мало.
Он улыбнулся своей обычной доброй улыбкой и стал спускаться к лифту. Филипп остался стоять, рассеянно вертя в руках браслет своего видео. Потом вдруг сорвался с места:
– Ивар, подожди.
Они снова сошлись.
– Забыл спросить… Ты знаком с… ну, в общем, с Аларикой?
– Я знаком с двумя Алариками.
– С той, что была с Ребровым.
– А-а-а.- Гладышев лукаво прищурился.- Аларика Консолата. Это жена брата Реброва. Кстати, я удивлен ее присутствием на матче, насколько я знаю, она терпеть не может волейбола.
Я тоже знаю, подумал Филипп, но промолчал.
– Ее телекса я не знаю,- продолжал Гладышев,- но его знает, должно быть, Ребров. Дать тебе его телекс?
– Какой ты догадливый,- пробормотал Филипп.- А почему у нее фамилия другая, не Реброва?
– Сергей Ребров погиб два года назад при ликвидации аварии на подводной ферме. Консолата - девичья фамилия, она ее не меняла.
Филипп непонимающе уставился на Гладышева.
– Погиб?! Ребров погиб? Муж Аларики… Значит, сейчас она одна?
– Ну, этого я не знаю. Что, задело? Позвони ей.- Ивар засмеялся и помахал рукой.- Могу при случае познакомить. Ладно, до связи. Да, телекс Реброва: три единицы сорок семь тринадцать эс-бэ. Он живет где-то на Курилах, точного адреса, увы, не скажу.
Филипп постоял с минуту, щурясь на солнце, вздохнул глубоко, записал телекс на видео и тоже поспешил к лифту.
Поздним вечером он выключил в комнате освещение, походил из угла в угол в полной темноте, потом убрал стену и стал смотреть на бархатное одеяло неба, вспоминая однажды прочитанные строки:
В ночи небесную стреху
Термиты тьмы проели.
И видно звездную труху,
Что сыплется сквозь щели.
Мурари (санскрит.).
Вспомнился вдруг разговор с тренером, тогда он был еще во второй сборной Русских Равнин.
"Ты прекрасный конструктор, я слышал это от Травицкого,сказал Солинд.- Но ты еще более способный волейболист. Я далек от того, чтобы считать волейбол венцом спорта, как и Кирилл Травицкий в том, чтобы считать работу конструктора ТФ-аппаратуры вершиной творческой работы, но когда-нибудь тебе придется выбирать…"
– Выбирать, - вслух повторил Филипп.
Он не хотел выбирать. Хотел быть и конструктором, и игроком, спортсменом высшего класса, и не видел причин бросать ни то, ни другое занятие. Да, современный волейбол требовал таких нагрузок и отбирал столько времени, что многие из игроков могли заниматься только спортом и ничем иным; творческим, ищущим, но спортом. А Филиппа брала тоска, если он три дня кряду не надевал на голову эмкан и не "бросался" мыслью очертя голову в глубину очередной проблемы, испытывая при этом необъяснимое удовлетворение, снимающее любую физическую усталость и боль.
Выбирать… нет, это время еще не пришло, и дай бог, чтобы оно не пришло совсем. С другой стороны, Филипп понимал, что будь Травицкий или Солинд понастойчивей, то выбор мог бы уже совершиться, причем не в пользу предлагающего.
Филипп некоторое время любовался небом, вспоминал "самостоятельный" визит "зеркала" (чья же это все-таки шутка? Кажется, в глубоком детстве он уже встречал такую штуку, но тогда она не казалась таинственной - зеркало и есть зеркало, что в нем необычного для ребенка?), потом сел перед панелью домашнего координатора. Над фиолетовым глазом виома встала световая нить, развернулась в плоскость и приобрела глубину. Напротив возникла другая комната, почти такая же, как и у Филиппа: одна стена в ячеях кристаллобиблиотеки, у второй - стол, два кресла, из третьей выросла кровать, четвертая - сплошное окно в начинающееся утро.
Прямо перед Филиппом сидел Май Ребров и выжидательно смотрел на него, ничем не выражая своего удивления или нетерпения. Филипп почувствовал, что краснеет.
– Доброе утро.
– Добрый вечер.
– Извините, что беспокою… я, собственно…
– Хотите поделиться мыслями о прошедшем первенстве?
– Да… н-нет! Дайте мне, пожалуйста, телекс Аларики,бухнул Филипп напрямик.
Ребров продиктовал номер и снова посмотрел на молодого человека, все такой же ровный и спокойный, с плавными и точными движениями игрока в скейтборд.
– Все?
Филипп кивнул, и тотчас же виом стал белым, как молоко, Ребров выключил канал связи со своей стороны.
– Ф-фу! - выдохнул Филипп и с облегчением засмеялся.Кремень, а не человек! Ничем его не удивишь. Но и я нахал! Для чего мне ее телекс? Что я ей скажу? Рика, привет, как дела? Не забыла, как мы с тобой?.. Тьфу! Что она ответила бы на мой вопрос? Пять лет - и ни голоса ее, ни изображения, только все реже и реже, и злее - вскрики воспоминаний в сумбурных снах под утро, когда явь путается с бредом и тянет душу незаживший в подсознании шрам на памяти… Как отрезал! И уже два года она без мужа!.. Черт! Мне-то что за дело? Все было выяснено пять лет назад, срок достаточный, чтобы излечить любого. Но отчего вдруг барометр настроения повернул стрелку на деление "Ожидание"? Отчего так нестерпимо хочется увидеть ее, поговорить?..
Филипп поскреб щеку и набрал телекс Станислава Томаха. Это был единственный человек, с которым он мог позволить себе быть таким, какой он есть в собственных глазах, с которым можно было поделиться горем, радостью, сомнениями или тревогой.
Глава 2. СЕЗОН "ЗЕРКАЛЬНЫХ ПЕРЕВЕРТЫШЕЙ"
В три часа ночи Богданов встал из-за пульта вычислителя, снял с головы эмкан и кивнул Станиславу Томаху, сидевшему рядом в одних шортах.
– Порядок. Причина ошибки во втором ряду комплексного переменного. Рагимантас надеялся на свой гений математика и… даже автомат не успел бы пройти все этапы решения задачи за то время, что оставалось у него до взрыва.
– Я рад и не рад,- хрипло ответствовал Станислав, вставая и потягиваясь мускулистым атлетическим торсом.- Жаль, что так случилось, и хорошо, что бремя вины не ложится на работников Управления. Скверно, если аварии случаются вопреки всем принятым мерам, но уж совсем плохо, когда они случаются по вине спасателя. Может быть, поспим здесь? Все равно до утра кот наплакал…
– Нет.- Богданов накинул рубашку.- Жена будет волноваться. Я обещал, что буду сегодня… то есть, вчера вечером уже.
– Тогда и я пойду.
Станислав запросил диспетчера вычислительного центра, сообщил, что машина освободилась, и не успел выключить виом, как изображение в нем сменилось: открылась темная комната, внутри которой угадывалась раскрытая постель, а в светлом конусе передачи стоял хорошо сложенный молодой человек. Лицо у него было открытое, слегка скуластое, глаза дерзкие, карие, губы большие, но твердые. Портила это лицо только нерешительная полуулыбка.
– Простите, что так поздно,- быстро сказал молодой человек; это был Филипп.- Не помешал? Я искал Станислава, и мне дали этот телекс.
– Знакомьтесь,- повернулся Томах к Богданову.- Это Филипп Ромашин, конструктор ТФ-аппаратуры. Я говорил тебе о нем.
– Никита,- назвался Богданов, разглядывая Филиппа, подумал: красивый юноша, однако чего-то ему недостает… Уверенности, что ли? - Собственно, я удаляюсь,- продолжал он, надевая куртку и собираясь уходить,- а вы поговорите. В восемь ко мне, Слава.
– Если проснусь,- отозвался Томах.- Ну, что нового, Филипп? Что-то в последнее время я тебя редко вижу. Где пропадаешь? Ты, кажется, должен был играть на Континентальный кубок? Прости, не смог тебе позвонить…
Дальнейшего разговора Богданов не слышал. Выйдя из вычислительного центра, он вызвал пинасс и, чувствуя усталость во всем теле, сделал несколько упражнений дыхательного йога-тренинга. Усталость отступила.
Свет в парке был выключен, громада центра едва угадывалась на фоне ночного неба, но Богданов знал, как обманчива эта наружная спокойная неподвижность огромного здания, постоянно включенного в непрестанное тревожное бдение аварийно-спасательной службы, связанного незримой сетью с десятками станций, баз и патрулей УАСС ', с отделами одной из обширнейших - увы, но это так - служб человечества. Тем не менее миллиарды людей спокойны в своих поисках, стремлениях, экспериментах, рискованных действиях именно потому, что УАСС - действенная, оперативная и всюду успевающая служба, работа которой видна не всегда и не всем, но результативность не требует доказательств. Сколько же их, всматривающихся в черноту экранов, глубь виомов, зелень индикаторов на пультах, мчащихся в патрульных машинах над Землей, в пространстве, у всех освоенных планет? Сколько их, близких по мысли и сердцу людей?
Богданов запрокинул голову, окидывая взглядом серебристую вуаль Млечного Пути, пробормотал:
– Легион!..
Подошел пинасс, мигнул зрачком индикатора, открывая колпак.
Богданов сел, и тут же запищал зуммер видео на руке. Над браслетом встало облачко света и превратилось в тяжелую голову Керри Йоса, начальника отдела безопасности Управления аварийноспасательной службы. Богданов машинально отметил время - без десяти три ночи - перевел его не среднесолнечное. Получилось без десяти пять по ССВ. Не одному Станиславу звонят посреди ночи, мелькнула мысль. * УАСС - Управление аварийно-спасательной службы.
– Не спишь? - осведомился Йос скрипучим голосом.- Что-то я тебя плохо вижу. Где ты?
– Только что закончили со Славой цикл расчетов по аварии на сто третьем спутнике. Ты был прав - Рагимантас сделал ошибку, не дав сигнал на СПАС*. Ближайший оперативный когг мог успеть, но…
– Я говорил.
– А мы проверили. Я сейчас выбрался из ВЦ*, в парке нет света. Что случилось?
– Жми в Управление, сколько тебе надо времени?
– Минут двадцать пять, если срочно.
– У нас не бывает не срочно. Даю тебе сорок минут. Кстати, у тебя нет знакомого специалиста по ТФ-связи?
– Нет… впрочем, погоди,- Богданов вспомнил недавнее знакомство с Филиппом Ромашиным.- Есть один специалист, конструктор ТФ-аппаратуры.
– Годится. Хватай его, где бы он ни был, и тащи в Управление. Все.
Виом погас. Богданов немного посидел, чувствуя холодок тревоги, заползающий в сердце, потом вызвал сто семнадцатую комнату вычислительного центра, откуда только что вышел. К счастью, Станислав еще был там.
– Слава, тут такое дело: вызывает Керри, а что случилось, не говорит. Вероятно, что-то серьезное, иначе он не стал бы нас тревожить ночью. Еще ему нужен специалист по ТФ-связи. Твой Филипп хороший инженер?
– Он инженер-синектор*.
Богданов уважительно прищелкнул языком.
– Неплохо! Охарактеризуй его вкратце.
– Тридцать один год, мастер спорта по волейболу, холост. Родителей нет, погибли во время первой развед-контактерской экспедиции на Орилоух. Вот и все, если коротко. Могу добавить, что я его знаю с детства, жили в одном доме.
– Неплохо,- повторил Богданов.- Вызывай его немедленно, только не пугай. Где он живет?
– Живет-то он недалеко, в Басове, восьмой круг Москвы, минут десять лета до ближайшего метро, но неужели Керри не нашел специалистов в техническом секторе? * СПАС - станция приема аварийных сигналов. * ВЦ - вычислительный центр. * Синектор - специалист, владеющий "механизмами творчества". От слова "синектика" - сложение разнородных элементов в творчестве. Синекторы используют четыре вида аналогий: прямые аналогии типа "паутина - мост"; функциональные "кабель - лазерный луч"; фантастические типа "принцип работы - передача устройств потоком информации"; личностные аналогии, эмпатии.
– Не знаю, значит, не нашел. Дай координаты Управления твоему Филиппу и добирайся туда сам, сроку у тебя сорок минут, а я на минуту заскочу домой, предупрежу жену. Чует мое сердце, что освобожусь нескоро.
Богданов закрыл колпак, вскрыл запломбированную крышку спидометра ключом, имеющимся только у работников аварийноспасательной службы, и отключил ограничитель скорости. Пинасс задрал нос и со свистом пошел в небо. А в следующее мгновение Богданов увидел летящий навстречу, прямо ему в лоб, такой же каплевидный аппарат с алой мигалкой. Он успел врубить экстренное торможение (Какого лешего?! Ненормальный он, что ли, встречный киб-водитель?!) и растопырился в кресле, упираясь ногами в переднюю стенку, ожидая страшного лобового удара. Но ничего не произошло! Шедшая навстречу машина врезалась в пинасс неощутимо, как призрак, и растаяла, будто ее и не было. Зато богдановский пинасс оказался почему-то развернутым носом к парку.
– Что это было? - спросил Богданов у киб-водителя, вытирая вспотевший лоб.- Почему ты не затормозил?
– Не было приказа.
– А движущийся навстречу аппарат - не приказ?!
– Пространство впереди было свободно на глубину радарной видимости.
– Как это свободно?! А этот… "призрак"?
– Мы пересекли слой воздуха, отражающий все предметы, как зеркало. Шедший на нас аппарат был моим отражением.
Богданов посидел с минуту, растирая ушибленное колено, и скомандовал поворот. Чертовщина какая-то, подумал он уже спокойно. Или я плохо знаю физику атмосферы? Что-то не припомню, чтобы кто-то описывал явления "зеркального воздушного слоя". Придется запросить информарий физиков, некомпетентность для безопасника недопустима…
Богданов еще больше бы удивился, если бы узнал, что его часы с этого момента стали отставать от эталонов точного времени на пятьдесят минут.
Сопровождаемый Томахом, продолжая недоумевать по поводу неожиданного вызова, Филипп шагнул в дверь и остановился. Кабинет начальника отдела безопасности УАСС представлял собой в данную минуту поляну в глубине тропического леса. Сложно и сильно пахло зеленью, тиной, цветами и еще чем-то терпким и незнакомым, но дышалось легко и свободно, совсем не так, как в настоящем тропическом лесу.
Томах смело двинулся через всю "поляну" к группе людей, обступивших какой-то прозрачно-хрустальный шар. Филипп не решился идти за ним, хотя все это тропичекое великолепие было иллюзией, созданной аппаратурой видеопласта.
Один из стоящих у шара обернулся, тотчас же лес вокруг исчез, а за ним и половина людей, из которых осталось трое; появилась обстановка кабинета: гнутые янтарные стены, с искрами в глубине, висящий над черной бездной пола пульт видеоселектора, прозрачный шар с роем золотых пчел внутри, семь кресел у стола.
– Проходите,- сказал хозяин кабинета, на виске которого иногда словно сам собой шевелился розоватый, едва заметный косой шрам.
Филипп, испытывая неловкость, прошел вслед за Томахом и сел рядом. Пока Керри Йос разговаривал с кем-то по виому, он исподволь осмотрел кабинет, шар, гадая, что это за устройство, и, осваиваясь со своим новым положением, стал изучать руководителя одного из самых легендарных отделов Управления аварийно-спасательной службы.
Керри Йос ничем особым не выделялся среди других - таково было первое впечатление. Был он невысок, с плечами разной высоты; лицо тяжелое, с массивным подбородком, близко посаженными не то серыми, не то карими глазами; нос картошкой, прямые губы. Красавцем его не назовешь, подумал Филипп, и кого-то он мне напоминает…
Станислав очевидно понял его состояние, хмыкнул, наклонился к уху соседа, которого Филипп видел впервые. Тот еле заметно улыбнулся и неожиданно подмигнул Филиппу, отчего конструктор снова почувствовал себя не в своей тарелке: как-никак в отдел безопасности его приглашали в первый раз.
Керри Йос закончил разговор и выжидательно посмотрел на присутствующих.
– А где Никита? Слава, разве он был не с тобой?
– Он ушел раньше, потом позвонил из кабины такси. Собирался на минуту заскочить домой…
– Понятно, подождем минуту. А пока давайте знакомиться. Меня зовут Керри, я начальник отдела безопасности.
– Это Филипп Ромашин,- представил Филиппа Томах.- С ним мы знакомы давно, практически с детства.
– Тектуманидзе,- представился улыбчивый сосед Томаха; судя по загару и чертам лица - грузин.
– Бассард, - коротко представился четвертый незнакомец.
– Филипп - конструктор ТФ-аппаратуры и мастер спорта по волейболу планетарного класса,- добавил Томах.
– Неплохо,- с уважением сказал Керри Йос,- весьма неплохо. У нас будет время познакомиться поближе. Где же все-таки Никита? - он наклонился к столу и вытащил из него бутон микрофона.- Андр, созвонись с Богдановым…
– Не надо,- раздался с порога голос заместителя начальника отдела.- Товарищи, со мной произошла любопытная история.Никита прошел к столу.
Теперь Филипп мог разглядеть его лучше, чем давеча во время знакомства. Замначальника отдела был худощав, среднего роста, с неторопливыми движениями, полной уравновешенностью мимики и жестов, и с пронзительными глазами ясновидца. И голос у него был глубокий и хорошо поставленный, воспитанный.
Богданов закончил рассказ о "столкновении" с "зеркалом", и Филипп тут же вспомнил свое недавнее приключение. Но рассказать об этом постеснялся.
– Все ясно, - сказал Керри Йос,- и не такое бывает с безопасником ночью. Но я не понял, почему ты задержался.
– Как задержался? - удивился Богданов.- Я был в пути всего двадцать минут, причем включая крюк домой.
– Да? - в свою очередь удивился начальник отдела.- А где ты был еще пятьдесят минут?
– Пятьдесят минут? - Никита поднял руку с браслетом видео, вызвал отсчет времени и показал присутствующим.- Путаете вы что-то, друзья, вот, пожалуйста, двенадцать минут четвертого.
Керри Йос включил комнатный отсчет, киб-секретарь сообщил:
– Поясное время четыре часа две минуты сорок секунд.
Богданов побледнел.
– Чепуха какая-то!
– И я так думаю,- сухо сказал Йос.- Если это неизвестное науке явление, то его назовут твоим именем. Найдешь причину задержки - доложишь. Это действительно странно. Но к делу. Вызвал я вас вот по какой причине: три дня назад к системе звезды Садальмелек был послан транспорт с грузом. На финише транспорт не появился.
В комнате стало совсем тихо.
– Второй случай,- тихо обронил взявший себя в руки Богданов.
– Верно, второй, но главное - оба произошли в диаметрально противоположных точках пространства. Вы помните первый случай - не прошел ТФ-посыл к гамме Суинберна. Средний радиус стационарной ТФ-связи пятьдесят парсеков. До Садальмелека - сто десять. Первая и вторая промежуточные станции просигнализировали, что груз прошел нормально, но на финише не появился. То же было и в случае посыла к системе Суинберна: до гаммы Суинберна сто восемьдесят парсеков, все три промежуточных передатчика дали "добро" и… груз к месту назначения не прибыл!
– Может быть, транспортники сорвались с трассы? - спросил Бассард, шевеля косматыми бровями.- Ведь был случай лет пять назад…
– Нет,- покачал головой Филипп.- В результате срыва летят и сами ретрансляторы - взрываются генераторы поля. Здесь же у вас станции отработали нормально…- Он прервал речь и недоверчиво посмотрел на Керри.- Но это же нонсенс! Для приема ТФпередачи нужен, как минимум, ТФ-приемник. Иного просто не может быть!
– Да? - холодно бросил Йос.- Тогда где-то существуют ТФприемники, установленные…- он помолчал,- установленные не людьми.
Наступила тишина. Ее через минуту нарушил Богданов:
– Накладок нет?
Керри Йос, чуть прищурясь, покосился на него.
– Технический сектор, в отличие от нашего, ошибается редко. Эксперты перерыли все ТФ-станции в контролируемой нами области космоса - грузы исчезли бесследно. Но если верить словам Ромашина…- начальник отдела запнулся.- Простите, Филипп, я оговорился, просто неудачный оборот речи. Я хотел сказать, исходя из вашей информации, следует сделать вывод, что грузы ушли к чужим станциям.
– Теперь понятно,- Богданов переглянулся с Томахом.- Значит, мы вышли на передовые посты чужой цивилизации, так?
– Это вам и предстоит выяснить,- сказал Керри Йос, и было в обыденности его тона нечто такое, отчего Филипп ощутил в душе тревогу и неуверенность. До него только теперь дошел смысл слов "чужая цивилизация".
– Мы пригласили вас, Филипп, вот почему,- продолжал начальник отдела.- Эксперты сектора сейчас все в разъездах, а вы опытный специалист по ТФ-связи. Не могли бы вы помочь нам? Придется, конечно, на некоторое время покинуть Землю.
Филипп не удивился вопросу, он ждал его, и все же ответить сразу было трудно, мысли разбежались.
– Вы знаете… в общем-то, специалист я… вот если начальник бюро Травицкий…
– К сожалению, времени на переговоры у нас нет, да и не молод Кирилл Травицкий, такие беспокойные путешествия ему не по плечу. У вас есть иные причины для отказа?
– Да… н-нет, причин, собственно… тренировки в сборной, разве что,- забормотал Филипп, ненавидя себя за растерянность.- Я приглашен в сборную Земли, и тренер будет недоволен… если это надолго.
– Тренера я беру на себя,- сказал Томах.- Из формы ты не выйдешь, ручаюсь. Кстати, а насколько действительно рассчитана командировка?
– На неделю,- подумав, сказал жизнерадостный Тектуманидзе.- Может быть, на две, максимум, на три.
– Вполне определенно,- усмехнулся Томах.- Плюс-минус год.
– Согласны? - Керри Йос остался серьезным и спокойным, и Филипп вдруг понял, кого он напоминает, вернее, откуда в нем иногда мелькают знакомые черты: сдержанность, спокойствие, готовность к действию, быстрота оценки собеседника, внутренняя убежденность и сила. Эти черты были присущи и Томаху, и Богданову, и, наверное, всем работникам аварийно-спасательной службы, и отражали они не случайное явление, а доминанту характера, состояние души и тела.
– Согласен, - сказал Филипп хрипло.
– Спасибо. Тогда - завтрак, сборы, и в дорогу. Слава, побеспокойся обо всем необходимом. Старт "Тиртханкара" через три с половиной часа.
– Пошли,- будничным тоном сказал Томах и встал. Ему было не привыкать.
Они вышли, зажмурились от смены освещения: коридор был залит ярким солнечным светом.
– Слава,- сказал Филипп,- а зачем такая спешка? Подождали бы экспертов из технического сектора и спокойно занялись проверкой этих ваших ТФ-ретрансляторов.
– А чужая цивилизация? - напомнил Томах.- Мы открыли пока всего одну цивилизацию, исследовав двести сорок звезд, цивилизацию Орилоуха, да и та оказалась негуманоидной, отказавшейся от исследования космоса. А здесь, похоже, она, по крайней мере, не уступает нашей в темпах освоения Галактики! Понял? Нам нельзя не спешить.
– Да-а, работа у тебя - не позавидуешь! Добровольцы - шаг вперед! Так? А кто такой Бассард?
– Что, не понравился?
– Как тебе сказать… угрюмый он какой-то, непропорциональный и недоброжелательный.
– В наблюдательности тебе не откажешь. Генри Бассард - начальник второго сектора УАСС, того самого, который отвечает за безопасность системы Садальмелека и всего созвездия Водолея: я имею в виду - безопасность исследователей. Ну, бог с ним, со вторым сектором, тебе еще представится случай познакомиться с Бассардом поближе. Я заметил твою мину, когда ты оценивал нашего Керри. Как он-то тебе показался?
Они вышли под прозрачный купол центрального метро Управления, где располагалось более двухсот кабин мгновенного масстранспорта.
Станислав нашел свободную и посторонился:
– Входи. Ну так как? - повторил он вопрос.
– Вполне нормальный… я хотел сказать, обыкновенный.Филипп вошел в светлую; с белыми "мраморными" стенами кабину. Станислав с некоторым трудом втиснулся следом: оба были широкоплечие, мускулистые, хотя Филипп весь - порыв, движение, а Станислав - невозмутимое "хищное" ожидание.
– Нормальный! - фыркнул Томах. - Обыкновенный! Он просидел на Орилоухе почти три года после той злополучной разведконтактерской экспедиции, во время которой погибли твои родители. Именно после этого случая и организовали в УАСС отдел "слепого контакта", страхующий работу специалистов Института внеземных Культур. Керри был первым начальником ОСК.
Станислав рассказывал что-то еще, но Филипп его не слышал. Он вспоминал, как домой к ним пришла целая делегация работников Управления и Комиссии по контактам, чтобы сообщить о гибели отца и матери, и как он не поверил, и что было потом, в кошмаре пустых комнат… Грозный Орилоух, планета, физически почти тождественная Венере: океанов нет, плотность атмосферы "на дне" равна половине плотности воды, температура - плюс пятьсот градусов по Цельсию. И странная небиологическая "цивилизация жидких кристаллоподобных форм", разум, отказывающийся от любых контактов с другими разумными существами и без всяких объяснений уничтожающий гостей… Первая открытая вне Земли цивилизация… А Керри Йос провел в этом аду три года!..
– Да-а,- занемевшими губами произнес Филипп.- Три года на Орилоухе - это много!.. Куда теперь?
Томах пожалел, что затеял разговор об Орилоухе.
– В кафе, знаю одно приятное местечко. Я, например, голоден. После завтрака будет время попрощаться. Тебе есть с кем?
– Не знаю,- пробормотал Филипп, вспоминая вдруг улыбку Аларики.- Разве что с Травицким?
Станислав набрал код выхода, ткнул пальцем в квадрат пуска, и их швырнуло в солнечный свет.
Керри Йос подвел Богданова к хрустальному шару, что-то щелкнуло, и внутренность шара наполнилась светом и жизнью. Это была объемная и почти масштабная модель второй спирали Галактики, так называемый Рукав Стрельца, в который входила и звезда-карлик Солнце.
– Есть еще одна проблема,- сказал Йос.- Более тревожная, чем остальные. Система Золотоволосой, планета Рыцарь…
– Орилоух на радиоязыке аборигенов, - уточнил Бассард.
– Да, Орилоух, мы тоже все чаще употребляем это название. Над планетой вращаются две наши орбитальные станции, одна обитаемая, вторая резервная, законсервированная. Вчера оттуда пришел сигнал: резервная станция вскрыта, кто-то ее посетил.
– Ого! - сказал Тектуманидзе.- Интересно. Неужели орилоуны?
– Исключено.
– Тогда кто-то из персонала рабочей станции.
– Тоже исключено. Раз в полгода на станцию отправляется смена техников для проведения профилактических работ, эта смена и обнаружила следы чьего-то присутствия. Защита станции не пробита, продолжает работать, но следы тем не менее есть.
– Насколько я помню, у этих станций многослойная изоляция плюс ТФ-экран.
Керри молча нашел звезду, о которой они говорили, тронул в этом месте прозрачный шар кончиком щупа: шар отозвался тихим звоном.
– Но сквозь ТФ-экран не может проникнуть ни одно материальное тело!
– Мы не можем! - мрачно, с нажимом сказал Керри Йос.- Мы. А они, значит, могут.
– Кто они? Не орилоуны же в самом деле.
– Все эти сообщения нуждаются в проверке,- веско сказал Бассард.- Лично я сомневаюсь в их истинности. Наследить на станции могли и сами техники еще в прошлое посещение.
– Сто сорок три парсека,- пробормотал Керри Йос.- До Садальмелека сто десять, до гаммы Суинберна сто сорок три. И все три звезды в разных секторах, и все три - на границе исследованной нами зоны. О чем это говорит?
– Не знаю, - помолчав, сказал Богданов.
– И я пока не знаю. А если не знает отдел безопасности…
– Значит, надо объявлять "Шторм" по Управлению!
– Ну, "Шторм" не "Шторм", а хотя бы степень АА: готовность службам наблюдения за пространством, усиление патрульного обеспечения, косморазведке перейти на форму "Экстра".
– Не рано ли? - Бассард скептически поджал губы.- Вы представляете последствия тревоги?
Они посмотрели друг на друга, четыре специалиста, знающие цену неожиданностям.
– Ну, Керри, что ты, право…- позволил себе улыбнуться Тектуманидзе.- Нас же двадцать миллиардов!
– Успокоил,- грустно усмехнулся начальник отдела.- Действительно нас двадцать миллиардов, из них восемнадцать на Земле и в Системе, остальные у других звезд. И я подумал: а не много ли это для других звезд?
Бассард задвигал своими бровями Карабаса-Барабаса из детской сказки.
– Что ты этим хочешь сказать?
Керри посмотрел на браслет видео, в квадратике которого проступили цифры времени, и медленно проговорил:
– Сапиенти сат*…
"Тиртханкар", дежурный спейсер УАСС - километровый цилиндр, увенчанный чудовищной гребенкой генераторов разгона, вышел из собственного ТФ-коридора в мегаметре от дрейфующей в свободном пространстве ретрансляционной ТФ-станции. До ближайшей звезды было немногим меньше семи парсеков, мизерность плотности космического звездного поля ощущалась здесь с особенной остротой, поэтому казалось, что станция давным-давно заброшена и не функционирует - уж очень неэффектно выглядела она на фоне звездной пыли Батыевой дороги, как звали Млечный Путь древние монголы. Именно с этой станции и ушел в неизвестном направлении транспорт с грузом, перед тем как спохватившиеся диспетчеры на Истории, второй планете Садальмелека, куда направлялся груз, растерянно докладывали Земле, что к Садальмелеку пришло только волновое эхо передачи, а сам груз исчез в неизвестности.
Станция была автоматической, точно такой же, как и все промежуточные ретрасляторы, усиливающие стационарный ТФ-тоннель между станциями метро Солнечной Системы и планет у других звезд. Обслуживающий персонал появлялся здесь раз в два года для профилактических осмотров силовых агрегатов и настройки дубль-систем. Но сейчас на ней не было ни одной живой души. Состояла она из двухкилометрового диаметра колец, соединённых тремя спицами изоляторов и создающих между собой приемнопередающий объем. Кольца были сделаны из металла и опутаны спиралями эмиттеров, окутанных в свою очередь "шубой" нежного голубоватого сияния.
Прибывших в первую очередь интересовали не силовые конструкции, а отсеки управления, прилепившиеся к кольцам и напоминающие драгоценные камни на перстнях.
Филиппу, как специалисту, было интересно бродить в лабиринтах энерголовушек и антенн, запрятанных в телах колец, сравнивать инженерные решения конструкторов Земли почти двадцатилетней давности с современными. Вместе с ним бродил по станции и Богданов, задавая иногда такие дельные вопросы, что Филипп только диву давался и однажды даже спросил, не работал ли инспектор когда-нибудь в Институте ТФ-связи.
– Не пришлось,- с улыбкой, смягчавшей пронзительный огонь в глазах, ответил Богданов.- Но я всегда интересовался * Sapienti sat - умный поймет (лат.). ТФ-теориеи и ее воплощением в действительность. Потому что от ТФ-транспорта - один шаг до перемещения в пространстве усилием мысли, а это моя мечта.
– Почему? - удивился Филипп.
– Тогда сама собой отомрет спасательная служба, каждый из нас сможет прийти на помощь другому, как бы далеко тот ни находился. Правда, тут возникает еще одна проблема - проблема мысленного общения, парасвязи. Причем проблема не физическая, а морально-этическая. Мысленный контроль над мгновенным перемещением в пространстве: установить можно, а воспринимать чужую боль, страх, беду мы пока не научились.
– Для этого надо все время ощущать людей рядом, мысленно ощущать, эмоционально, видеть их пси-сферу, желания и стремления. По-моему, это уже иные качества, другая энергетика тела, физические характеристики. Останется ли тогда от человека что-нибудь человеческое?
– Останется,- развеселился Богданов.- Доброта и стремление к совершенству. Разве не так?
На осмотр станции ушло два условных дня, хотя Филиппу помогала бригада инженеров спейсера под началом Станислава Томаха. К концу этого срока Филипп проникся к Богданову симпатией и уважением, малоразговорчивый и противоречиво-спокойный - по оценке Филиппа - заместитель начальника отдела безопасности оказался не только знающим дело специалистом и остроумным собеседником, но и тактичным и сдержанным человеком, в чем сказалась двойственность его натуры. По виду, мгновенной, реакции на любой жест и беспокойному блеску глаз, он должен был быть очень подвижным, нервным, суетливым человеком, на самом же деле богдановская выдержка даже вошла в поговорку, такого самообладания не было у железного Томаха, и это изумляло Филиппа и заставляло самого относиться к себе жестче, требовательней.
Отсек управления "левым" кольцом ретранслятора, как назвал его Томах, или "входом' резонатора", как он назывался в паспорте, прятался под прозрачным куполом, способным выдержать ядерный взрыв, три одинаковых помещения с тремя совершенно одинаковыми компьютерами, координирующими работу оборудования станции. Два из них были дублирующими, но включенными постоянно в параллель с основным во избежание срыва канала.
При первом осмотре аппаратуры Филипп вдруг обратил внимание на панель терминала обратной связи, установленную специально для профилактического контроля работы компьютера: в рабочем режиме терминал был без надобности. Прямо над сенсором включения пульсировала необычайно красивая звезда, изменяющая со временем, спектр излучения: три вспышки рубинового света, три оранжевого, три желтого, потом зеленого, голубого, фиолетового, - и снова вся серия с начала… Озадаченный Филипп полюбовался чистыми переливами света и включил информ эксплуатации, однако в описании аппаратуры отсека не нашлось упоминания об индикаторе со сменой спектра. Судя по ответу информа, такая индикация не применялась на ретрансляторах вообще. Но "звезда" продолжала отсчитывать вспышки как ни в чем не бывало, а главное, что источником света, как выяснилось, был просто участок панели, не имеющий подвода питания!
Филипп облазил весь терминал, сделал анализ материала панели и вынужден был сдаться: все параметры компьютера были в пределах нормы, а материал светящегося участка ничем не отличался от соседних. "Звезда" словно смеялась над ним, совершенно безобидная на вид, преобразившая панель в деталь от декораций сказки.
Может быть, это новейшая доработка оборудования? - пришла мысль. Но доработчики обязаны были оставить запись о реконструкции. Забыли? Маловероятно, хотя и не исключено. Что же это такое?
Ничего не придумав, Филипп поделился открытием с Богдановым, который отреагировал совершенно спокойно.
– Ну и что? - сказал он. - Вернемся и спросим у обслуги ретрансляторов, не копались ли здесь доработчики. Нам важнее другое: узнать причину срыва груза.
На самом деле Богданов был очень и очень встревожен, но поделился своей тревогой только с Тектуманидзе.
Вечером второго дня, возвращаясь из очередной вылазки с Богдановым на станцию, Филипп, повинуясь больше инстинкту, чем сознательному решению, завернул вдруг в небольшой зал отдыха спейсера, откуда по коридору просачивались звуки музыки. Кто-то, вероятно, забыл закрыть дверь, и Филипп, прежде чем войти, с минуту размышлял, что потянуло его сюда.
В зале царил красноватый полумрак, и был он пуст, лишь в дальнем углу, где мерцал созданный видеопластом костер, кто-то сидел за столиком, уронив голову на скрещенные пальцм рук.
Музыка стихла. Сидевший поднял руку, пошевелил пальцами - зазвучала новая мелодия, Филипп вздрогнул. Это была старинная атония "Знак беды", мелодия полузабытых лет, напоминавшая о горечи утрат. Она всегда вызывала у Филиппа лирически-грустное настроение, а что такое настроение, как не климат сердца? И климат сердца у Филиппа после разрыва с Аларикой долго носил дождливый характер.
Откуда же здесь эта мелодия?
Душу защемило так, что Филипп прикусил губу, бездумно глядя на трепет оранжевых языков пламени. Музыка продолжала свое нежное, тающее журчание.
Человек за столом встал и растворился во мраке. Но Филипп вдруг с суеверным страхом понял - женщина! Он не верил ни в совпадение, ни в мистику, ни в предчувствия, но в этот раз ощутил в себе такой властный зов сердца, что, не раздумывая, шагнул в зал.
Женщина стояла у громадного черного провала в стене - один из внешних виомов был включен в направлении на южный галактический. полюс - стояла, будто падая в абсолютную черноту пространства; взгляд невольно начинал искать искры света в этой темноте и не находил.
Филипп подошел, мучимый сомнениями, остановился, глядя на абрис женской фигуры. Женщина повернула голову… Он не ошибся, это была Аларика.
– Это ты,- сказала она низким спокойным голосом, будто они расстались час назад, будто не разделял их океан времени глубиной в пять лет, и неизвестности, и почти угасшей боли потери. Почти?..- Не думала, что встречу тебя среди безопасников.
– Я всего лишь эксперт по ТФ-аппаратуре, и то временно.Голос у него оказался таким же спокойным, и он усмехнулся про себя: в глубинах памяти шевельнулась надежда, но это была такая эфемерная ее тень, что здравый смысл легко расправился с нею. И все же… не умерла в душе память рук, память губ, память тела… Память голоса, движения, мысли… и память сердца… "О, память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной…" - всплыли вдруг строки. Чьи? Впрочем, какая разница? Случайные встречи только подчеркивают закономерность разлуки…
– Я тоже не ожидал встретить тебя на спейсере.
– Я по-прежнему врач-универсалист скорой помощи УАСС, хотя работаю в этом амплуа мало, практически один раз в месяц, дежурным врачом. Так получилось, что это мое дежурство совпало с экспедицией "Тиртханкара".
– Почему же я не видел тебя со времени старта?
– Была занята… хотя вру. Просто не.хотела, чтобы ты меня видел.
– Что же изменилось сегодня? На спейсере этого типа можно прожить год и не встретиться.
Аларика отвернулась к виому. Танцующее, неумирающее пламя искусственного костра делало ее профиль загадочным, как изваяние древней богини.
– Мне рассказал о тебе друг моего мужа Никита Богданов. А я захотела проверить.
– Богданов? Друг мужа? - вопрос прозвучал недостаточно естественно и спокойно. Он приказал себе быть посдержанней, но в грудь снова плеснуло волной грусти, и Филипп вдруг представил Аларику в объятиях мужа - абстрактной фигуры, смахивающей на Мая Реброва. Это отрезвило.
– Да, некоторое время они работали вместе.- Аларика осталась спокойной и ровной.- Он ведь тоже был спасателем, хотя и не безопасником. А ты все там же?
Темнота скрыла запылавшие щеки Филиппа. Вопрос прозвучал, как незаслуженная пощечина. Грусть окончательно прошла, появилась злость.
– Все там же,- подтвердил он почти весело.- И по-прежнему играю в волейбол, как ты сама могла убедиться. Я спортсмен настроения, как отметил Ребров, я обидчив и самолюбив, и не осуждаю себя за это. Каждый из нас пять лет назад решал по-своему: в силу эмоций - я, в силу неведомого мне расчета - ты…
– Я…- повторила она задумчиво.- Тебе не кажется, что ты довольно часто употребляешь местоимение "я"?
– Может быть, но мы не об этом. Ты мне тогда ясно сказала, что "спорт - это несерьезно, это на год, на два, пока ты молод и неопытен и на вершине успеха… Неверно! Моя вершина еще впереди, и с высоты пяти лет, пока мы не виделись, я могу только повторить свои слова: волейбол, спорт - это на всю жизнь! Потому что большой спорт всегда приносил радость людям, и тем, кто им занимался, и тем, кто просто "болел". Потому что в каждом из нас живет дух соревнования, а для меня волейбол - не просто игра для себя и для зрителей, это в первую очередь школа жизни, где есть все: радость победы и горечь поражения, ярость атаки и гнев ошибки, и напряжение мысли, и действие, в котором ты выкладываешься весь до конца! - Филипп выдохся и остановился.- Впрочем, прости, я как всегда увлекаюсь, в этом я не изменился.
Она молчала, вспоминая, как впервые встретила Сергея Реброва.
В тот вечер Филипп на свою беду пригласил ее на встречу с друзьями - был праздник Отмены Границ, он обещал познакомить ее с легендарными безопасниками, асами аварийно-спасательной службы. Торжество было в разгаре, после фейерверка они заполнили веселым шумом один из старинных банкетных залов Москвы, Филипп на минуту оставил ее одну - заметил кого-то из знакомых, и в это время в зал вошел Ребров.
Он не был ни особенно широкоплечим среди этих сильных парней, ни особенно красивым, ни особенно значительным, и все же она мгновенно выделила его из толпы, так и не поняв в тот момент, чем же он заставил обратить на себя внимание. Лишь потом, через несколько дней, после двух встреч с ним - он тогда тоже заметил ее сразу,- она поняла: Сергей Ребров был целеустремлен и уравновешен во всех отношениях. Такого самообладания, как у него, твердых убеждений, принципов и уверенности в себе Аларика не встречала ни у кого из своих прежних знакомых, и это решило ее судьбу, а заодно и судьбу Филиппа…
– Прощай,- сказал Филипп, делая шаг к двери.- Спокойной ночи.
– Постой.- Она подошла к столику, костер погас, вспыхнул белый свет. Щурясь от смены освещения, они разглядывали друг друга. Конечно же, пять лет наложили отпечаток: он стал мужественнее, сильнее, хотя губы все еще хранили тень нерешительности или безволия; она - чуть полнее, женственнее… красивее ли? Как это выразить словами? Мы четко знаем, что такое уродство, а что такое красота?.. В памяти всплыли строки, прочитанные когда-то Станиславом на дне рождения Аларики:
А если так, то что есть красота?
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?*
Слава умеет выбирать четверостишие, выражающее душу поэта, подумал Филипп. Стихи стары, как мир, а воспринимаются, как откровение…
– До свидания,- уже свободней произнес он.- Ты мне очень помогла сегодня, спасибо. Ты еще что-то хочешь сказать?
– Хорошо, если я ошибаюсь.- В глазах Аларики мелькнули упрямые огоньки.- Но и ты в одном ошибся. Пять лет назад я решила не в силу расчета, а в силу любви. Я любила Сергея.
Филипп несколько мгновений смотрел ей в глаза, поклонился и вышел, унося в душе все то, что она высказала взглядом, породившее смятение и бурю эмоций. Ему очень хотелось остаться, но прежде надо было разобраться в себе, в своих желаниях, иначе можно было наломать дров… В том, что Аларика любила своего мужа, сомневаться не приходилось. И эта ее сожалеющая усмешка - "ты все там же"? Филипп снова почувствовал прилив обидной горечи, но ему, как ни странно, стало легче. Аларика изменилась, но изменился и он…
На третий день Филипп наконец систематизировав свои соображения и решил выложить их руководству экспедиций.
Экспедиционный зал спейсера был небольшой, но благодаря видеопласту создавалась иллюзия громадного ледяного грота, со стен которого брызгали снопы разноцветных лучей.
– Не люблю экзотики,- проворчал Томах, по молчаливому согласию Богданова выключая видеопласт. Грот исчез, одна за другой видео стены открывались в пространство, пока освещенный квадрат пола с креслами, столом, пультом селектора не оказался, висящим в пустоте. * Н. Заболоцкий.
Серебристый шлейф Млечного Пути искрился мириадами алмазных игл, глубина космоса раскрылась так, что казалось - ты падаешь, падаешь, падаешь в засасывающую бездну, где ожидает тебя приглушенное бормотание Дороги Душ, неторопливое, но вечное течение Серебряной Реки* и бесконечность…
Филипп с усилием оторвал взгляд от пристального ока какой-то далекой зеленой звезды и повернулся к спасателям.
– Автоматика станции в полном порядке,- начал он, ощущая необычную робость и волнение: в качестве эксперта ему еще не приходилось выступать, да и обстрел пяти пар глаз, принадлежавших суровым и требовательным людям, был непривычен. - Это, наверное, и не подлежало сомнению, надежность ретрансляторов подобного типа практически равна единице. Чтобы изменить параметры хотя бы одной цепи, необходимо взорвать всю станцию, а это далеко не просто. Станция работает нормально, во всяком случае, наши депеши Земля получает, как и.мы ответы оттуда. Необходим эксперимент с передачей груза на Садальмелек, только тогда можно будет с уверенностью сказать об эффективности линии. Вот, пожалуй, и все у меня.
– Вывод ясен,- сказал начальник экспедиции Шалва Тектуманидзе. Одетый в просторную белую рубаху со шнуровкой - компенсационный костюм спасателя он почему-то не любил, хотя тот был удобен и рассчитан на все случаи жизни,- сухой, жилистый, прокаленный солнцем, черноусый и чернобровый, он выглядел гостем, странником, гусляром, случайно забредшим в хижину, но оказавшимся в технически совершенном дворце. Филипп мысленно повесил ему Через плечо холщовую суму и гусли, дал в руки посох и усмехнулся про себя,-так великолепно начальник экспедиции вписывался в образ гусляра.
– Но позвольте вопрос,- продолжал Тектуманидзе,- можно ли запеленговать приемную станцию, если при передаче груз снова сорвется с трассы Садальмелека?
– Нет,- подумав, ответил Филипп.- Во время возбуждения ТФ-поля при передаче любого сообщения или груза в пространстве образуется волновое эхо, но тут мы сталкиваемся сразу с двумя нерешенными проблемами. Первая - принцип неопределенности: чем длиннее и качественнее передача, тем эхо слабее и больше ошибка в определении координат передатчика. Вторая - аппаратуры для точной пеленгации ТФ-передач не существует, до сих пор она была не нужна. Обычный ТФ-приемник, как и корабельные трассеры, не годится. Дело в том, что ТФ-поле - это не физическое поле в нашем понимании, а свойство пространства, отражающее топологические особенности вакуума… * Названия, которые давали астрономы древности Млечному Пути.
Филипп замолчал, интуитивно поняв, что объяснения его излишни; хотя его продолжали слушать, по едва уловимым признакам можно было понять - людей занимало другое.
– Еще вопрос,- вмешался Томах.- Небезопасен ли эксперимент для работников конечных станций на Земле и на Истории?
– Гарантии дать, конечно, трудно, но конструкторы давно ушли от техники безопасности к созданию безопасной техники. При малейшей угрозе жизни людей сработают автоматы защиты.
– Сказано неплохо,- проворчал кто-то из команды спейсера,- но тем не менее случаются аварии и с безопасной техникой.
Филипп пожал плечами и промолчал.
Совещание закончилось. Через несколько часов провели экспериментальный запуск груза с Земли на Историю. Груз - генераторы кислорода - прошел спокойно, без всяких эксцессов. Несколько часов подряд Филипп с помощью бортинженеров спейсера "гонял", трассу между" Землей и станцией: канал ТФ-передачи в обе стороны работал безукоризненно, как и между станцией и Историей.
– Отсутствие результата - тоже результат,- утешил Томах Богданова, когда усталые они вернулись на корабль.
– Но первый груз исчез,- Произнес тот отсутствующим тоном.- Куда? Кто его принял?
– Кто-нибудь принял. Надо просто обследовать все звезды этой области в радиусе пятидесяти парсеков - это предел для прямой ТФ-связи на тех частотах, которые мы используем.
– Гениально! В радиусе пятидесяти парсеков тысячи звезд!
– Ну что ж,- не сдавался Станислав,- тогда мы пошлем сообщение по всей Галактике - верните, мол, наши грузы!
Богданов невольно улыбнулся.
– Разве что.
– Я пошутил.
– А я нет. Идея неплохая. Кстати, от всего вашего копания на станции у меня осталось нехорошее чувство, будто мы что-то упустили из виду.
– Не из-за тайны ли "звезды Ромашина"? Ведь мы так и не установили, что это такое и по какой причине возникло. Знаем только, что доработчики здесь ни при чем.
– Может быть, есть смысл еще раз замерить параметры среды в этой точке? Но будет ли результат?
Томах пожал плечами.
– Филипп замерял, я, ты тоже. Конечно, придется проверить еще раз, что нам остается? Твое мнение о Филиппе?
– Хороший парень. Правда, выдержки маловато, да и вяловатый он не по возрасту, но это дело поправимое, со временем из него мог бы получиться…
– Ну-ну, договаривай.
– Что договаривать? Я ведь тебя знаю, неспроста ты заостряешь на нем внимание, нет?
– Да.- Томах остался серьезным.- Выдержка - это наживное, и вялость жизненной позиции - дело поправимое. По моему мнению, он находка для службы, только не знает об этом. Что скажешь?
– Поживем - увидим. Прежде всего надо получить его согласие, а я не вижу, чтобы он хотел бросить свою работу в бюро Травицкого.
Спустя двое суток "Тиртханкар" подходил ко второму ТФ-ретранслятору, с которого не прошел груз к планетам звезды гамма Суинберна. Но и там людей ждало разочарование: станция работала в пределах нормы, никаких следов вмешательства посторонних сил в ее работу не нашлось. Кроме одного: "звезда Ромашина" сияла и там, не связанная, ни с одним источником энергии, никоим образом не действующая на приборы, не проявлявшая никаких других свойств кроме ритмичной пульсации спектра излучения.
Передав на Землю неутешительную информацию, Тектуманидзе неожиданно получил приказ следовать к Кохабу - бете Малой Медведицы, возле которой на планете Шемали начала недавно работать первая, "квартирьерская", как их называли, экспедиция.
Двести девяносто парсеков - сто восемьдесят от Солнца и сто десять от Солнца к Кохабу - "Тиртханкар" преодолел за трое суток.
Еще через сутки карантина Филипп ступил на почву Шемали, слегка оглушенный избытком впечатлений и астрономическими расстояниями, которые преодолел вопреки своим желаниям. Его уже перестала удивлять "безумная" щедрость Земли в отношении снабжения спейсеров аварийно-спасательной службы энергией, ибо он понял - делается все это ради той же Земли, ради ее повелителей, покинувших колыбель и углубившихся в безмерное поле тьмы космоса.
Вокруг Шемали вращалась одна базовая орбитальная станция, на которой недавно вступила в строй стационарная станция метро. С включением ее в рабочий режим вопрос доставки научных материалов на Землю превращался в совсем простую операцию, несмотря на колоссальные расстояния в десятки парсеков;
За время карантина Филипп познакомился с настройщиками, так же как и он, выпускниками Рязанского института ТФ-связи, и помог им в калибровке главной антенны, за что получил благодарность руководителя группы.
Спуск на планету происходил стандартно, как и возвращение на Землю с ее орбитальных лабораторий, оранжерей и космодромов - по каналу орбитального лифта, соединяющего станцию с пунктом приема на планете. Единственное, что, отличало здесь операцию спуска,- одевание компенсационного костюма.
Филиппа пригласили в цилиндрический бокс, на минуту подключили к блоку медико-биологической изометрии, для замера физических и физиологических параметров тела, всунули в рот мундштук, одели на глаза телескопические очки, а на уши аудиофоны, и впихнули голого в странную черную массу, заполняющую бак без крышки. Из бака Филипп вылез в черном "трико", облегавшем тело от макушки до пят. В таком наряде спасателям предстояло пребывать на планете неопределенное время, отведенное для решения новой задачи - какой, об этом знал пока один Тектуманидзе.
Филипп с любопытством опробовал странную одежду. К его удивлению, она ничуть не стесняла движения, была легкой и вызывала удивительное чувство силы. Томах, похожий на черта, как и остальные, отсмеявшись, пояснил:
– Костюм служит одновременно и экзоскелетом, увеличивающим любое мускульное усилие.
По словам инспектора, костюм выдерживал выстрел из "универсала", температуру до тысячи градусов, служил кондиционером и одновременно удалял все отходы метаболизма тела.
– Здорово! - сказал искренне Филипп.- А из чего он сделан? Что за материал?
Они уже входили на галерею станции, откуда начинался трехсоткилометровый туннель к поверхности планеты, кажущийся прозрачной голубоватой трубой. Труба упиралась в слой змеящихся облаков и пропадала в их зеленовато-серой мути.
– Материал? - переспросил Станислав.- Да самый что ни на есть простой - колония микроорганизмов, запрограммированная определенным образом. Не отставай, пойдем парой, остальные уже внизу.
Ошеломленный Филипп ощупал на себе "колонию микроорганизмов".
– "Вот так костюм! А почему он черного цвета? Не могли покрасить в разные цвета?
– Во-первых, потому что микроорганизмы поглощают солнечный свет и почти все виды радиации, а, во-вторых, любое красящее вещество для них - продукт питания.
– Теперь понятно. Одно только неясно - зачем они нам вообще? Ведь Шемали - планета земного типа, как мне сказали.
– Земного, да не совсем. Что ты привязался ко мне со своим мундиром? Не нравится, попроси легкий скафандр, а в "гражданском" тебя вниз никто не пустит, планета еще не проиндексирована по шкале безопасности.
Они молча продолжали путь по галерее, сопровождаемые стрелкой путеуказателя, плывущей по стене, потом Филипп спросил:
– А как это - в гражданском? Ты говорил, не пустят в гражданском…
Томах не выдержал и засмеялся.
– Ох и дотошный ты мужик, Ромашин! В "гражданском" - это словарный запас почти трехсотлетней давности, тогда почти половина населения Земли ходила в военном обмундировании, а остальные соответственно в гражданском. Ты часом не издеваешься? Историю-то в школе проходил, как и все.
В конце галереи они надели вакуум-маски, вошли в белый конус кабины лифта с цифрой "десять" на дверце, автомат-лифтер отсчитал десять секунд в обратном порядке, и мягкая, но властная лапа швырнула кабину с начинкой в туннель, в невообразимой дали сходящийся в точку.
Полет продолжался ровно шесть минут. Видимо, чтобы не травмировать путешественников эффектом-падения в бездну планеты, стены кабины не становились прозрачными во время полета, и Филипп не увидел Шемали с разных высот.
Прозвучал предупреждающий сигнал автомата, та же мягкая лапа без усилий поймала кабину и почти нежно внесла в приемный зал лифта. Дверца отошла вверх, спасатели вышли из здания лифта в шемалианский день.
Филипп остановился, пораженный открывшимся пейзажем.
На первый взгляд на Шемали царили два цвета: черный и желтый! Черный - почва, пологие склоны гор, полуразрушенные временем скалы, желтый - мутное небо с яркими прожилками, лее и группа каких-то построек явно земного происхождения. Со временем Филипп разобрался в оттенках шемалианского ландшафта, но в первый момент своеобразие контраста - черное с золотымбуквально потрясло его.
Догнав ушедшего вперед Томаха, он подумал: а все же костюмы делают нас чересчур похожими на участников маскарада, разве что хвостов не хватает. Действие первое: черти спускаются в потухший ад! Вопрос - зачем?
– Слава, мне толком никто и не объяснил, почему мы здесь.
– Мне тоже,- отозвался Томах.- Потерпи, эксперт. Кстати, эксперту УАСС необходимо быть выдержанным, уверенным и многозначительно молчаливым. Хотя, с другой стороны, спасатели тоже люди и могут…
– Ошибаться,- подхватил Филипп.
Томах с недоумением оглянулся.
– Нет, эксперт, сомневаться. Только не ошибаться.
Они вошли в самый большой из желтых куполов жилого комплекса экспедиции и, миновав тамбур, очутились в круглом помещении, просторном, уютном, с "настоящим" солнечным светом, льющимся с "небес" - весь потолок служил фоном видеопласта, отчего казалось, будто крыша купола отсутствует и внутрь заглядывает веселое земное солнце.
Купол, вероятно, был кают-компанией и одновременно командным пунктом экспедиции: за полупрозрачной перегородкой, делившей помещение на две почти равные части, виднелись силуэты каких-то аппаратов, низких пультов с виомами и мигающими индикаторами. Оставшаяся половина площади помещения была заставлена изящными столиками и всевозможной формы креслами, а у стены стояли рядом автобар и кухонный универсальный автомат, модель "Комфорт-91" на пятьдесят персон.
Кают-компания была почти пуста: за двумя сдвинутыми столиками расположились гости с "Тиртханкара" и хозяева, хотя кто из них кто - понять было трудно, одеты они были в такие же черные костюмы. Филипп, приглядевшись, опознал только Богданова и Тектуманидзе, по. глазам. Остальные "черти" были незнакомы. Один из них, - широкий, громоздкий, встал из-за стола и пошел навстречу вновь прибывшим.
– Заходите, гости дорогие, заходите смелее. Давайте знакомиться, Тарас Вернигора.
– Ну, меня ты мог бы и узнать ради приличия,- сказал Томах, подавая руку.- Год назад вместе посещали секцию тайбо.
– Вай, как нехорошо! - огорчился Вернигора.- Прости, дружище. Как же это я не узнал соперника по ковру, мявшего мне бока в течение трех лет?
– Ромашин,- представился Филипп, протягивая руку, и словно попал в капкан.
– Филипп - наш новый эксперт,- сказал Тектуманидзе, хотя это было не совсем верно.
– А я начальник экспедиции,- сказал Вернигора.- Эксперт, вы случайно не спортсмен? Мне кажется, я вас уже где-то видел. Да и рука у вас крепкая, тренированная.
– Не случайно,- сказал Филипп, чувствуя себя неловко из-за того, что все внимание оказалось прикованным к нему. "Интересно, откуда видно, что я спортсмен? - подумал он.- По глазам, что ли? Или он меня действительно видел где-нибудь на соревнованиях?"
– Извини, Тарас, давай о деле,- вмешался Тектуманидзе.Повтори еще раз те данные.
– Да, о деле,- согласился Вернигора, отпуская руку Филиппа и возвращаясь к столу.- А дело состоит вот в чем. Экспедиция у нас квартирьерская, исследовательская группа немногочисленна, в ее составе всего двадцать восемь человек, а строительный отряд почти в девять раз больше. Вы, наверное, видели с воздуха некоторые наши сооружения, имеется в виду законченные, остальные только начинают строиться. План застройки большой, экспедиция нуждается и в людях, и в технике, особенно в технике. И тут на тебе - груз с Земли не приходит!
– Не понял! - удивился Томах.
– Пока мы исследовали причины исчезновения грузов на Истории, точно такой же случай произошел здесь,- пояснил Богданов.- Четверо суток назад. Они решили дать пробный пуск линии, на Земле старт-камера освободилась, а финиш-камера здесь, у Шемали, даже не мяукнула.
– Вот оно в чем дело. И Шалва знал об этом, но не сказал ни слова?
– Не стриги мне усы на ходу,- проворчал осуждающе Тектуманидзе, хотел по привычке погладить усы, но наткнулся на гладкую черную поверхность костюма.
– Но это еще не все,- продолжал Вернигора.- До исчезновения груза, вернее, До того, как с Земли нам передали, что груз к нам ушел, мы заметили "зеркала". Не придали им особого значения. Потом оказалось, что "зеркала" не совсем простые, но об этом я рассказывать не буду, пощупаете их сами. Ну, а вслед за открытием произошел срыв транспорта с грузом.
– В таком случае нам надо проверить ретрансляционные станции, а у вас нам делать нечего.
– Кто знает…- загадочно сказал Вернигора.- Именно после появления "зеркальных перевертышей" и случилась эта история с грузом. Так что вполне вероятно, что они каким-то образом связаны.
– Погоди, ты же сначала говорил о "зеркалах". А "перевертыши" что такое?
– Это одно и то же.
– О "зеркалах" мы узнали уже от вас,- сказал Тектуманидзе.- С Земли на спейсер пришла ТФ-депеша об исчезновении груза на Шемали, и вот мы здесь. Кстати, какого характера груз должен был к вам прийти?
– В основном оборудование терраформистов: комбайны для грунтовых и горных проходок, плазменные резаки, аппаратура объемного взрыва и так далее.
– Весьма любопытно.
Вернигора помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.
– Мы разбили лагерь на Шемали два месяца назад. Сейчас, конечно, здесь почти никого нет, исследователи разбрелись по всем материкам планеты, строители и терраформисты успели построить себе стационарный поселок, и база, по существу, превратилась в пункт обслуживания отрядов, тем более что лифт от орбитального метро тоже опущен сюда. И все было бы хорошо, если бы не инцидент с грузом. Ну, и "зеркальные перевертыши" - тоже интересная штучка.- Начальник экспедиции подождал вопросов, не дождался, кхекнул и продолжал: - Представьте, что на скале, возле которой проходили раньше десятки раз, вдруг начинает отражать свет одна из плоских граней! Как самое настоящее зеркало. Это тем более впечатляет, что цвет скал здесь, сами видели, черный или темно-коричневый. Естественно, мы заинтересовались явлением, обнаружили еще несколько "зеркал" в разных местах, стали изучать и… давайте я вас провожу к одному из них. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Самое интересное, что "зеркала" способны перемещаться. То есть видеть их в момент перемещения никто не видел, но стоит группе сменить место базирования или работы, как на новом месте вскоре обязательно возникает "перевертыш". А на старом исчезает.
– Не очень-то это впечатляет,- проговорил Томах.- Похоже, вы открыли новое физическое явление - и только. С чем и поздравляю, Разве разведчики не предупреждали вас о подобных явлениях?
– В том и дело!
– Это не аргумент. Я все равно не вижу причины, из-за которой нас погнали за тридевять земель.
– Слава, ты просто плохо информирован,- вмешался Богданов.- Дело в том, что и на Истории, вращающейся вокруг Садальмелека, обнаружены какие-то "зеркала". И у меня смутное предчувствие, что я нечто подобное…- Он замолчал.
Томах подождал продолжения.
– Вот как? Зачем же тогда мы не высадили десант на Садальмелеке, а сразу двинули сюда?
– Те "зеркала" на Истории с исчезновением транспорта никто не связывал,- сказал Тектуманидзе.- Когда пришел приказ двигаться к Шемали, еще не было известно о здешних "зеркалах". Но теперь понятно, что "зеркала" и пропажи действительно взаимосвязаны, и нам придется заняться ими вплотную, физические параметры "зеркал", я надеюсь, зафиксированы?
Вернигора встрепенулся.
– Конечно. Одно из них совсем рядом с базой, на Вепре - это скала такая.- Начальник экспедиции встал, жестом пригласил всех за собой.- Не удивляйтесь, скалы на Шемали - одно из чудес света! Формы их столь разнообразны и удивительны, что ребята уже не раз докладывали мне о находках "развалин городов". Пойдемте, покажу вам "зеркало". Захватите антигравы, а то пешком ходить по местным буеракам не слишком приятно.
Спасатели вышли из помещения, окунаясь в мрачное "подземелье" шемалианского ландшафта, такие же угрюмо-черные в своих костюмах, как и окружающие долину скалы, словно они искони принадлежали этому миру и могли в нем растворяться без следа.
И тут Филипп понял причину своего недовольства тем, что костюмы будят мрачные ассоциации. Недаром крупные видеописатели современности обращали внимание на моральную сторону космической экспансии человечества, и в связи с этим Филипп даже вспомнил тему одной из видеоповестей: "Всегда ли человек несет с собой добро?" Факт - должен! Но вот несет ли? Слишком часто в поисках новых сырьевых и энергетических ресурсов он не заботится о "побочных" явлениях своего вмешательства в природу,, и в результате приходится восстанавливать экологическое равновесие чуть ли не в масштабах планеты, как это было век назад с Землей. Других примеров Филипп не знал и решил при случае расспросить об этом Томаха, не ведая, что своими расспросами даст толчок к решению завязавшейся глобальной проблемы, первые признаки которой - исчезновение грузов и появление "зеркал" - они только начали изучать.
Он оглянулся назад, по-новому всматриваясь в расположение базового лагеря экспедиции, и вдруг заметил над входим в соседнее здание странную лучистую звезду, "играющую" цветовую гамму: от голубого, до багрового, по три вспышки на каждой частоте. Филипп живо припомнил найденную им "звезду" на пульте управления ретранслятором.
– Что остановился? - окликнул его Богданов.- Не зевай, эксперт.
Один за другим люди поднялись в воздух, и Томах, стартовавший последним, весело прокричал:
Это в пору полнолунья
В ночь Иванову случилось -
Кавалькада чертовщины
Пронеслась тесниной Духов*.
Лагерь остался позади, приблизилась цепь скал, и в самом деле напоминавших руины. Вернигора резко спикировал к одной из них и встал на толстый ковер мха коричнево-красного цвета. Остальные опустились рядом, с любопытством оглядываясь, по сторонам.
Скала с "зеркалом" напоминала очертаниями диковинного зверя, сходство с вепрем она имела весьма отдаленное, но ощущение мрачной мощи, реальной угрозы от этого не проигрывало.
"Зеркало" представляло собой трехметровую плоскость, отполированную до такой степени, что она отражала свет не хуже настоящего металлического зеркала. Фигуры людей в. нем искажались самым причудливым образом, хотя поверхность "зеркала" на глаз казалась абсолютно ровной. Филипп поймал себя на мысли, что это "зеркало" весьма напоминает ему недавний розыгрыш с * Гейне Г. Рейнеке-лис. "динго" в рабочем кабинете института, розыгрыш, так и оставшийся неразгаданным.
– Вот такие пироги,- сказал Вернигора, разводя могучими руками; его двойник в "зеркале" тоже "развел руками, но вывернутыми в локтях.- Из физических параметров, отличающих это место от других, следует отметить слабую магнитную аномалию, да еще, пожалуй, микроволновой фон. Все материалы я вам выдам в лагере, Ну, посмотрели?
– А ведь отсюда открывается отличный вид на весь лагерь! - заявил, вдруг Томах со странной интонацией. Он был единственным, кто не подошел, сразу к "зеркалу", а сначала обошел площадку кругом.
– Может быть,- пожал плечами, начальник экспедиции.- Никогда об этом не задумывался.
Он подошел к Станиславу, приставил руку козырьком ко лбу.
– Гм, действительно… ну и что?
Томах оглянулся на Богданова.
– Не знаю… ничего определенного, просто показалось странным. Филипп, я помогу тебе с контрольными замерами. Какая нам понадобится аппаратура?
– Вся, что есть,- резонно заметил Филипп, толком еще не зная, что именно придется замерять.
– Снабдим, - заверил спутник Вернигоры.- Хотя мы сами тут обнюхали все до камешка.
– Кстати.- Вернигора поднял с площадки угловатый черный обломок камня.- Это знаменитая шемалианская горная порода псевдоникс. Смотрите.
Он с размаху ударил камнем о выступ скалы, и тот рассыпался фонтаном осколков.- Начальник экспедиции поднял несколько кусков и подал спасателям. В местах сколов обломки отливали фиолетовым и красным цветом, и каждый из них напоминал недоработанную скульптуру - удивительные фигурка людей, зверей, птиц, изделий рук человеческих.
– Что это? - спросил скептически Тектуманидзе, вертя в руках одну из фигур.- Как ты это делаешь? Фокус?
– Отнюдь. Это так называемая спонтанная асимметрия кристаллизации породы. Явление сверхредкое, если не единственное в своем роде. Но псевдоникс не последняя достопримечательность планеты, здесь много работы и для ксенобиологов, и ботаников, и зооморфологов. Нам повезло, что мы тут первые. Планета, как мне кажется, подпадает под статью эстетических ресурсов человечества, как зона отдыха. Но я еще не все показал. Ждите.
Вернигора повернулся к "зеркалу" и с ходу вошел в него, как в открытую дверь.
Филипп ожидал стеклянного удара и фейерверка осколков, но поверхность "зеркала" чуть помутнела, а потом восстановила зеркальный блеск, отражая мир перед собой. Вернигора исчез!
Потрясенные гости переглянулись. Филипп открыл рот, собираясь рассказать Томаху о своей встрече с подобным зеркалом в своем институте, но передумал.
– И что дальше? - спросил Тектуманидзе спустя минуту.
– Подождем,- сказал один из старожилов.- Он появится минут через десять-пятнадцать. Максимальная задержка выхода из "перевертыша" тридцать три минуты, минимальная - восемь, мы замеряли. Чем объясняется разброс, неизвестно.
– А что там происходит с входящим?
– Да ничегошеньки. Не успеваешь сообразить, как уже выходишь! То есть для входящего проходит буквально мгновение, а выходит он через полчаса, причем не задом, а так, будто его незаметно повернули на сто восемьдесят градусов.
Спокойная гладь "зеркала" вдруг пошла рябью, затуманилась, из нее вынырнула нога и рука идущего человека, потом весь Вернигора.
– Ну как?
– Потрясающе! - сказал Тектуманидзе.- Дверь в параллельное измерение, не иначе. Я даже не уверен, что оттуда вышел именно ты. Вдруг вы обменялись?
– С кем? - опешил начальник шемалианской экспедиции.
– Со своим двойником из зеркального мира. Представляешь последствия? Придется тебя подвергнуть изучению и обследованию, как и само "зеркало".
Вернигора рассмеялся.
– Шутишь.
– Ничуть,- жестко сказал Тектуманидзе. - Вероятность - существования "зеркальных миров" " после работ Баташова-Каэдо-Сайкса доказана наукой, так что смеяться рано. Ты мог бы и сам скумекать, где можно рисковать, а где нет. Я, конечно, не верю в подобный обмен, но я безопасник и обязан проверить любую возможность.
Вернигора посерьезнел.
– Пожалуй, ты прав, - я не учел всех последствий. Но ведь и мы не лыком шиты и прежде, чем уходить в "другие измерения", проверили все дистанционно. Что ж, будем исследовать феномен со всех сторон, в том числе и со стороны медицины и биологии. Я готов.
Через Тюлчаса, побродив по скалам, спасатели вернулись в лагерь, нагруженные ворохом впечатлений от "зеркальных перевертышей", и диковинных ландшафтов Шемали, размышляющие о ее поразительных особенностях. Филипп прикидывал, сообщить ли Томаху о встрече с "зеркалом" на Земле, но решил повременить, сначала изучив феномен "перевертыша", хотя его и поразила полная идентичность явлений. Он не придал значения серьезности того, о чем предупредил Тектуманидзе, такая мера ответственности была ему пока не по плечу,
Филипп продиктовал дежурному бортинженеру "Тиртханкара" список необходимой аппаратуры, крторой не оказалось у гостеприимных хозяев, ив ожидании ее прибытия решил еще немного побродить в окрестностях лагеря. Томах с Богдановым на антигравах отбыли в неизвестном направлении, а Тектуманидзе веряулся на корабль, так что новоиспеченный эксперт остался в одиночестве, предоставленный самому себе.
У лагеря он, к своему удивлению, встретил Аларику. Разговора не получилось: она явно хотела остаться одна, а Филипп так остро чувствовал ее желания, что вовремя остановил язык, готовый завести куда угодно. Во взгляде Аларики мелькнула благодарность, она оценила его сдержанность. Они разошлись в разные стороны, хотя Филиппу как никогда хотелось многое поведать и многое услышать в ответ. Дразнящая женственная красота Аларики, которую не портил даже черный костюм, превративший ее в лукавую ведьму из старинных сказаний, разбередила душу, и чтобы восстановить утраченное душевное равновесие, Филипп заставил тело работать физически - взобрался на вал древней морены, превращенный выветриванием в стену бастиона с башнями и бойницами. И обнаружил здесь еще одно "зеркало". Воровато оглянувшись, сунул руку в гладкую плоскость. Рука исчезла. Ни тепло, ни холодно. Филипп попытался выдернуть ее обратно - не тут-то было! Впечатление такое, что рука вмурована в монолит! Вперед - пожалуйста, а назад - легче отрезать. Потоптавшись у "зеркала", понимая, что выглядит со стороны смешно, он вынужден был пройти "перевертыш", и вышел обратно без всяких вторичных эффектов - кроме задержки во времени (на двадцать две минуты, как он узнал потом).
Вспомнив замечание Станислава, Филипп посмотрел на лагерь и странное подозрение зародилось в мозгу - с этой точки лагерь также просматривался великолепно!
Эксперт оперся рукой о камень и невидящее уставился на какое-то тщедушное существо, уползавшее из-под ног под защиту каменного козырька. Черт возьми! Развивая мысль Славы, "зеркала" можно представить как своеобразные следящие устройства! С туннельным пространственным эффектом. Но кому это нужно - следить за лагерем! Аборигенам? Чушь! Планета признана необитаемой… Тогда кому?
Филипп поморщился, а подозрение уже крепло, превращалось в уверенность: не чушь, не чушь! Недаром и Шалва связал события - грузы и "зеркальные перевертыши". И Земля тоже, случаи-то уже не единичные! Сначала на Истории, теперь на Шемали, да и дома, на Земле, хотя непонятно, за кем там следить. За ним, Филиппом? Невелика шишка… А, может быть, совпадения? С чего это у меня вдруг заиграло воображение? Как там говорил Слава: эксперт должен быть выдержанным и многозначительно немногословным… если нечего сказать.
Он усмехнулся, сделал шаг и… шарахнулся в сторону: ползущее лохматое существо, похожее на шапку-ушанку, вдруг подпрыгнуло, плюнуло в его сторону чем-то желтым и издало таквй дикий вопль, что с минуту со всех сторон доносилось каркающее эхо.
Существо, как ни в чем не бывало, опустилось на камни и поползло прочь, не сводя с замершего человека нескольких пар глаз-бусинок.
– Однако! - пробормотал оглохший Филипп и вежливо приподнял несуществующую шляпу.- Простите, сэр, я вас, кажется, напугал? Но и вы в долгу не остались, так что дуэли не будет.
Засмеявшись, он повернул назад, прыгая с камня на камень, спустился к подножию "крепостной стены", еще раз посмотрелся в "зеркало", невозмутимо, отражающее желтый пламень неба, и припустил к таким же чистым и желтым куполам лагеря.
Три дня провел Филипп возле таинственных "зеркальных перевертышей". Ему помогали инженеры "Тиртханкара", неразговорчивые парни, понимающие друг друга с полуслова, и Томах.
На исходе вторых суток при погружении в "зеркало" универсального всеволнового измерителя внезапно сработал один из малых ТФ-трассеров, несмотря на "малость" весивший на Шемали вместе с гравитационной антенной около трех тонн. ТФ-трассеры применялись на космолетах для определения координат выхода корабля из ТФ-канала, Филипп настоял взять два аппарата скорее из упрямства, чем по необходимости, все-таки таймфаговая аппаратура была его слабостью, и вот один из взятых с собой трассеров выкинул красный сигнал.
Филипп сначала даже не поверил глазам, узрев сигнал, но раздавшийся вслед за этим гудок заставил его подскочить к пирамиде трассера.
– Эхо! - растерянно сказал он, заметил вопросительный взгляд Томаха.- Трассер обнаружил волновое эхо в пространстве! Кто-то где-то рядом только что провел сеанс ТФ-связи!
– Точно,- подтвердил один из инженеров, подходя к трассеру и наклоняясь над плечом Филиппа.- Трассер обнаружил таймфаговый "след", еще тепленький.
– Ну и что? - сказал Томах.- "Тиртханкар" передал на Землю ТФ-депешу… или Вернигора разговаривал с Землей.
Филипп отрицательно мотнул головой.
– Частоты наших каналов ТФ-связи лежат далеко в стороне от принятого "эха". Да и мощность невелика… Кстати, почему-то не сработал второй трассер, странно…
– Ничего странного,- сказал инженер.- Диапазон частот второго на порядок меньше, вы же видите класс. Мы используем его только для определения фона и грубой ориентации в евклидовом пространстве.
Филипп вспомнил свои странные предположения, и сердце снова сжала холодная лапа тревоги. Он бегло просмотрел данные, полученные с помощью многочисленных датчиков, измерителей полей и другой аппаратуры, высвеченные на терминале компьютеркоординатора исследовательского комплекса, и решил поговорить с Томахом. Но Станислав сам подошел к нему, удивительным образом уловив его смятение: лица людей скрывались под масками и мимики лица Филиппа он видеть не мог.
– Что-нибудь случилось? Ты какой-то растерянный.
Филипп невольно посмотрел на блистающее "зеркало".
– Отойдем,- решил Томах и отвел его в сторону.- Рассказывай. Что, встречал "зеркальные перевертыши" раньше? Я видел, как ты реагировал на эффектный вход Вернигоры в "зеркало".
– Мне кажется, точно такое же сначала появилось на Земле.- Филипп рассказал о своей встрече с "зеркалом", которое он принял за видеопризрак "динго".
– М-да.- Станислав по-новому взглянул на друга.- Интересный крен получается. Сначала Никите на Земле повстречалось "зеркало", теперь, оказывается, и тебе тоже…
– Никите?! Когда?
– В тот вечер, когда нас собирал Керри. Его "прыгунок" врезался в нечто, напоминающее "зеркальную стену" и… оказался развернутым на сто восемьдесят градусов без всякого ущерба. Из-за этой встречи Никита и опоздал, помнишь? "3еркало" держало его около пятидесяти минут.
– Вот так номер! Что же это означает?
– Только одно, мой друг, - за нами кто-то установил наблюдение. Ведь если я тебя правильно понял насчет "эха", "зеркало" только что передало сообщение, так?
– Примерно так. Никогда не думал, что такое возможно! В таком случае "зеркальные перевертыши" суть таймфаговые станции с неактивным выходом и временной задержкой, иными словами - накопители-передатчики информации. Они явно не имеют своих энергопитающих систем, и тем не менее не связаны со своими хозяевами все время ТФ-каналами, а выдают информацию только при облучении. Направленная ТФ-волна инициирует их и "снимает" запасенную информацию. Только в этом случае энергия им не нужна. Зато теперь мы можем попытаться запеленговать их ТФ-передатчик, надо только разработать и изготовить на основе трассеров пеленгационную аппаратуру в нужных диапазонах и с необходимой чувствительностью. Одно мне непонятно: зачем "зеркалам" такие экзотические свойства? Имею в виду "вывертывание наизнанку".
Станислав хмыкнул, оглянулся на "зеркало", равнодушное ко всему, как казалось недавно, вздохнул:
Драгоценное зеркало ждет,
Чтобы в нем отразился цветок,
Но об этом узнает ли тот,
Жду кого я в назначенный срок!*
Филипп озадаченно посмотрел на спасателя.
Томах улыбнулся глазами.
– Учись удивляться спокойно, эксперт… хотя твои предположения несут больше вопросов, чем ответов. Да, "зеркала", вероятно, следящие устройства. Но чьи? На Шемали нет и не было разума, как и на Истории, кстати.- Томах задумался на мгновение.- Ты не обижайся, в твоей компетентности никто не сомневается, но… не ошибаешься ли ты?
Филипп улыбнулся, собираясь ответить, что обижаться тут не на что и надо будет, конечно, не раз проверить новые свойства "зеркал", но Томах снова угадал его мысли и благодарно сжал ку.
– А не напрасно мы тебя взяли, ей-богу! Помог ты нам здорово! Но все-таки постарайся проверить свои выводы, а?
– Буду ждать следующего "эха",- сказал Филипп; ему, конечно, давно осточертели мрачные, подавляющие психику пейзажи Шемали, хотелось скорее очутиться на Земле, окунуться в привычную атмосферу забот, тренировок и творческого поиска в "мыслительном" центре ТФ-института, но вслух он этого не сказал.
"Тиртханкар" вернулся на Землю лишь спустя две недели после разгадки тайны "зеркальных перевертышей", относительной, разумеется: свойства "выворачивателя" остались неразгаданными. Повторные, более тонкие измерения полей вокруг них, а также вблизи "звезды Ромашина", бесстрастно продолжавшей высвечивать "нотную гамму", не подтвердили и не опровергли гипотезу Филиппа - "зеркала" есть своеобразные пассивные следящие системы, выдающие ответ при облучении их ТФ-полем. Кем они были установлены и с какой целью, осталось также неизвестным. Вернее, можно было догадаться, что целью этих неведомых любопытных, * Вэнь Тинъюнь. Мелодия Пусамань. получивших собирательное название Наблюдатель, является слежение за действиями исследовательских групп на Истории и Шемали ("зеркала" на Истории изучали "настоящие" эксперты Управления, об этом Филипп узнал от Томаха уже на Земле), но так ли это на самом деле, никто наверняка знать не мог. К сожалению, запеленговать передачи хозяев "зеркал" не удалось: во-первых, потому что чувствительность имеющейся в распоряжении людей аппаратуры была на два порядка ниже, чем следовало, во-вторых, работала она в узкой полосе спектра и, в-третьих, "зеркала" вскоре исчезли, сначала на Шемали, потом на Истории. Как они образовывались - то ли вырастали, как живые существа или растения, то ли передавались по ТФ-каналу с планет Наблюдателя - физики установить не могли.
Но отделу безопасности УАСС это обстоятельство не помешало пробить тревогу, и полетели во все концы контролируемого космоса, на периферию исследуемой зоны ТФ-депеши о странных явлениях в пограничных ее слоях, на переднем крае неизведанного, где появлялись пока только земные разведкорабли, и напряглась в настороженном молчании, чутко вслушиваясь и всматриваясь в поле тьмы непознанных пространств, гигантская защитная система человеческой цивилизации…

Глава 3. ФОРМУЛА

Под утро ему приснился сон, будто сдает он экзамен на сертификат работника аварийно-спасательной службы и принимают этот экзамен четверо: обстоятельный, деловитый Керри Йос, сдержанный Никита Богданов, угрюмый Бассард и Аларика. Подробностей сна Филипп не запомнил, осталось ощущение стыда, неудачи и тревоги, но тело было легким, послушным, хотелось дышать, двигаться, есть и работать, одним словом, жить.
После возвращения с окраин известного космоса, куда закинул его неожиданный зигзаг судьбы, Филипп не вспахивал память плугом пережитых событий, но она сама давала о себе знать: то мигающей алой лампой над колпаком патрульного куттера, принадлежащего УАСС, то картиной видеопласта, включающегося по утрам и выдающего иногда пейзажи Шемали.
Филипп повернул голову. Дальняя стена комнаты отсутствовала, вместо нее уходила вдаль холмистая, поросшая сосновым бором равнина, а над одним из холмов парила голубовато-белая пирамида, сверкающая тысячью поляроидных окон. Сегодня домашний координатор, повинуясь неосознанным командам мозга в последние минуты сна, выдал вид с высоты на здание Института ТФ-связи, и Филипп понял, что соскучился по работе, по своему уютному конструкторскому "аквариуму", по грустной физиономии Кирилла, Травицкого. Конечно, было еще и желание выйти на площадку, но оно ушло на второй план - тело и так каждый день получало свою дозу упражнений, потому что без самотренировки любой спортсмен потерял бы форму в три дня. А мозг - мозг можно было тренировать только в привычных условиях, во всяком случае, Филипп не знал иного способа получить неограниченную власть над собственной мыслью, машинной памятью и быстротой операций, исследовать сразу несколько десятков вариантов, анализировать, отбирать самые перспективные из них и наконец найти один-единственный, дающий право называться конструктором-профессионалом и синектором.
Сорок минут Филипп уделил отработке суплеса, использовав общественный гимнастический зал, занимающий верхний этаж дома, постоял под ионизированным душем и долго рассматривал себя в зеркале, пытаясь угадать в себе те черты, которые, по его мнению, были присущи спасателям и особенно безопасникам. Не найдя таковых, он вернулся в спальню, включил сумматор моды, поставив регулятор в положение "рабочая одежда", и извлек из приемной камеры прямые светло-серые брюки, такую же рубашку с широкими рукавами и серые сандалии с серебристым узором, напоминающим стремительный росчерк молнии. Хмыкнув - мода общества не претерпела изменений за те три недели, что он отсутствовал,- Филипп натянул костюм, закрыл дверь квартиры и поднялся на крышу-дома. Там он вызвал такси-пинасс, хотя обычно шел пешком до ближайшей остановки монора. С крыши открывался вид на вольный простор подмосковных лесов, искристая лента Москвы-реки пересекала березово-хвойную их шкуру и пряталась за холмами, сверкали над вершинами сосен шпили, ажурные башни и ртутно-прозрачные колонны Басова, и весь этот зеленый, теплый, насыщенный дремотным покоем летний пейзаж охватывал со всех сторон чистый голубой купол неба, пронзенный над горизонтом раскаленным взглядом смеющегося, умытого росой солнца.
Уже в воздухе Филипп, спохватившись, вызвал по видео Томаха, но тот не отзывался: то ли спал, то ли, наоборот, работал, а может быть, его вообще не было в данный момент на Земле.
Работает, наверное, подумал Филипп. У них там теперь много проблем: "зеркальные перевертыши", исчезновение грузов, Наблюдатель, странные мигающие "звезды" на панелях аппаратуры… Не забыть бы подробнее рассказать о своей встрече, с "зеркалом"… Хотя, возможно, это все-таки чья-то шутка с"динго"… Да, придется Славе попотеть с этим делом. И вообще у него просто оперативная работа - не позавидуешь! Это какое же надо иметь терпение, чтобы работать даже в моменты отдыха!.. Интересно, справился бы я с такой работой? Если бы можно было попробовать, а не получится - беззаботно махнуть рукой и спокойно заняться своим прежним делом… Наверное, Слава бы понял, но есть другие… Хотя кроме прочих есть свое собственное "я", у которого наличествует гордость и прочие психологические кунктюки. За дело надо сразу браться всерьез или не браться совсем… Любопытно, удовлетворила ли моя помощь УАСС? Тектуманидзе как будто был доволен, а Керри Йос?.. И еще не забыть бы спросить у Славы, похожа ли эмблема квартирьеров на след человека, или я снова видел "странное"…
В третьей расчетной лаборатории отдела работали двое, мужчина и женщина, но его комбайн никто не занял.
Прекрасно! Значит, Травицкий меня ждет. Где он, кстати? Надо бы узнать, не решил ли кто-нибудь вместо меня мою прежнюю проблему.
Автомат нашел ведущего конструктора в чьей-то пустой лаборатории возле работающего комбайна. Кирилл поднял голову от пульта вычислителя, и взгляд его потеплел.
– Вернулся? Все в порядке?
– У меня - да, у них - не знаю.
– У них - это в Управлении спасателей?
– В отделе безопасности.
Травицкий знакомым нерешительным жестом потеребил мочку уха, слабо и грустно улыбнулся.
– Ну, когда у них было все в порядке - не та служба… Я спрашивал про тебя, но ты, оказывается, был очень далеко. Если все хорошо, приступай к работе, темой твоей никто не занимался.
Филипп выдержал его пытливый и добрый взгляд, теплая волна странной стеснительной нежности вошла в него с этим .взглядом и вызвала ответную нежность и резь в глазах - реакция на любовь со стороны этого маленького, терпеливого, всегда почему-то грустного человека. И Филипп вдруг с раскаянием подумал: почему он ничего, ну совсем ничего не знает о Травицком? Может, Кирилл пережил какое-то горе, мучившее его до сих пор? Может быть, у него что-то случилось в семье? Ведь и теперь, как и сто, и двести лет назад человек не застрахован от неурядиц в личной жизни. Да и вообще.есть ли у него семья?.. Казалось бы - кто ему Филипп? Инженер-конструктор, подчиненный по общественному рангу, а значит, пока и по таланту, посторонний человек, приходящий на работу в зависимости от эмоционального состояния… Но нет! Почему же тогда нежность в глазах? И радость тоже? Почему?..
– Вызывай, если понадоблюсь, я тут занимаюсь мелким ремонтом.- Травицкий погасил улыбку, кивнул и углубился в настройку комбайна.
Филипп включил виом, покосился на соседей - они полулежали в креслах с закрытыми глазами, спрятав головы в сетках эмканов, в то время как экраны мыслепроекторов перед ними то взрывались потоком схем, то потухали, чтобы вспыхнуть снова, и надел своей голубой эмкан.
Сначала пришло ощущение легкости тела - это включился контур стенэмоциатора, стимулирующий положительные эмоции. Потом тело вдруг выросло в объеме, возникло чувство колоссального знания - подключились блоки памяти вычислительной и информационной машин. Вычислитель и киб-информатор в институте был один на всех работающих, из-за чего его называли "Умником";. это был киб-интеллект, способный не только вычислять и выдавать информацию, но и быть умным собеседником, но-работал он, в режиме разделения времени, и каждый из включившихся в цепь считал машину безраздельно принадлежавшей ему.
Последним сработал мыслерапид - ускоритель мышления, и для Филиппа минута превратилась в час. Он без труда вызвал в памяти конструкцию таймфага, сосредоточил внимание на антенне, закрепил ее изображение на экране и представил, что он - невидимый, неслышимый и неосязаемый сгусток ТФ-поля, возбужденный в антенне и готовый прянуть в пространство…
Решение зрело постепенно, от одного цикла расчетов к другому. Филипп, оторванный на время от привычного ритма и порядка, с жадностью ворвался в проблему и "крушил" физические и субъективные препятствия фантазией и натиском всей запасенной эмоциональной энергии, готовый отменить, если потребуется, любые законы природы. Наконец решение созрело окончательно, но оно оказалось неожиданным даже для самого конструктора.
Филипп просидел оглушенным несколько бесконечно длинных секунд, потом с яростью принялся за проверку основных положений расчета. Однако проделать анализ до конца не успел: мир вдруг сжался до размеров комнаты, пропало ощущение небывалой власти над временем, над запасами знаний, отданных ему машиной… Очнувшись, он увидел на пульте красное светящееся табло: "Предел психонагрузки!" - и понял, что сработал таймер и отключил его от машины.
Сразу навалилась усталость, в ушах зашумело; словно дождь по сухим листьям. Филипп откинулся в кресле, мельком заметив, что в лаборатории он один: соседи - Леонид Угловский и Лия Бексултанова, очевидно, отработали свои задачи и ушли, они всегда уходили вместе.
Сколько же времени я работал?.. Хм, всего-то три часа с четвертью, а устал - как будто ворочал десятипудовые мешки! Или мое решение стоит того?
В экранном объеме дисплея красовалось его творение - антенна таймфаговой связи, преодолевающей практически мгновенно межзвездные расстояния. Только теперь вместо двух параллельных колец она имела вид тонкой иглы с зонтикообразным ушком. Формула, выведенная Филиппом, утверждала, что такая антенна выигрывает в мощности около шестидесяти процентов против прежней и позволяет перебрасывать любые массы на любые расстояния без Промежуточных станций! И это было еще не все: в формуле потенциально скрывалось решение, от которого буквально захватывало дух, но проанализировать его у Филиппа уже не хватало сил. Решением этим была возможность обходиться вообще без антенн, а это значит - и без тысяч передатчиков и приемников, то есть без таймфагов! Любой человек мог бы путешествовать через космос с помощью мыслеприказа, усиленного, конечно, соответствующей аппаратурой, без нее обойтись было еще невозможно. Управление ТФ-полем оказывалось энергетически несложным, потому что ТФ-поле - это не силовое физическое поле, а топологическое свойство…
Стоп-стоп, сказал сам себе Филипп, где-то я уже говорил нечто подобное, а раз повторяюсь, следовательно, устал. Не будем спешить с выводами, позволим только один: иногда полезно пережить впечатления, на которые не рассчитывал, сменить ритм жизни и характер нагрузки. Банальная, древняя, но мудрая истина…
Он записал формулу в память машины и стер изображение антенны на экране, потом зажег стандартный сигнал: "Вычислитель свободен".
А собственная память все еще сопротивлялась выключению из работы, все еще перебирала этапы конструирования, и перед мысленным взором исследователя проплывали вереницы замысловатых конструкций, многоэтажные формулы различных состояний вакуума, пока наконец не осталось одно видение: летящий сквозь космос, подобно лучу света, человек в огненном комбинезоне с маленьким диском на поясе - это все, что осталось от громад ТФ-станций, вместившееся в несколько кубических сантиметров! ТФ-блок… Индивидуальный ТФ-блочок вместо Тф-станции…
– Завтра, завтра,- пробормотал Филипп, вставая и выходя из лаборатории,- хорошего понемножку…
Он не заметил, что из соседней комнаты вышел Травицкий и проводил его долгим взглядом, в котором было больше тревоги, чем удивления.
Дома Филипп принял душ, - сняв интеллектуальную усталость, и его потянуло в спортзал. Однако время только-только перешагнуло за полдень, да и была ли сегодня тренировка, он не знал. Пришлось набирать телекс спорткомитета и узнавать расписание тренировок сборной Земли. Оказалось, что тренировки проходят в спортзалах комплекса, "Победа" в Петербурге через день, начиная с понедельника, а сегодня был четверг.
Филипп огорчился, потом решил обзвонить друзей и тем повысить тонус. Но и здесь его ждала неудача: Ивара Гладышева не было дома, как и его жены, и домашний координатор пообещал, как только они вернутся, сообщить Ивару о видеовизите. Солинда тоже найти не удалось, автомат объявил, что тренер улетел куда-то к внешним планетам и не оставил координат. Филипп слегка удивился - Солинд редко покидал пределы Земли, да и то лишь в случае межпланетных соревнований и первенств мира, как по традиции называлось первенство Солнечной системы.
Задумавшись, молодой человек выбрал в пенале музфона кристалл с записью и вставил в приемник. Комнату заполнил пульсирующий звенящий ритм, в который вплетался тонкий человеческий голос. Звук был объемным, мягким и отзывался во всем теле волнами удовольствия. Ритм в музыке всегда был основой положительных эмоций, а перуанская группа "Инки" в последние годы считалась непревзойденной исполнительницей ритмованных музыкальных произведений, центральным стержнем которых были старинные национальные мелодии. Филиппу эти мелодии доставляли истинное наслаждение, но слушать их одному не хотелось. И вообще ничего не хотелось, "и к людям особенно не тянуло, и проводить время в одиночестве не было желания.
И тут ему пришла в голову идея позвонить Аларике. Почему бы и нет? Что в этом особенного? Бывший эксперт УАСС звонит знакомой сотруднице медсектора УАСС узнать, как ее здоровье и вообще…
Филипп улыбнулся, но мысль уже заработала, а вместе с ней и сердце, и он в конце концов решил не звонить, а повидать Аларику наяву. Он быстро набрал телекс диспетчера информационного сектора УАСС, данный ему Станиславом, и спросил, где можно найти Аларику Консолата, дежурно-экспедиционного врача.
– Ваши координаты? - оживился диспетчер.
– Мои? - растерялся Филипп и понял.- А-а… вызов личный, не беспокойтесь, ничего у меня не случилось.
Диспетчер сделал строгое лицо (парню сравнялось от силы двадцать лет, видимо, стажер) и с минуту что-то искал на пульте селектора. Потом сухо продиктовал адрес Аларики и отключился.
– Институт видеопластики…- пробормотал сбитый с толку Филипп.- Причем тут видеопластика?
Но делать было нечего. Диспетчер не стал объяснять, что делает Аларика на Луне, в Геоградском институте видеопластики, а запрашивать его вторично не хотелось. Филипп бесцельно побродил по комнатам, прибрал на кухне и, с грустью задержавшись на пороге, подумал: правы мыслители прошлого, мы никогда не бываем у себя дома, мы всегда пребываем где-то вовне. И все же дом для нас - частица нас самих, просто для одного он равен размерам комнаты, а для другого - всей Земли, а есть, наверное, и такие бродяги, для которых дом - Космос… Странно, однако, меня почему-то тянет именно сюда, где я вырос, а не в другую географическую точку, где я имел бы такую же квартиру или по желанию две… Своего рода атавизм? Отомрет ли он когда-нибудь, или Земля для нас всех - дом космического масштаба, запрограммированный эволюцией до "конца света"?*
В комнате смолкла музыка, и Филипп тихо закрыл за собой дверь, впервые покидая дом, как доброго и ласкового друга, которому предстояло провести время до ночи в одиночестве.
Решив испытать судьбу, Филипп наугад набрал код лунного метро и оказался на седьмой станции метро Луны, которая располагалась на западном побережье Моря Ясности. Поскольку Геоград вырос на востоке, в кратере Лемонье, Филиппу, пережившему мимолетное разочарование - он рассчитывал "по зову души" попасть в Геоград сразу,- пришлось брать на стоянке вакуумплотный, способный летать в безвоздушном пространстве куттер и в течение пятнадцати минут полета терпеть скудные "удобства" рейса. Но этот транспорт он выбрал сам, чтобы рассмотреть с птичьей высоты древний лик естественного спутника Земли.
За последние полстолетия не раз выдвигались проекты заселения Луны и снабжения ее атмосферой, как у Марса, однако идеальные условия наблюдений за космосом для астрономов и лечебной профилактики для медиков каждый раз брали верх над экономическим эффектом расчетов в проектах, и Луна до сих пор оставалась такой, какой была тысячи и миллионы 'лет назад: прокаленной солнцем, высушенной холодом пространства, безводной и безатмосферной. Но мертвой назвать ее было уже нельзя. Глаз то и дело выхватывал с высоты гигантские-чаши и параболоиды антенн радиотелескопов, стеклополя надземных оранжерей, передвижные башни селенологов, прозрачные купола медцентров, домов отдыха и лабораторий всевозможного назначения, которым слабое лунное притяжение было более выгодно, чем земное.
Вскоре куттер, повинуясь командам общего для данного сектора Луны центра автоматического управления транспортом, плавно пошел вниз, и среди гигантских борозд Литтров и Шакорнак Филипп увидел пятидесятикилометровый кратер Лемонье, в середине которого блестел серебром широкий десятикилометровый конус Геограда. За ним вздымались сильно расчлененные и испещренные кратерами горы Тавр, но Филипп не успел разглядеть их как следует. Куттер нырнул к стремительно растущему конусу, звякнул предупреждающий звонок, на пульте мигнул красный огонек - аппарат миновал силовой приемник-окно в оболочке Геограда, мелькнули по сторонам какие-то конструкции, и почти без толчка аппарат остановился. Отскочил на замках колпак кабины, Филипп, оглядываясь по сторонам, вылез на круглую белую площадку причала и увидел в десятке метров на небольшом постаменте странную машину о восьми ажурных колесах, похожую на бак с откинутой крышкой. Заинтересовавшись, подошел и прочитал на боку машины: "Луноход-2, СССР, 16 января 1973 года".
Памятник, догадался он, памятник первопроходцам Луны. В Геограде, значит, установили памятник луноходу. В Радуге, насколько помнится, первой автоматической станции Луна-9, в Орле - "Апполону-II", в Сервейере… забыл! Надо же, забыл, кому там памятник поставили…
Филипп отметил время и заторопился к кабине монора.
Притяжение в Геограде с восьми часов "утра" до четырех часов "дня" устанавливалось равным земному - человеческий организм требовал привычную порцию тяготения, зато с четырех часов и до позднего вечера начиналось время отдыха, а помноженное на восхитительное чувство легкости оно давало полное отдохновение и радость человеку; Филипп не раз бывал на спутнице Земли, сам испытывал это чувство и давно понял, почему Высший координационный Совет Земли (ВКС) не дает согласия на технизацию и экологическую перестройку планеты: она была нужна как база отдыха, и моральная сторона дела играла здесь главную роль.
Бесшумный монор, совсем пустой - в Геограде, как и везде на Луне и на Земле, любили ходить пешком, транспортом пользовались редко, лишь в тех случаях, когда кто-то куда-то спешил, как сейчас Филипп,- доставил его к Институту видеопластики, невысокому зданию, выстроенному в стиле "мангровый лес".
Киб-информатор сообщил ему местонахождение комнаты сто двенадцать, где в данный момент находилась Аларика Консолата, и через несколько минут, пройдя два ломаных, разного сечения коридора и никого в них не встретив, Филипп стоял перед белым прямоугольником двери с зеленым светящимся кругом номера и раздумывал - войти сразу или, сначала позвонить. Ему очень захотелось сбежать отсюда, перспектива непрошеного гостя была не слишком блистательной, да и собственная выдумка с посещением перестала казаться счастливой находкой, однако решить самому Филиппу не дали: дверь внезапно и неслышно свернулась валиком влево, конструктору волей-неволей пришлось войти.
Казалось, он вышел на снежный склон одной из земных гор! Ослепительно сверкал язык ледника под солнцем, курились струйками облаков спины уходящих за горизонт гор, белое снежное поле падало в долину, упираясь в темно-зеленый гребень хвойного леса… Но не это остановило Филиппа: прямо перед ним врезалось в ледяную шею хребта глубокое черное окно пещеры, в окне текла звездная вуаль и по этой вуали шагала женщина в сияющем белом платье… Это была Аларика!
Вдруг панорама заснеженных гор исчезла, появилась обстановка модельной видеомастерской, напоминающей убранством конструкторскую лабораторию: вделанные в стены экраны мыслепроекторов, кресла, опутанные ажурными конструкциями, аппаратные стойки, видеопроекторы, подставки для голографических скульптур, музыкальные устройства… Одно не исчезло - черное, как вход в преисподнюю, окно и женщина в белом платье, шагающая по звездам… Она смотрела на пришельца строго и испытывающе, словно спрашивала, зачем он сюда явился.
Послышался тихий низкий смех.
Филипп оглянулся и увидел вторую Аларику, только одетую иначе - в голубую кофточку, такую же юбку с черной каймой.
Снова прозвучал низкий смех женщины.
– Что, нравится?
Филипп кивнул.
– Видеопласт?
– Конечно. Работа одного из наших дипломантов-дизайнеров на конкурс земного худсовета "Жизнь в космосе", он почему-то решил избрать меня в качестве прототипа, и вот результат. Правда, он говорит - незавершенный.
Филипп кивнул снова, переживая вдруг приступ ревности, и. позавидовал художнику - тот мог любоваться Аларикой каждый день.
– Ангел в поле тьмы, - пробормотал он.
Аларика, прищурясь, посмотрела на него.
– Стихи?
Филипп продекламировал:
– По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел…
В глазах женщины мелькнуло удивление, она улыбнулась и докончила:
– И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.
– Лермонтов. Ты любишь Лермонтова?
Она подошла к пульту, провела рукой над датчиком программ, и объемная видеокартина разбилась на огненные осколки.
– Я не знала. Кстати, как ты меня нашел? Впрочем, наверное, через диспетчера, хотя не понимаю; почему он дал мои координаты постороннему человеку.
Это "постороннему" больно кольнуло Филиппа, и он даже сделал движение к двери, но Аларика опередила:
– Проходи, коль зашел, садись. Еще несколько минут, и ты меня не застал бы. Что стряслось?
Филипп сел напротив, стараясь не смотреть на спокойное красивое лицо женщины.
– Ничего не стряслось. Просто захотел тебя увидеть. Если ты торопишься, я могу уйти.
Она качнула головой, открыто рассматривая его.
– Не спешу. Просто на сегодня работа моя закончена.
Помолчали. Филипп перестал награждать себя в душе нелестными эпитетами, осмотрелся, потом начал рассматривать Аларику.
– Ты не женат? - наконец спросила она, удовлетворившись осмотром.
– Нет.
– И не был?
– Нет.- Он слегка улыбнулся.- Не из-за тебя…
– Верю.
Снова помолчали. Потом Филипп обвел глазами комнату.
– Почему ты здесь?
– Потому что я, кроме всего прочего, еще и художник-видеопластик. Год назад закончила ПИЭ - Петербургский институт эстетики.
– Я не знал.
– Ты многого не знал. Например…
– Что твой муж, Сергей Ребров, два года назад…
– Не надо об этом, я не то хотела сказать. Его смерть мало что меняет.
Филипп заставил себя промолчать. Аларика хотела казаться независимой и счастливой, но не следовало опускаться до словесных опровержений ее неправоты. Пять лет назад он слишком много говорил… И все-таки до чего же она красива! И недоступна!..
– Устал от космических путешествий? Все же незапланированные мероприятия. Как тебе показалась работа спасателей-безопасников?
– По-моему, однообразна, и утомительна.
Аларика снова засмеялась знакомым грудным смехом. Давно он не слышал этого смеха - вечность!
– Специфика работы безопасников весьма далека от молвы. Их работа не так заметна, как работа линейных спасательных отделов. Надеюсь, из формы ты не вышел? Ты ведь всегда так пекся о своей форме…
Знакомые выпады, знакомые интонации… Все возвращается на круги своя… все ли?
– Из формы я, конечно, вышел, все-таки потерял уйму тренировок. Наверстаю.
– Не сомневаюсь. Май говорил, что ты пиккер…
– Кто-кто?
– Пиккер, это его собственное словотворчество, означает - спортсмен, зависящий от совпадения пиков формы: физической, психической, эмоциональной, интеллектуальной.
Филипп с интересом посмотрел на Аларику.
– Май - это Ребров? К сожалению, он мне сказал, что это отрицательное качество для спортсмена и от него надо избавляться.
– Разве ты сам думаешь иначе?
Теперь уже засмеялся он.
– Ого! Ты снисходишь до разговора о спорте! Это явно прогресс! Кстати, твое появление в зале во время игр было для меня настолько неожиданным, что я чуть не сошел с дистанции.
На мгновение лицо Аларики стало холодным, чужим. Только на мгновение. Она отвернулась и сказала своим низким контральто, совсем спокойно, как о пустяке:
– Просто Сергей думал о спорте так же, как и ты, хотя у него, была иная цель в жизни.
– Интересно,- Филипп хмыкнул.- Ты знаешь мою цель? Какова же она?
Аларика встала и прошлась по комнате, касаясь рукой расставленной аппаратуры. Филипп невольно залюбовался ее фигурой и не успел отвести глаза - женщина в упор посмотрела на него:
– Твоя цель - просто жить! Не так? Не уверяй меня в обратном, не поверю, хотя я была бы рада…- Она прервала себя и снова села напротив.- Я бы поняла тебя, если бы ты стремился стать великим спортсменом или великим конструктором, честолюбия нет только у дураков и мертвых, но просто, жить… Извини, не понимаю.
Тягостное молчание погасило разговор; как дождь гасит угли костра.
Филипп думал над словами Аларики, причем без обиды, что удивляло его самого, и усмирял интуицию, подсказывающую ему самые сказочные варианты дальнейших встреч с ней. Однако трезвый рассудок видел все в ином свете.
– Ты, наверное, права, - сказал он медленно через некоторое время.- Не во всем, конечно. Честолюбие у меня, к примеру, имеется. Говорят, я неплохой спортсмен и талантливый конструктор… Не знаю, как насчет таланта, но я действительно кое-чего стою. И все же это не то, по-твоему… Так? Дай мне подумать. Может быть, я тебя пойму…
– Подумай.- Аларика кивнула, в глазах ее снова мелькнуло удивление. Но Филипп слишком хорошо знал эти глаза, чтобы обмануться в выводах. И все же пять лет - не могли-же они не изменить ее хотя бы в малом?..
– Что бы ты хотел посмотреть у нас? - Она взглянула на браслет видео, показавший лунное время.
– Если не возражаешь, запиши на мой видео ту картинку, где ты шагаешь по леднику.
– Ну, если ты хочешь…
Филипп снял браслет и отдал Аларике. Та вставила его в нишу копира, коснулась нескольких сенсоров, подкрутила лимб настройки.
– Вот и все, держи. Правда, не знаю, зачем он тебе.
– Отвечать, надеюсь, не обязательно, - пробормотал Филипп, надевая браслет. - Спасибо. Когда-то много лет назад при изобретении фотографии говорили, что умрет искусство живописи. С изобретением топографии говорили, что умрет искусство скульптуры… Я не великий знаток искусства видеопластики, но этот твой портрет, по-моему, подлинный шедевр!
– Если бы твои слова слышал Григорий, творец портрета, он был бы польщен.
Разговор иссяк. Время ощутимо утекало сквозь пространство, разъединяющее их. Оно было густым и красным, как лава, текущая по склону вулкана. Филиппу стало жарко и неуютно, хотя ему казалось, что он давно научился не теряться в любых обстоятельствах.
– Над чем ты работаешь? - спросил он, чувствуя, как ускользает куда-то нить понимания, соединившая их несколько минут назад.- И как тебе удается совмещать работу дежурного врача и художника?
– А как ты совмещаешь спорт и работу конструктора?
– Не знаю,- улыбнулся Филипп. "Умница! - подумал он,- Как давно мы не разговаривали в таком ключе! К сожалению, пять лет назад я не углядел за ее. внешностью серьезности думающей женщины… а сейчас, кажется, поздно!" - И все-таки? Не думал, что твои школьные да и институтские опыты с объемными картинками позволят тебе стать художником.
– Я тоже не думала, это все Сергей…- Она прикусила губу. - А занимаюсь я практической видеопластикой, а не тем, чем хотелось бы. Как сейчас говорят: эстетическим оформлением замкнутых пространств. Создаю интерьеры для рабочих кабинетов, комнат отдыха, кают-компаний на космолетах дальней разведки и так далее. Нельзя сказать, что рутина, однако…Аларика махнула рукой и вдруг оживилась. - Зато в свободное время мы занимаемся "свободным творчеством". В данный момент ребят интересуют две темы: одна - моделирование чувственного восприятия мира, описанного в древних художественных.произведениях, вторая - сравнительный поиск хомо сине ира эт студио, человека среднего, жившего в разные эпохи. Я веду вторую тему, и уже удалось коечто раскопать. Мы с Витторио, это наш инженер-видеомоделист, провели сравнительный анализ исторических хроник и сохранившихся художественных полотен великих мастеров прошлых веков, вплоть до семнадцатого. Увы, глубже опуститься пока не удалось, сведения о физическом облике наших предков становятся чересчур скудными. К тому же, дело осложняется ярко выраженными национальными особенностями народов, разнообразием типов лиц и методов работы художников.
– В таком случае ваш "человек средний" - фикция,- произнес скептически настроенный Филипп.- Едва ли смешение типов даст нужное решение.
– К счастью, выход нашелся - женщина,- улыбнулась Аларика.- Женщина - мерило красоты и совершенства во все эпохи. Как говорят индийские тантры: "Женщина - пальцы природы и драгоценные камни мира". Отсюда и исходит наш метод.
– Но физический облик человека изменяется очень медленно, на протяжении сотен тысячелетий, а вы хотите увидеть изменения через сотни лет…
– Ты безусловно прав, изменения в строении человеческого тела почти незаметны за век, зато изменения в человеческой морали гораздо разительней, и наш метод определения "человека среднего" - это отношение к нему сообразно нормам морали каждого столетия.
– Теперь понятно. И что же получилось?
Аларика включила ряд темных экранов, похожих на стенные ниши, в них заклубилась мгла, исчезла, оставив "живые" фигуры людей.
– Это восемнадцатый век. Слева - "узаконенный" средний тип женщины евроидной группы, справа - отображение идеала в работах великих художников этого века: Рафаэля, Рубенса, Ван-Дейка, Карреджо, Рейсдаля и других.
– М-да,- хмыкнул Филипп, рассмотрев обеих женщин в странных нарядах.- Я не скажу, что идеал в данном случае выглядит лучше "среднего"… Или у меня нет вкуса?
Аларика покачала головой.
– Твой вкус формировался нашим временем. Подожди, посмотрим дальше.
Виомы погасли, затем вспыхнули вновь.
– Это уже девятнадцатый век.
Филипп приподнял брови. В правом объеме видеопроектора он увидел знакомые черты "Девочки за столом" Жана-Батиста Греза. Этот портрет он видел у Станислава Томаха дома, вернее, копию, выполненную женой Томаха.
Аларика заметила его удивление.
– Тебе знакома эта композиция?
– Жан-Батист Грез, "Девочка за столом".
– Верно! - теперь уже удивилась Аларика, заинтересованная его познаниями в области искусства.- Хотя и не совсем. Мы совместили два прототипа, один - "Девочка за столом" Греза, второй - "Девушка с веером" Ренуара. Я не знала, что ты знаток живописи девятнадцатого века. И кого же ты еще знаешь из художников, не обязательно девятнадцатого столетия?
– Джона Констебля,- подумав, ответил Филлип.- Я очень люблю пейзаж, хотя с удовольствием смотрю и портрет. Еще Шишкина, Шилова, Маулара Кенье… и много других, у меня нет ярко выраженного любимца. Ну, а как дела обстоят в наш просвещенный век?
Аларика вдруг смутилась.
– Понимаешь, с нашим веком все просто и все сложно. Средний тип выбрать легче, тем более что человечество постепенно приближается к единой расе, а вот идеал…
Снова сменилось изображение в виомах.
Филипп не выдержал и засмеялся. Правый "идеальный" виом отображал Аларику, левый тоже был чем-то на нее похож.
– Извини,- сказал, он, заметив, что женщина нахмурилась, и прервал смех. - Я смеюсь потому, что невольно ожидал увидеть тебя и справа и слева.
– Шутка ребят, - пробормотала она, отворачиваясь, и украдкой посмотрела на часы. Филипп с грустью понял, что пора уходить.
– Ты кого-то ждешь? - Он встал.
– Да,- со вздохом призналась она, убирая аппаратуру и стены мастерской, выпрямилась.- Честно говоря, я хотела, чтобы ты позвонил. Теперь уходи, за мной сейчас придут.
"Кто?" - хотел спросить он, но вместо этого спросил:
– Мы еще увидимся?
– Это будет зависеть не только от тебя.
Филипп сдержал вздох и кивнул в ответ, словно не ожидал иного.
– Тогда до связи.
– До связи, конструктор, - сказала Аларика, подавая руку, хотела что-то добавить, но передумала.
В коридоре он наткнулся на бегущего человека, Прошел несколько шагов, и только потом его озарило. Он огляяулея, но мужчина уже завернул за угол, слабо пискнул входной сигнал двери.
Дома он с полчаса слушал новости космоцентра, передаваемые по каналу всемирного информвидения. Попробовал вызвать Томаха, но бесстрастный голос домашнего координатора сообщил, что Станислав не появлялся. Киб-секретарь отдела, куда осмелился позвонить Филипп, ответил лишь, что инспектор Томах на заданий, но какое задание, где его выполняет Станислав - секретарь не знал, или не имел права сообщать.
Филипп снова загрустил, потом вспомнил совет Травицкого и решил навестить один из любимых своих уголков лесной природы, дабы развеять легкую меланхолию от дум. На этот раз он выбрал Центрально-лесной заповедник, расположенный в северо-западной части Средне-русской возвышенности, на водоразделе Волги и Западной Двины.
С тех пор, как погибли отец и мать, уроженцы здешних мест, Филипп не посещал заповедник и "те места, куда нет-нет по зарастающему следу уводит память прежних лет",- говоря словами древнерусского поэта Глинки.
Центрально-лесной заповедник - царство елей, берез, липы, клена, вяза и ясеня. Леса Подмосковья возле Басово - это в основном березовые и сосновые леса, заповедный же лес удивительно разнообразен.
Выключив пояс антиграва, Филипп с треском вломился в чащу рябинника и жимолости, оцарапался и пошел напрямик через гибкие кусты волчьего лыка и лещины.
Напившись с колен из родника, он долго выбирался на знакомую поляну, чуть. было не зашел в болото, расшитое по краям несозревшей еще клюквой, а когда выбрался-таки на поляну в кольце берез и ольхи, замер от неожиданности. В центре бело-розовой от клевера поляны, подмяв под себя метелки иван-чая и медуницы, лежала рысь и смотрела на человека прозрачно-желтым взглядом, поводя изредка кисточками ушей.
Филипп сделал шаг вперед, рысь встала, глядя на него внимательно и спокойно, без угрозы. Так они и стояли несколько минут, оценивая друг друга, потом Филипп решил отступить - не из боязни, просто не хотелось тревожить красивого зверя,и в этот момент с противоположной стороны поляны, метрах в ста, из-за подлеска сверкнул бесшумный тоненький голубой язычок. Рысь, мяукнув, подпрыгнула, свалилась в траву и осталась лежать без движения.
Немой от изумления и гнева, Филипп смотрел, как из-за деревьев вышли на поляну двое в зеленых, почти полностью маскирующих их костюмах и направились к нему. Один был молод, белобрыс, но черен от загара, сверкал улыбкой, хотя ФилипЬ не назвал бы ее в этот момент ни доброй, ни веселой. Второму наверняка перевалило за восемьдесят, если не за все сто. Высокий, худой, он слегка сутулился, и лицо у него было не коричневое, а каменно-серое и застывшее, как ритуальная маска. В руках он держал бинокль. Молодой на ходу закидывал на плечо ремень электрокарабина.
– Вообще-то ходить одному тут небезопасно,- заметил молодой охотник вместо приветствия, подходя и осматривая рысь.Охотничья зона. А хороший экземпляр, Влад, будет чем похвастаться.- Он разогнулся.- Как вы сюда попали?
– Разрешите посмотреть ваш карабин? - также вместо приветствия вежливо попросил Филипп.
Белобрысый удивленно посмотрел на спутника и с некоторым колебанием протянул карабин.
– Не приходилось видеть раньше?
– Приходилось,- сказал Филипп, примерился и одним ударом о землю отломал прозрачную трубу ствола.
– Да вы что?! - сделав движение к нему, с угрожающим изумлением, воскликнул молодой незнакомец.- С ума сошли?!
Филипп швырнул разбитый карабин на землю, повернулся и молча пошел в лес. Белобрысый догнал его, схватил за плечо, неожиданно больно сдавил сухожилие. Филипп сбросил его руку.
– По какому праву вы это сделали? - прошипел охотник.
– Оставь его, Рон,- глуховатым голосрм произнес старший.Раз он так сделал, значит, считал, что имеет на то право.
Филипп почувствовал в его словах упрек и, повернувшись, угрюмо буркнул:
– Я же разговаривал с ней, неужели не поняли?! А ваш выстрел - это предательство в такой момент!.. Кто разрешил вам стрелять в заповедной зоне?
– Стрелять! - фыркнул молодой Рон.- Слышите, Влад? Да кто вы такой, чтобы судить наши действия?
– Кстати, насчет заповедной зоны.- Старший нагнулся, потрогал рысь за нос и выпрямился. - ВКС подписал вердикт от девятнадцатого июня, объявляющий заповедной зоной всю Землю. Так что преимуществ заповедника теперь не имеет ни один район земного шара, вернее, имеют одинаково все. А насчет стрельбы… рысь парализована, и только. И у нас есть охотничьи удостоверения. Вас устраивают мои объяснения?
– Это к делу не относится.- Молодой охотник уже успокоился и озабоченно осматривал карабин:- Надо же, отдохнули, поохотились! Нервы надо лечить, молодой человек! Излишняя впечатлительность - далеко не положительное качество.- По его тонким губам скользнула усмешка.- Знакомство с этой кошкой вплотную не прошло бы для вас даром, это только в сказках писали, что хищные звери способны стать ручными, на деле все гораздо проще и естественней. Кстати, все-таки, кто вы такой?
– А вы? - в тон спросил Филипп, чувствуя на себе изучающий взгляд старика..
– Я Рональд Клитгорд, старший инспектор отдела общетранспортной инспекции, а мой друг - Владибор Дикушин, руководитель первого сектора УАСС. Член Совета, кстати…
Филипп невольно взглянул на каменнолицего…
– Меня зовут Филипп Ромашин, конструктор Института ТФ-связи.
– И мастер спорта по волейболу планетарного класса,- добавил Дикушин без улыбки.
На молодого его спутника это не произвело никакого впечатления.
– Что ж,- сказал он,- не слишком приятное знакомство, но тут уж виноват случай.
– Взаимно,- сказал Филипп и холодно добавил: - Спасибо за доброту по отношению к кошке, как вы изволили выразиться, но она уже просыпается и, думаю, что вам лучше отойти от нее подальше. Рыси не любят тех, кто причиняет им боль.
Клитгорд озабоченно, а Дикушин прищурясь посмотрели на шевельнувшегося зверя, но не тронулись с места, и Филипп понял, что эти люди в чем-то превосходят его, хотя он и не чувствовал к ним расположения. Было ли то превосходство ума или превосходство знания, он не знал, но это глубоко уязвило его и заставило задуматься.
Махнув на прощание рукой, он включил антиграв и пологой дугой поднялся в воздух, словно подхваченное ветром семя одуванчика. Через полчаса стремительного полета сквозь тугой, гудящий колоколом воздух к ближайшей станции метро он вдруг открыл, в чем было превосходство новых знакомых: в уверенности! Уверенности в том, что они правы, в сдержанности и, может быть, и великодушии.
Ладно, сказал он себе сквозь зубы. Пусть я погорячился, но стрелять в животное, которое не может ответить охотнику тем же, - жестоко! Это все равно, что стрелять в красоту и правду! Пусть я не охотник, пусть излишне впечатлителен, главное - чтобы я не остался равнодушным! Охотники, черт бы их драл!.. Не исчезло, выходит, это племя узаконенных убийц, несмотря на исчезновение ГОСТов на охоту и "забой бычков молочных и свиней". Не исчезло, тешить себя стрельбой по беззащитным тварям, щекотать нервы мнимой опасностью и приятным риском… Словно никогда не было страшных столетий войн и бессмысленного уничтожения тысяч исчезнувших видов зверей, словно память человечества коротка и не тревожит совесть, когда первые охотники выходят в леса вновь открываемых планет…
Филипп так задумался, что едва не пролетел светлый вокзал транспортного узла на окраине Вологды. Очнувшись, дал себе слово разыскать в ВКС ведомство по восстановлению экологических ресурсов и узнать там цену охоте. Кто знает, может быть, я все же перебарщиваю, подумал он. Прав этот белобрысый Клитгорд, никто не давал мне полномочий судьи, и первый порыв далеко не всегда правилен. И еще он прав в том, что я слишком возбудим. Это не единственный, но самый крупный мой недостаток… после любви к сладкому. Тут его мнение совпадает с мнением Станислава, а ему я верю больше, чем себе: Кто бы мне сейчас помог разобраться во всем, так это Слава Томах. Куда он запропастился?..

Глава 4. ДИЛЕММЫ

Тренировка прошла хорошо.
Филипп познакомился со всеми членами команды, хотя со многими уже встречался в играх чемпионатов Земли, правда, в качестве противника. Обнял Гладышева, обрадовавшись его улыбке, как теплому весеннему утру.
У Реброва была иная тактика, чем у Солинда. Он давал задания индивидуально и наблюдал за их выполнением с каменным бесстрастием и молча. Если у кого-то не выходил какой-нибудь из элементов задания в групповой связке после второго и третьего раза, он просто отсылал игрока в зал электронного моделирования, где можно было мысленно "проиграть" любой вариант игры с любыми партнерами ц, научиться решать данную задачу до ее реального исполнения на площадке.
Филипп дважды побывал в зале, отрабатывая имитацию нападения с шестого номера и третьего темпа для обмана блока противника и перевода мяча в закрытую позицию второго, в то время как "настоящий" нападающий наносит удар без блока. И дважды на площадке "у него это не получалось.
Ребров по обыкновению промолчал, но после тренировочной игры отвел хмурого Филиппа в сторону и сказал:
– Вы отвлекаетесь, Филипп, что-то мешает вам работать в полную силу. Вернее, не работать, а думать. У вас какие-то неприятности?
– Нет, - пробормотал Филипп. - По-моему, нет.
Ребров ждал продолжения, но его не последовало.
– Бывает.- Тренер сделал вид, что все идет нормально, а может, и не делал никакого вида специально, просто был уверен в себе.- Постарайтесь в играх переводить аппарат мышления только на игровую основу. Это, конечно, аксиома, но это и целая наука, одному она дается легко, другому труднее, но все же безвыходных положений в этом смысле не бывает.
– Принцип оптимизма…
Ребров внимательно присмотрелся к Филиппу и вдруг улыбнулся совсем по-солиндовски.
– Согласен, но в том аспекте, что принцип оптимизма есть принцип внешнего дополнения, исходящий из разрешимости в конечном счете любых ненадуманных противоречий. Думаю, у вас есть свои противоречия, мешающие вам не только в спорте.
– Не замечал.
– А кто из нас способен заметить их своевременно? Я, например, в ваши годы тоже конфликтовал с самим собой. Что касается вас - желание играть с полной отдачей есть, вижу, но в то же время оно блокируется не менее сильным желанием… каким - вам лучше знать, я могу лишь догадываться. И не огорчайтесь, Филипп, право слово, у нас с вами все впереди.
Филипп с облегчением проводил взглядом Реброва, встретил насмешливый взгляд Леона Хрусталева, но не придал ему значения. Мысли его были заняты другим.
На другой день он позвонил. Аларике утром, но дома ее не застал, а домашний координатор не знал ее местонахождения. Не было ее и в Институте видеопластики, видимо, дежурила в патруле спасателей. Поразмыслив, Филипп направил стопы на работу. В лаборатории его встретил Травицкий. Он сидел в кресле и разглядывал экран мыслепроектора, отражающий рожденную Филиппом конструкцию ТФ-антенны. Лицо у начальника было какое-то странное, будто он хотел.засмеяться и заплакать одновременно. Заметив вошедшего конструктора, он кивком приветствовал его и рассматривал так долго, что у Филиппа появилось ощущение невосполнимой потери, вернее, трагедии, происшедшей перед его приходом.
Однако ничего страшного не произошло. Травицкий стер изображение на экране, воспроизвел выведенную Филиппом формулу ТФ-трансгрессии и с минуту разглядывал ее все с тем же недоумением на лице. Потом сказал:
– Мальчик мой, я не люблю громких слов, как ты знаешь… Сядь на минуту и послушай.
Филипп, обеспокоенный таким вступлением, с тревогой посмотрел на изящную вязь цифр и знаков формулы и осторожно присел на краешек "гостевого" дивана.
– Я знал, что ты хороший конструктор, что ты овладел несколькими видами синектических аналогий в конструировании, но… прости меня, я не заметил, как ты вырос в синектора высшего класса! Ведь то, что ты сделал, возможно только при использовании всех синектических элементов и, главное, аналогии четвертого вида! Кстати, а сам ты понял, к каким последствиям ведет твое открытие?
Филипп кивнул.
– Понял, наставник.
Травицкий разом погрустнел, стал похож на обычного Травицкого, носящего в себе чью-то боль, или тоску, или вину.
– Да, признаюсь, это достаточно великое открытие…- Говорил он теперь совсем тихо.- Достаточно великое, чтобы быть единственным. Но дай бог, чтобы я ошибался!
Он внезапно встал и увлек Филиппа за собой.
– Пойдем-ка со мной.
Они вышли в коридор, спустились на нижний, подземный этаж института, где царили холод и синий свет, и подошли к двери с надписью: "Запасник". Дверь свернулась в трубку, недоумевающий Филипп переступил порог вслед за Травицким.
В помещении вспыхнул неяркий желтый свет, вскрыв чистый серый пол и громады ящиков по сторонам прохода. Травицкий направился куда-то в глубину лабиринта, пролез между штабелями баллонов древних вакуумных экранов и остановился в углу возле странного сооружения. Сооружение состояло из плоской четырехугольной пластмассовой доски, опирающейся на массивную металлическую станину с противовесом, и длинного суставчатого рычага с лимбом и рассохшимися линейками, составлявшими некогда прямой угол.
– Что это за хлам? - полюбопытствовал Филипп, рассмотрев сооружение.
– Так называемый кульман,- сказал Травицкий с благоговением.- Устройство для вычеркивания на бумаге различных чертежей конструкций. Такими устройствами пользовались наши прадеды около двухсот лет назад.
– Но бумага… это же двумерный лист… плоскость. Как же они видели объем?
– Они чертили конструкции в изометрии, а также в нескольких проекциях: спереди, сверху, сбоку. Делали разрезы для пояснения.
– Так просто?!
– Просто и достаточно мудро для своего времени, но… простота метода или конструкции не всегда есть достоинство. Уразумел?
Филипп поразмышлял и признался:
– Не совсем, наставник.
Травицкий повернулся и пошел к выходу. У поворота оглянулся на покинутый временем кульман и сказал:
– Подумай, зачем мы сохранили у себя этот "хлам". Может быть, поймешь не сразу, не огорчайся. В свое время мне тоже задавали эту задачу, а понял я только годы спустя.
В лаборатории Филипп долго дивился на свое умеренно надоевшее отражение в стеклопанели проектора и думал над словами Травицкого, и снова к нему пришло ощущение вины, будто он чем-то обидел своего последнего учителя, а потом в сознание из хаоса мыслей пробилась одна - все ли он учел в своем открытии, и он ухватился за эту мысль, она позволяла отвлечь совесть и второе "я", противного скептика, и Филипп достал из ниши корону эмкана и включил аппаратуру…
Открытие Филиппа, найденное им на стыке многих наук физики пространства, обсуждалось на очередном заседании Технического Совета Земли, породив лавину восторженных откликов со стороны несведущих и волну замечаний и экспериментальных проверок формулы всеми специалистами по ТФ-связи.
Травицкого вызывал к себе председатель Технического Совета Хейдо Уессон по поводу присвоения Филиппу Ромашину звания магистра технических наук. Против звания Травицкий не возражал, но просил подождать с присвоением месяц-два. Уессон не стал расспрашивать начальника бюро о мотивах его просьбы, само собой разумелось, что они достаточно серьезны.
– Этот Ромашин - теоретик таймфага? - спросил он.
– Нет, конструктор ТФ-аппаратуры,- ответил Травицкий.
– Странное явление! Для вывода формулы локальной трансгрессии, как это сделал он, нужны глубокие познания в области структуры пространства, вакуума и ТФ-поля.
– Вы правы, случай оригинальный. Ромашин подошел к чисто теоретическому, математическому, умозрительному открытию с противоположной стороны, от конструкции, в то время как нормальным считается обратное, от теории к конструкции. Что ж, еще по учебному институту он был известен как неплохой математик, автор трех оригинальных работ по повышению информационной емкости ТФ-канала.
– Тогда это скрытый гений.
– Не гений, но рядовой талантливый творец.- Травицкий улыбнулся.- Один мой знакомый сказал бы: не гений, но уже достаточно близок к сумасшествию. К сожалению, Ромашин неуравновешен, разбрасывается, он отличный спортсмен, и, возможно, это обстоятельство мешает ему быть… гением.
Уессон поднял на собеседника спокойные прозрачные глаза.
– А может, наоборот? Я думаю иначе: спорт никоим образом не мешает гению, если это, конечно, гений. Спорт воспитывает человеческое в человеке, пожалуй, больше, чем любая научная дисциплина.
Травицкий, не желая возражать, только пожал плечами, у него было свое мнение.
По возвращении из Твери, где находился управленческий аппарат Технического Совета, Травицкий собрал всех работников бюро и сообщил:
– Наш институт будет головным разработчиком нового типа ТФ-аппаратуры. Но не торопите время: эта формула пока рай только для теоретиков, для экспериментаторов и практиков же она является адом. Поэтому лучшие наши математические умы - Ильга, Филипп, Денис - займутся "частными" выводами и поиском возможных отрицательных эффектов, а остальные примутся за деталировку и узловую проработку антенны и блока управления. Это сейчас главное. Осознаете, какая на нас теперь ответственность?
Все осознавали.
– Тогда за работу,- вздохнул Травицкий. Он-то знал, с какими трудностями придется столкнуться работникам бюро.
Филиппу досталось продолжение поиска оптимального объема ТФ-передачи, дающего каждому человеку возможность перемещаться по ТФ-каналу из любой точки пространства, не прибегая к услугам транспорта. Остальные конструкторы начали работать с энергетикой и автоматикой новых микростанций.
К концу августа восторги вокруг открытия поутихли, природа не хотела сдавать свои позиции без боя. Всем было известно, что механика мгновенного перемещения в пространстве наталкивается на издавна известный в физике принцип неопределенности, согласно которому в применении к ТФ-связи невозможно с конечной точностью определить одновременно энергию тела, импульс и координаты. Стационарная ТФ-связь обходила этот закон тем, что перемещаемые тела жестко "привязывались" к таймфаговым линиям и, покидая передатчик, финишировали в приемнике. Для индивидуального же использования векторная связь не годилась, потому что, образно говоря, путешественник, исчезая в одном месте, не знал точно, когда и где он "вынырнет" в другом: в воздухе, на земле или под землей, плюс неизбежная неопределенность в скоростях движения субъекта и выбранной финишной зоны. - Филипп работал чуть ли не до изнеможения, по шесть-семь часов в день, яростно гоняя мозг мыслерапидом, и дважды пропустил тренировки, из-за чего имел не совсем приятный разговор с Ребровым, хотя и не мог не признать, что тренер прав. С Аларикой он виделся за это время всего один раз, да и то случайно - в театре миниатюр, где она была вдвоем с Леоном Хрусталевым, игроком сборной. Женщина выглядела веселой, но самодовольная физиономия Хрусталева отбила все желание подойти, и Филипп ушел из театра, даже не досмотрев спектакль. Не думать об Аларике он не мог, но странная апатия и сосущая пустота в груди после встречи надолго омрачила его настроение, заставляя заполнять пробел в сердечной сфере работой и тренировками.
Однажды после работы, когда Филипп полулежал в кресле с эмканом на голове, рисуя в объеме экрана тонкий девичий профиль "идеальной подруги", в лабораторию зашел Травицкий, как всегда бесшумно и неожиданно, и, посмотрев на его "художество", обронил:
– Мне звонил Май Ребров…
Филипп поспешно стер изображение, выключил машину и снял эмкан. Травицкий мелкими шажками измерил расстояние от двери до пульта комбайна и остановился напротив. Глаза у него были усталые и запавшие, работал начальник бюро много и уставал, наверное, не меньше Филиппа.
– Ты пропускаешь тренировки без уважительных причин.
Филипп отвел угрюмый взгляд.
– Ты думал, что вывел формулу и все? - Тон у Травицкосо неожиданно сдвинулся в область отрицательных температур.- Я ведь не напрасно показывал тебе старинное чертежное приспособление - кульман, помнишь? Не понял ты намека, жаль. А намек был совсем прозрачный: для того, чтобы сделать что-нибудь выдающееся с помощью таких неуклюжих сооружений, нашим дедам необходимо было терпение! Понимаешь? Терпение! Проблема оказалась зубодробительное и сложнее, чем ты думал, и, не решив ее с первого наскока, ты…
– Разве я не работаю? - не выдержал Филипп.
– Работаешь,- согласился Травицкий.- Но к а к?! Ты перестал быть синектором, ты сейчас раб машины, ее знаний и логики, и только! Ты уже не творец, а фанатик идеи - хватаешься за тысячи возникающих новых путей и не доводишь до конца ни одного. Если будешь работать в том же духе, я не разрешу тебе нагружать вычислитель больше двух часов в день… не перебивай! Слушай, что скажу. Завтра мы слетаем на Меркурий, где строится новая антенна, опробуем аппаратуру пуска - и ты свободен. Даю неделю отдыха, можешь по желанию взять дажа две или три, смени обстановку, впечатления, переживания, лети куда хочешь, хоть в другую галактику, но не смей думать о теории таймфага! Никаких попыток надеть на голову эмкан! Когда-то смена впечатлений помогла тебе набрести на формулу, может быть, то же произойдет и еще раз. Вообще категорически запрещаю думать о работе! Это первое. Второе: если не хочешь, чтобы я думал о тебе плохо - не пропускай тренировок, ни в ущерб себе, ни в ущерб остальным, тем более Реброву, который в тебя поверил. И третье: вернешься, проведем общий мозговой штурм по нашей проблеме с привлечением всех ведущих теоретиков таймфага, и тут твое психическое здоровье должко быть на высоте. Вопросы есть?
Филипп вздохнул и сгорбился, боясь поднять на руководителя бюро виноватый взгляд.
– Нет.
– Тогда до завтра.
Травицкий постоял немного рядом, погрустневший, добрый, как всегда, и вышел, оставив после себя ощущение беды.
Филипп помял лицо ладонями и скорчил своему отражению презрительную гримасу.
– Долго еще ты собираешься взрослеть, игрок? Инфантильная личность?
"Инфантильная личность" в зеркальной панели в ответ скорчила рожу и промолчала.
– Понятно.- Филипп вздохнул.- Значит, безнадежен…
Завод был огромен. Зона солнечных конденсаторов, составляющих верхний ярус завода, занимала площадь в двести пятьдесят тысяч квадратных километров. Второй ярус представлял собой зону трансформаторов энергии, а нижний, основной, состоял из преобразователей и реакторов синтеза и упаковки капсул МК - миниколлапсаров, служащих источником энергии для кораблей космического флота человечества.
Филипп стоял на обзорной башне завода, поднимавшейся над поверхностью Меркурия на триста метров, и, не отрываясь, смотрел на исполинский раскаленный тоннель Солнца, просверленный в зените: именно тоннель - таким представлялось светило сквозь светофильтры и защитный экран башни.
Завод работал автоматически, под неусыпным надзором кибинтеллекта, тем не менее он требовал участия людей. В шести обзорных башнях над территорией завода работали восемнадцать человек, следя за состоянием верхней зоны солнечных конденсаторов, еще шесть человек дежурили в централи управления заводом. Кроме того, круглосуточно дежурили смены механиков, инженеров ядерной защиты и бригады по ремонту всех энергоустановок завода, всего сорок семь человек.
Вдали над кажущимся бесконечным сверкающим полем конденсаторов встал вдруг язык лилового, бледного в сиянии солнца огня. Тотчас же внутри обзорного купола рявкнул гудок, дежурные ответили переключениями на своих изломанных волей разработчиков пультах, и язык пламени втянулся в поле.
– Бригаде ремонта на выход! - сказал один из операторов.Выгорела секция сто сорок шесть. Киб-ремонту не подлежит. Главный пост - перераспределяю энергоотдачу района.
– Принято,- отозвался гулкий бас из невидимых динамиков.
В это время в куполе появился Травицкий в сопровождении главного инженера завода. Оба были в полужестких вакуумскафандрах, как и Филипп.
– Думаю, часов через десять-двенадцать мы восстановим линию,- обратился главный инженер одновременно к Травицкому и Филиппу.- Редкий случай, вы уж поверьте.
– Верю,- сказал Травицкий.- Не ко времени, конечно, но ничего не поделаешь. За двенадцать часов восстановить разрушенную линию вам, очевидно, не удастся, скажем, если мы привезем аппаратуру послезавтра, вы будете готовы к пуску?
– Наверняка, можете быть уверены.
Травицкий кивнул. Главный инженер, смущенный своей ролью, пожелал им удачи и удалился.
– О чем это он? - спросил Филипп, ничего не понявший из разговора.
– Неувязки,- нехотя сказал Травицкий.- Как раз перед нашим прибытием возбудился вулкан и лава повредила энерголинию от завода к нашей стройке. Какой-то умник повелел монтировать антенну на плато Шерхова, напичканное вулканами, как подсолнечник семечками. А виноват я, потому что не проконтролировал. В общем, эксперимент откладывается, поэтому на сегодня и завтра можешь быть свободен. Завод уже осмотрел?
– Да так, местами… Без провожатых ходить по территории запрещено, а здесь - сами видите, не до нас.
– Ну, на Меркурии и кроме МК-заводов много интересного. Если хочешь, могу поговорить с кем-нибудь из старожилов, тебе покажут все, даже знаменитую Серую Колонну на Плато Жары.
Филипп подумал и отрицательно покачал головой.
– У меня есть дела на Земле… если вы не возражаете.
Травицкий развел руками.
– Ради бога. Кстати, зайди, пожалуйста, в институт и забери в моем столе голубую кассету, там расчеты пробного канала. Я, наверное, останусь здесь, кое-что выясню. Послезавтра в десять по среднесолнечному встретимся у главного инженера, найдешь? Это почти под нами, на втором горизонте.
– Кто из вас Кирилл Травицкий? - повернулся к ним один из операторов.- Меркурий-исследовательский на связи.
Травицкий просеменил к пульту. Филипп проводил его глазами, чувствуя неприятный осадок в душе, и шагнул к двери. Эксперимент с новой ТФ-антеиной, формулу которой он рассчитал, почемуто перестал его интересовать. С одной стороны, результат эксперимента не мог не волновать его как разработчика, все-таки проверялось его детище, но с другой - Филиппа перестал удовлетворять сам процесс подготовки эксперимента, слишком длительный и однообразный, поэтому и настроение складывалось соответветственно: Филипп ощущал в себе раздвоенность и неопределенную досаду неизвестно на кого.
На Землю он попал спустя час через вторую станцию метро Венеры. В институт зашел поздно, забрал из кабинета Травицкого кристаллы кассет и не стал задерживаться в лаборатории. За стенами института властвовал поздний вечер. Темная мгла сгустила тени в зарослях леса, и он потерял свои великолепные летние краски, взамен выпустив на свободу тысячи запахов и мириады звуков от скрипа коростелей до квакания лягушек в пруду. Над горбами холмов умирал последний солнечный свет, рассеянный вязью перламутровых облаков. Кое-где в темно-фиолетовый купол неба уже вонзались лучи далеких звезд. Небо вокруг натертого до блеска лунного диска запотело серебристой влагой.
Филиппа вдруг охватило желание немедленно увидеть Аларику, причем не в рабочей обстановке, а дома, неожиданно для нее, без предупреждения. Желание было наполовину неосознанным, но в том и была его прелесть - оно заставляло работать сердце с полной отдачей.
Филипп вернулся домой и первым делом связался со справочной Дальнего Востока, выясняя адрес Реброва. Он уже знал, что Аларика после гибели мужа продолжала жить в семье Ребровых, в доме Мая, с его женой и взрослой дочерью. Затем он позвонил в Лунный Институт видеопластики и в Управление спасателей, убедился в том, что Аларики там нет. Следовательно, у него появился шанс Застать ее в домашней обстановке.
После этого выбрал костюм, сам, не пользуясь сумматором моды, и в три часа ночи покинул спящий дом. Самому спать совершенно не хотелось.
Пинасс доставил его из Басове к первой московской станции метро, откуда он мгновение спустя переместился в Хабаровск.
Добраться до Симушира оказалось непросто: рейсовые куттеры летали редко и медленно, со многими остановками, а ждать Филипп не захотел. Сначала, пользуясь попутным транспортом, он попал в Южно-Сахалинск, в родные пенаты Станислава Томаха; заходить к нему, однако, не стал, надо было бы объяснять свое появление, а этого он как раз бы и не сумел. Затем пинасс метеослужбы отвез. его на Итуруп, самый большой остров Курильской гряды, и лишь потом на нэфе местных линий он добрался до Симушира, который фантазия кого-то из предков Мая Реброва выбрала в качестве домашнего уголка.
Был уже вечер, когда Филипп выбрался к поселку Шаншири, расположенному на берегу бухты Броутона. Небосклон был завешан тучами, и Луна лишь изредка откидывала их вуаль, чтобы показать свое полное белое лицо.
Та же Луна, что и у нас в Басове, подумал конструктор мимолетно. Интересно все же, почему Ребров выбрал для местожительства остроз Курильской гряды? Прямого ТФ-сообщения с материком здесь пока нет, погодные условия не всегда соответствуют нормам для жилых зон… Любовь к океану? Или привязанность к жилью отцов? Это, кстати, мне ближе по духу… не любящий свою родину также никем не любим… Однако где же их "вигвам"?
– Простите,- остановил Филипп двух женщин, толкающих впереди себя что-то серебристо-стеклянное, звенящее и гудящее от легкого ветерка.- Вы не подскажете, где живут Ребровы? Вам помочь? - спохватился он.
– Спасибо, мы сами, - отозвалась старшая, откидывая прядь волос со лба.- Это оптимизатор среды для новорожденных ихтиозавров, он легкий, а до фермы уже близко. А дом Реброва справа от вас, через парк, увидите сами.
Поблагодарив, Филипп двинулся в указанном направлении, чувствуя на затылке взгляды женщин. Пройдя темный парк, наткнулся на каменную ограду, прошел вдоль нее с полсотни шагов и увидел дом Реброва - смутный силуэт, полускрытый деревьями. На лужайке у дома стояли три пинасса, четвертый медленно снижался поодаль. Из полураскрытой двери, ронявшей сноп белого света на террасу, выглянул незнакомый мужчина, мельком взглянул на подходившего Филиппа и крикнул в,темноту:
– Александр, ты скоро? У женщин лопается терпение.
– Скоро,- донесся сверху из темноты густой бас.- Только коня привяжу. -
Незнакомец засмеялся, повернул голову к Филиппу.
– Вы к кому?
– К Реброву, - сказал Филипп первое, что пришло в голову.
– Я Ребров.
– Я… мне нужен другой…
– Другой, значит. А какой именно? Сегодня здесь много Ребровых. Проходите в дом, разберемся.
– Кто там, Глеб? - раздался из прихожей знакомый голос, и на Teppacy - вышел Май Ребров, одетый во все черное. - А-а, Ромашин… это ко мне. Проходите, Филипп.
– Спасибо,- пробормотал Филипп, проводил взглядом Глеба.Извините, Май, могу я видеть Аларику?
– Ага…- сказал Ребров, глаза его похолодели. Он помолчал,- внимательно разглядывая лицо конструктора, хмыкнул.- К сожалению, ее нет дома.
– А где ее можно найти?
Ребров снова хмыкнул, хотя лицо его осталось неподвижноспокойным и твердым.
– Она пошла к морю. Правда… не хотелось бы, чтобы ее тревожили. Сегодня день памяти Сергея.
Филипп неловко кивнул, уши его запылали, и он, не зная, что сказать, мучаясь налетевшим вдруг косноязычием, проговорил;
– Понимаю, вы правы… однако же… я, пожалуй, пойду к себе, извините.
– До свидания,- сказал Ребров, повернулся и ушел в дом. Дверь при этом он за собой не закрыл.
Филипп сбежал с террасы, уязвленный до глубины души необычной холодностью тренера, злой на себя, на Реброва, на весь мир, и, лишь оказавшись на причале, опомнился и перевел дух.
Волны с упорством маньяка пытались разбить причал, сдвинуть его с места, но разбивались сами, сея густую водяную соленую пыль на черный гранит мола. Неумолчный гул сопровождал эту схватку, и Филипп представил, каково здесь в шторм.
Подставив пылающее лицо брызгам, он постоял с минуту, все еще переживая свое неудачное рандеву с Ребровым, потом вытер лицо ладонью и сказал неизвестно кому:
– Ну, мы еще посмотрим!
Он вышел из освещенной зоны причала, совершенно безлюдной в этот час, нашел какую-то тропинку и по ней пустился в обход поселка по берегу моря. Там, где скалы отступали в глубь острова, было холодно, откуда-то издалека, из седой мглы катились стеклянные хребты волн, накатывались на валуны и скалы, ветер срывал с разбитых волн фосфоресцирующую пену и бросал на берег, словно сеятель - семена жизни.
В стороне пика Прево над морем повисли три рубиновые полосы, и Филипп успел заметить косо падающие за горизонт стремительные стрелы истребителей ураганов. Он подождал несколько минут, прислушиваясь, но все было спокойно, лишь прибой заполнял пространство музыкой канонады. Балансируя на кромке обрыва, Филипп раздумывал, куда направиться дальше, и вдруг на фоне светящихся волн заметил на выступе скалы чей-то силуэт. Человек сидел, повернувшись к морю лицом, и что-то знакомое почудилось Филиппу в его позе. Он осторожно приблизился, хор прибоя заглушал его шаги.
Это была женщина в мерцающем зеленовато-белом платье.
Филипп замер. Сами собой пришли на ум пушкинские строки:
Прекрасно море в бурной мгле
И небо в блесках без лазури,
Но верь мне: дева на скале
Прекрасней волн, небес и бури…
Женщина оглянулась и встала.
Сердце отозвалось падением и взлетом, он ощутил радость и тревожное изумление одновременно: предупреждение Реброва еще стояло в ушах. Аларика, спокойная, как и всегда, желанная и чужая, заставляющая вздрагивать во сне и в последнее время всплывающая в памяти в самые напряженные моменты работы, смотрела на него и молчала. Интуиция вывела его сюда? Или его величество Случай?
– Как ты нашел меня? - первой нарушила молчание женщина.И зачем?
Филипп приблизился.
– Мне сказал Май… но я не искал тебя, честное слово… хотя, вру, не искал, но ждал. А зачем?.. Может, потому что хочу разобраться…
– В чем?
– В тебе… в себе тоже.
– Странные слова в твоих устах. Обычно ты более категоричен. И все же ты напрасно пришел сюда.
Филипп стиснул зубы.
– Наверное, ты права. Мне говорил Ребров, я не послушал. Но, уж коль так получилось, позволь побыть с тобой немного…
Он взял ее за руки, холодные, как скалы вокруг. Аларика покачала головой высвободила руки.
– Ты напрасно пришел… во всяком случае, сегодня. Слишком легко тебе даются слова, я знаю. И еще ты забыл, что между нами прошел третий, которого я любила.
– Тогда я приду завтра.
– Не знаю. Пусть это будет завтра, а сегодня - уходи.
Филипп молча поклонился и пошел в темноту, унося взгляд Аларики, твердый взгляд взрослой женщины, знавшей, что такое любовь. И все же… "Она сказала - любила, - бормотал он про себя.- Любила, а не - люблю! Значит, не все еще потеряно? Кто бы помог разобраться, возможно ли это? Или не надо разбираться, ставить точки над "i", пусть все идет так, как идет?"…
Хор прибоя уже не казался ни торжественным, ни грозным-. он был, скорее, насмешливым и угрожающим, веяло из фосфоресцирующего мрака, холодом и безнадежностью…
Если не знает никто, почему улыбаемся мы,
И не знает никто, отчего мы рыдаем,
Если не знает никто, зачем рождаемся мы,
И не знает никто, зачем умираем…
Филипп оступился, больно ударился коленом о камень и погрозил кулаком океану. Оглянулся, но Аларики уже не было видно. Только клочья светящейся пены проносились над мокрыми скалами, словно странные электрические птицы из неведомого мира.
Если мы движемся к бездне,' где перестанем быть,
Если ночь перед нами нема и безгласна…
Давайте, давайте, по крайней мере, любить!
Быть может, хоть это не будет напрасно…*
– Когда это произошло? - спросил Богданов, чуть более бледный, чем обычно.
– Вчера утром, между завтраком и обедом,- сказал угрюмый Йос.
Два часа назад из сектора скорой помощи УАСС пришло сообщение о смерти эфаналитика отдела безопасности Василия Богданова. Его нашли мертвым после сеанса компьютерного расчета, но тема расчета оказалась стертой в памяти "Умника" - большого киб-интеллекта Управления, и это было необъяснимо: стереть расчет не мог бы и сам оператор.
Томах невольно сравнивал это происшествие с недавними событиями: появлением "зеркальных перевертышей", пропажей грузов и, главное, с проникновением в наглухо закапсулированную космостанцию над Орилоухом. Не есть ли это звенья одной цепи?
– И никаких предположений? - спросил он глухо. * Амадо Нерво (Мексика, 1870-1919 гг.).
Начальник отдела безопасности покачал головой.
– Никаких. Диагноз - колоссальное-нервное переутомление и, как следствие, обширный отек мозга.
– Кто ведет расследование? - спросил Богданов. Он тоже выглядел достаточно спокойным, только у губ легли скорбные складки.
– Пока Шалва, но что он может сделать, не имея предпосылок? Врачи разводят руками, случай беспрецедентный. Непонятно уже то, почему "Умник", связанный с медсектором напрямую, не вызвал скорую сразу после происшествия. А на вопрос, почему он этого не сделал, ответил: оператор с ним неработа л!
– Откуда же тогда переутомление? - спросил Томах.- Свидетели включения "Умника" есть?
– Нет,- коротко ответил Йос.- Тестирование "Умника" показало, что он работал с Василием в режиме "один-на-один", но какую проблему они решали - неизвестно.
– Я догадываюсь, над чем работал Василий,- медленно проговорил Богданов.- Я подкинул ему проблему "зеркальных перевертышей" в интерпретации Славы - что они суть средства наблюдения, плюс исчезновения грузов, идущих на периферию. Видимо, он пытался сделать глубокий прогноз.
– Над прогнозом даже эфаналитики не работают до сверхизнеможения.- Керри Йос встал, подошел к Богданову и положил ему руку на плечо.- Нужен профессионал-вычислитель, который смог бы выдержать гонку с "Умником" в режиме "один-на-один". Это вывод кибернетиков, конструкторов "Умника". Только тогда появится шанс заставить его при перенапряжении восстановить память хотя бы частично по "рассеянному эху" прежних вычислений в блоках эмоций. Ваш друг Филипп Ромашин, по-моему, подошел бы по всем статьям, я слышал о его открытии, но он не сотрудник отдела, s риск в этом деле превышает границы допуска для гражданских лиц. Тебя я тоже не пошлю, на вас со Славой и без того повисло дело Наблюдателя. Кто подойдет? '
– Надо подумать, - сказал Станислав. - Идея взять Филиппа…
– Что, не подходит?
– Почему же, подходит, просто я думал… не рано ли? Вы же сами вспомнили открытие, связанное с его именем, он талантливый конструктор и к тому же спортсмен высокого класса…
– Вот-вот, одни добродетели.- Керри позволил себе пошутить.- Именно это меня и привлекает, особенно то, что он спортсмен. Кто-нибудь из вас знает его физические данные?
– Я знаю,- сказал Томах,- не раз его массажировал. По нашей классификации, Филипп - эктомидиал*. Чуть-чуть больше, * Эктомидиал - сухой, жилистый, подвижный спортсмен, поражает вспышками энергии, смел, но не любит силовой борьбы. чем надо, вспыльчив, но энергичен, великолепно развит, реакция феноменального типа плюс, кстати, пробуждающийся вкус к риску.
– Ну, последнее, пожалуй, лишнее,- проворчал Керри Йос.Я бы хотел, чтобы этот вкус не развивался по экспоненте.
– У Василия тоже была реакция феноменального типа и чутье опасности,- напомнил Богданов.- Плюс Двенадцатилетний опыт работы в Управлении.
Начальник отдела в задумчивости прошагал вокруг лужицы воды в сверкающем ледяном гроте - так был настроен видеопласт кабинета - и сказал, легонько стукнув кулаком по стене:
– Не о нем сейчас разговор, я имею в виду, не о Ромашине. Подумайте до вечера, потом поговорим. Надеюсь, вы понимаете важность своей работы по "зеркалам". Уж очень похоже, что кто-то недавно начал "пасти" нас, человечество, хотя и очень робко, на дальних подступах к нашему центру.
– Как мы за Орилоухом? - уточнил Богданов.
Керри Йос остро посмотрел на заместителя.
– Аналогия есть, однако различий между нашим и их наблюдением гораздо больше, чем сходства. Тем более что мы не знаем пока целей Наблюдателя.
– Правильно,- согласился Томах.- При тех возможностях, что демонстрирует наш Наблюдатель,- вспомните вскрытую станцию над Орилоухом,- он мог бы следить за нами, не открываясь, очень долго. У меня создалось впечатление, что открылся он намеренно. Зачем?
– Мне тоже хотелось бы знать,- пробормотал Керри Йос.Однако отвечать на этот вопрос некому… кроме нас самих.
– А не перестраховываемся мы? - спросил Богданов, глядя на "лужицу", в которой плавали крохотные радуги.- Не выдаем ли нежелательное за действительное? Слишком уж искусственны наши построения, вам не кажется? Все три случая: "зеркала", пропажа грузов и вскрытие станции могут оказаться неизвестными проявлениями неразумной природы и вообще не связаны друг с другом.
– Могут,- согласился Йос.- Но если сто лет назад ученые для всех космических явлений искали естественные объяснения, то мы обязаны искать неестественные, ибо за этим стоит контакт с разумными существами, о которых мы не знаем ровным счетом ничего! Для того и существует УАСС, организация, отвечающая за безопасность цивилизации, и, в частности, наш отдел, чтобы остальные люди не ждали от контакта беды. Не убедил?
– Чего уж там,- буркнул Томах.- Нас убеждать не надо. Кто из СЭКОНа работает сейчас по "зеркальным перевертышам"?
Керри перестал обходить "грот", выключил видеокартину.
– Генри Бассард,- сказал он хмуро.
Томах и Богданов переглянулись.
– А вы думаете, зря я вас тут путаю? Мнение Генри, кстати, полностью совпадает с твоим, Никита, мол, "неразумная природа". Это плохой симптом, доказать Бассарду что-либо, когда он упрется рогом, весьма сложно. Короче, с разгадкой смерти Василия я управлюсь без вас. А вам даю два дня на архивы - поищите информацию разведчиков обо всех явлениях, схожих с "зеркалами" и прочими нашими чудесами, потом соберемся и выберем тактику и стратегию поисковых групп. А так как работать им придется в пограничных районах контролируемой нами зоны космоса, то вопросу отбора, психологическим качествам поискеров уделите особое внимание. Лучше всего подобрать кадры среди пограничников, знающих сюрпризы космоса не понаслышке. Все понятно?
– А как же,- с иронией произнес Томах.- Обычное дело: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…
Филиппа Томах нашел дома погруженным в размышления, судя по выражению лица - не очень приятные.
– Где это ты был? - спросил его конструктор вместо приветствия.- Я тебя ищу уже вторую неделю.
– Работа,- пожал плечами Станислав.- Я был там, куда не достает связь через личный видео.
– Снова тайны…
– Завидуешь? - Томах вынул из окна доставки на кухне бокал с дымящимся соком, принес в гостиную и стал,-не торопясь, пить мелкими глотками.- Я был у пограничников, на периферии. Если хочешь, переходи к нам на работу, у тебя тоже появятся тайны.
– Кем? - невесело засмеялся Филипп,- Экспертом?
– Можешь и экспертом, но лучше инспектором на оперативную работу отдела.
Филипп перестал улыбаться и недоверчиво посмотрел в карие, спокойные глаза Томаха, в которых время от времени мелькали иронические или насмешливые огоньки.
– Шутишь?
– Абсолютно серьезно.
Филипп подумал, отобрал пустой бокал у друга и сел напротив, расставив ноги.
– Выкладывай, что у вас там случилось.
Томах испытывающе посмотрел на него.
– Разве по мне заметно, что у нас что-то случилось?
– В общем-то… нет, но я… чувствую.
Томах слегка нахмурился, все еще рассматривая Филиппа, потом отвернулся и пошел на кухню за следующим бокалом.
– Ты мне не ответил на предложение,- сказал он оттуда.
– Ты тоже - на мой вопрос.
Томах появился в проеме двери, на ходу прихлебывая тоник из запотевшего бокала.
– Умер эфаналитик Василий Богданов, брат Никиты.
– Брат Богда… Как умер?
– От умственного и нервного перенапряжения. Работал в паре с "Умником", вот как ты со своим вычислителем, решал какую-то футур-задачу… Через два часа его нашли мертвым с эмканом на голове. А "Умник" ничего не помнит. Такой вот фокус. Но это наши заботы.- Томах сделал ударение на слове "наши".- Хотя в скором времени они могут стать и твоими. Я понимаю, мое предложение для тебя неожиданно, поэтому не торопись с ответом. Все взвесь и проанализируй. Позволю заметить, что не каждого приглашают работать в Управление, а тем более в отдел безопасности. И еще: УАСС - это организация, для работы в которой необходимо иметь призвание, а работа требует столько сил, умения, желания, самоотдачи, дисциплины, жизни, наконец, что упаси тебя бог согласиться и не выдержать! Не помню, кто сказал, что работа без нравственного оправдания - бессмыслица ийи того хуже, жестокая необходимость, но знаю, что сказано это о спасателях и безопасниках. Если хочешь, для меня работа безопасника - призвание. Вот когда ты сможешь так сказать про свою - неважно, будешь ли ты конструктором или спортивным деятелем,- тогда я возьму свое предложение назад. А пока думай. Согласен?
Филипп качнул головой.
– А что мне остается? Ты прав, в последнее время я не нахожу удовлетворения в своей конструкторской работе, только едва ли когда-нибудь…
Томах протестующе поднял руку.
– Я же сказал, не спеши, время покажет.
Филипп задумался, вертя в руках пустой бокал. Томах принялся разглядывать комнату, отмечая новые штрихи в интерьере, появившиеся с тех пор, как он был здесь в последний раз. Он встал с дивана, прошел к панели домашнего координатора и в нише под стенным виомом увидел миниатюрный видеопласт: горы, язык ледника, снежное поле и в черной пасти пещеры женщина в сияющем белом платье. Аларика.
Станислав некоторое время рассматривал лицо женщины и вернулся к дивану.
– Откуда это у тебя?
– Что?.. Она мне сама подарила.
– Вот как? Интересно!
Филипп остановился напротив друга и через силу, не глядя на него, спросил:
– Ты знал Сергея Реброва?
– Кто же его не знал?
– А почему не сказал мне, что он погиб?
– Зачем? Разве это что-нибудь изменило?
Филипп угрюмо посмотрел в глаза Станислава.
– Думаю, изменило.
– Ну, а я так не думаю. И коль уж зашел разговор, ответь мне: ты что же, всерьез решил наверстать упущенное? Не поздно?
Филипп вспыхнул, увидя в словах инспектора скрытый и неприятный подтекст. Но сдержался.
– Не надо так, Слава, Ты же не знаешь…
– Э-э, брат, шалишь! Я все о тебе знаю, даже то, чего ты сам о себе не знаешь. Что касается Аларики… Зря ты все это затеял. Слишком хорошо я знаю их жизнь. И любовь. Не зная тебя так, как знаю, я бы подумал, что у тебя. взыграло самолюбие, но не могло же оно молчать столько лет? Ты же абсолютно ничего не знал об Аларике, так? И не пытался узнать, хотя меня это всегда поражало. Что же изменилось? Случайная встреча всколыхнула омут былых чувств? А смерть Сергея развязала руки?
Филипп потемнел, сжимая кулаки. Станислав с любопытством смотрел на него снизу вверх, сплетя пальцы на животе.
– Не нравится? Что ж, иначе не могу. Мне было больно за вас обоих пять лет назад, хотя я уже тогда знал Сергея Реброва. Но не причиняй новой боли Аларике, она этого не заслужила.
– Постараюсь,- глухо ответил Филипп.- Ты со мной так никогда раньше не разговаривал.
– Потому что, по-моему, ты был счастлив. Ну, или будем говорить иначе, был уверен в правильности своей линии жизни.
– А сейчас- не уверен?
– Сейчас нет. Это меня и пугает, и радует. И если все объясняется толькй влиянием Аларики - это плохо.
– Разве? - Филипп опустился на диван. - Хотя ты прав, плохо. В последнее время со мной что-то непонятное творится. Понимаешь… и Ребров отмечает… и сам я чувствую, иногда словно срываюсь, будто не срабатывает что-то внутри, какой-то выключатель в нервной системе. И тогда я либо теряюсь в обстановке: затормаживаются реакций, уходит точность движений - в игре это особенно заметно - или, наоборот, переоцениваю свои возможности; бываю грубым и злым… а это уже, сам понимаешь, явный перебор.
– Еще какой, - согласился Томах. - Один мудрец говорил: "Недобор ближе к умеренности, чем перебор. Второй оправдывается гораздо труднее"'. Тебе надо поменять режим работы, хотя бы на время, можно также пройти курс гипноиндукционного внушения, хотя гипнопрофилактика и терапия прописываются обычно слабо* М. Монтень. нервным натурам. Кстати, у меня появилась идея: ты бывал когданибудь на СПАСах?
– СПАС? А-а… эти - станции аварийных…- пробормотал Филипп, гадая, кого Станислав подразумевает под "слабонервными натурами".
– СПАС - это станция приема аварийных сигналов.
– Не приходилось.
– Я тебе устрою экскурсию, не пожалеешь.
– Ты думаешь, мне это необходимо?
– Уверен - для смены впечатлений и проверки собственного терпения. Начну знакомить тебя со спецификой работы спасателей. Тем более что тебе придется поработать у нас.
По лицу Филиппа скользнула тень.
– Это называется вербовкой.
Томах тихо засмеялся.
– А это и есть вербовка. Удивительно, что ты помнишь смысл столь древнего термина. Наш шеф дал тебе очень лестную характеристику и просил меня провести "среди тебя" работу по выяснению твоего отношения к аварийно-спасательной службе вообще и к отделу безопасности, в частности. Если серьезно, Керри предлагает тебе прикинуть свои возможности в поединке с "Умником" в режиме "один на один" и участвовать в операции "Наблюдатель", которую ты уже начал, будучи экспертом. Кстати, у меня ощущение, что операция эта небезопасна.
Филипп стал молча переодеваться в выданный сумматором моды костюм: обтягивающие бедра и прямые внизу брюки, белые у пояса и чернеющие к краям штанин, и обтягивающую тело рубашку, также белую у плеч и чернеющую к поясу.
– Я не понял, при чем тут "Умник".
– Богданов работал с ним именно в режиме "один на один".
– Ясно. А если я не соглашусь?
– Согласишься, - ответил Томах уверенно. - Иначе я переквалифицируюсь в… управдомы не управдомы, но в конструкторы одежды точно.
Когг скользнул мимо исполинского "уха" антенны станции и воткнулся в одну из причальных ниш стыковочным узлом рядом с таким же полосатым шлюпом дежурной смены.
– Давно собираются установить на СПАСах метро, - буркнул Томах, отстегиваясь от кресла, - да все никак не соберутся. Вот и приходится колупаться на когте битых полчаса.
Он первым ступил на эстакаду, и движущаяся дорожка вынесла их в кольцевой коридор станции, опоясывающий ее "мозг" - зал управления и автоматики.
– У них как раз сейчас пересменка,- посмотрел на часы Томах, ступая бесшумно и мягко по матово-белому, словно фарфоровому, полу коридора.- Мы не помешаем. А стажироваться тебе все равно надо, не вздыхай.
Зал оказался не круглым и не таким уж большим, как ожидалось, судя по радиусу изгиба коридора; он был треугольным. Все три стены служили панорамными виомами, пульт управления помещался в тупом углу треугольника, и над ним была врезана в стены наклонная черная плита экрана пеленгатора с крестом визира по центру. У пульта стояли три кресла, два из них занимали старший дежурный смены и его помощник, третье было запасным.
При входе в зал слабо звякнул предупреждающий звонок, и мужчины у пульта, одетые в серо-голубые комбинезоны спасателей пространственной, службы, оглянулись. Филипп с удивлением узнал в старшем смены… Леона Хрусталева, напарника по сборной! В свою очередь тот тоже удивился не меньше, только реагировал менее доброжелательно.
– Почему здесь посторонние? - с ударением на последнем слове спросил он.
– Ну-ну, я уже посторонний, - добродушно усмехнулся Томах, подходя к пульту.- Ребята, знакомьтесь, это Филипп Ромашин, конструктор, - он подмигнул Филиппу, - и кандидат в спасатели, стажер. У меня - к вам просьба: пусть он тут послушает космос вместе с вами. Мешать не будет, парень дисциплинированный, идет?
– Я против,- возразил Хрусталев.- По инструкции во время дежурства в зале управления не должны находиться посторонние лица, даже если они спортсмены экстракласса и кандидаты в спасатели.
Филипп вспыхнул: от Хрусталева таких слов он не ожидал.
– Вы что, знакомы? - Томах внимательно посмотрел на обоих.
– Мир слухом полнится,- нехотя произнес Леон.
– По сборной, - уточнил Филипп.
– Пусть остается, - вмешался помощник Хрусталева, красивый парень, видимо, уроженец Мексики.- Насколько помнится, программа стажировки включает в себя и работу на СПАС. Меня зовут Рафаэль. - Он первым протянул руку и улыбнулся.
Хрусталев демонстративно отвернулся.
– Что вы не поделили? - шепнул Томах на ухо Филиппу. Тот пожал плечами, хотя и догадывался о причинах подобного к себе отношения товарища по сборной: Аларика - Филипп не раз встречал ее в обществе Хрусталева, и того не могла не насторожить его настойчивость…
– Ну и ладненько.- Томах посмотрел на часы.- Мне пора, время моего дежурства прошло, а вы заберете его на "материк" после смены.
Филипп, ощущая неловкость, и злость, и желание как-то помириться с Леоном, словно был виноват перед ним, сел в правое свободное кресло и принялся разглядывать панель перед собой.
– Берите эмкан,- подсказал ему улыбчивый Рафаэль.- На него сводятся каналы прослушивания всех диапазонов электромагнитного излучения и ТФ-спектра. Наша станция рассчитана в основном на ТФ-диапазон. Вообще-то, космос слушает больше автоматы, интеллектроника на СПАСах мощная, но бывают ситуации, когда зов помощи может выделить из шумов и запеленговать только человек. Ну, и управляем автоматикой тоже мы.
– Не отвлекайся,- буркнул Хрусталев,- не на лекции.
Филипп молча достал из ниши ажурную корону с тремя выводами светокабеля и подогнал по размеру головы.
– Проверка, - бросил Хрусталев, покосившись в его сторону.
Рафаэль ответил щелчком включения аппаратуры.
…Двести лет плыл он вокруг Солнца по колоссальному кругу диаметром в сто миллиардов километров, безмолвный, холодный, как дыхание смерти, и сам - смерть! Двести лет потратил он на один виток вокруг Солнца, вглядываясь во тьму бессмысленными глазами фотоэлементных пластин, вонзаясь в пространство щупальцами локаторов, ловил в перекрестке визирных меток астероиды, ядра комет в афелии, и тогда на короткое время пробуждался его кристаллический "мозг", сравнивая полученные данные с теми, которые заложили в него создатели, и летел мимо, и ждал, ждал, запрограммированный нести смерть всему, что создано людьми и что не ответило на его радиозапрос.
Уже давно канули в Лету те, чей злой гений создал его, сменились поколения, исчезли из лексикона людей Земли слова "война" и "гонка вооружений", а он все мчался вокруг Солнца, электронномеханический безумец, обуреваемый холодной жаждой убийства, один из тех автоматических аппаратов, которые запустили некогда бежавшие с Земли поклонники "звездных войн", озверевшие от страха и яда собственных замыслов.
И вот локаторы выхватили из тьмы сооружение, отвечающее эталонам, сохранившимся в памяти аппарата. Трижды бросал он вперед угрожающий оклик: "Кто идет? Дайте позывной!" Ответа не было. А по вложенным в память инструкциям молчать мог только враг. И тогда ракетный спутник-убийца включил боевые системы, в течение минуты проверил боеготовность отсеков, определил точные координаты цели и произвел залп. Шесть ядерных ракет типа "Спейсмен" вырвались из люков боевых палуб и умчались к ничего не подозревающему объекту, унося в своем чреве смерть весом в сто двадцать мегатонн.
Объектом нападения чудовищного пришельца, порожденного военным психозом прошлых веков, был космотрон-коллайдер, самый большой из ускорителей элементарных частиц на встречных пучках. На беду, автоматы его защиты были запрограммированы на отражение метеоритных атак и мелких болидов, поэтому стремительное приближение искусственных тел не пробудило в их памяти тревожных ассоциаций. Еще худшую беду несло то, что на космотроне шел эксперимент.
Катастрофа произошла внезапно: ракеты, начиненные смертоносным грузом, автоматически произвели противоракетный Маневр, хотя никто их не собирался сбивать, вышли в расчетные точки поражения цели и взорвались. Защитное поле космотрона лопнуло, как мыльный пузырь, испарились в безжалостном ядерном огне многочисленные пристройки комплекса, потекли силовые секции ускорителя, исчезло управляющее поле и… два сверхплотных потока антипротонов, помноженные на громадную скорость, близкую к скорости света, ударили по касательной в разные стороны, доуничтожая все, что пощадил взрыв ракет, и, миновав мишени, ушли в пространство. Пятисоткилометровое кольцо космотрона испарилось почти мгновенно, рородив вспышку жемчужного света. Две лавины яростной энергии, сравнимые разве что с солнечными протуберанцами, но невидимые глазу, устремились под углом к плоскости эклиптики, одна - в направлении на марсианский жилой пояс, вторая к созвездию Треугольника…
Филипп откинулся в кресле, решив не обращать внимания на поведение Хрусталева, и в это время тот включил слежение.
Плотная накидка глухоты внезапно прорвалась, Филиппу показалось, что он рухнул в глубокий колодец, наполненный звенящим гулом, свистами разных тональностей, скрипами, шорохами, писками, нечеловеческим бормотанием и вздохами и шелестами морского прибоя… Это была великая "тишина" космоса!
Потом, через час, Филипп привык к этой "тишине" и даже научился отличать радиошумы от таймфагового эха, порожденного взрывами далеких сверхновых звезд, но первое впечатление было именно таким - стремительное погружение в бормочущую, шепчущую бездну, от которого кружилась голова и затуманивало мысли.
– СПАС-семь, дежурство принял,- сказал Хрусталев, причем его слова не проникли в "колодец" космической тишины - этот диапазон связи не прослушивался станциями системы СПАС.Старший смены Леон Хрусталев.
– Добро,- отозвался динамик на пульте.- Рапорт принят. В вашем распоряжении патрульная группа Денеши, эстакада семь, пять коггов типа "Коракл". Спокойного дежурства!
Хрусталев проверил связь с отсеками станции, снова покосился на замершего в своем кресле Филиппа и попросил помощника погасить свет в зале. В течение четырех часов дежурства им предстояло вслушиваться в "шепот звезд"; такова была специфика работы дежурных смен станций приема аварийных сигналов.
Но пока обменивались шутками дежурные других станций системы СПАС, вели перекличку оперативные группы спасательных патрулей, готовые прийти на помощь любому, кто бросит призыв о помощи, страшная радиоактивная лавина уже безмолвно вспарывала пространство, с каждой минутой приближаясь к густо заселенной людьми области Солнечной системы…
В девять часов тридцать две минуты по среднесолнечному времени в диспетчерской фобосской станции ТФ-связи, подчиненной опознавательной сети УАСС, прозвучал требовательный гудок: станцию запрашивала обсерватория "Полюс", располагавшаяся в девяти астрономических единицах от Солнца, над полюсом эклиптики. Автоматы обсерватории зафиксировали в направлении" на гамму Треугольника вспышку света необычного спектра, и заведующий обсерваторией просил сверить свои наблюдения с наблюдениями обсерваторий системы СПАС солнечного пояса.
Старший диспетчер переглянулся с операторами, отметил время: ТФ-связь доносит вести практически мгновенно, свет же вспышки должен был достичь орбиты Марса только через пятьдесят минут.
– "Полюс", повторите информацию и дайте точные координаты вспышки, - попросил диспетчер.- Что вас смущает конкретно? И почему для проверки вам потребовалась система СПАС?
Обсерватория не ответила. Два, три и пять раз повторял вызов оператор, но ответа с обсерватории так и не поступило.
– Странно! - задумался диспетчер, опытный инженер, в прошлом работник аварийного патруля.- С чего бы ему молчать? Похоже, они даже передатчик вырубили - не видно контакта. И с чего бы ему вообще звонить по тревожной сети? Что он увидел в Треугольнике? М-да, придется потревожить кое-кого из старых знакомых, не нравится мне эта загадка…
Хмыкнув, он соединился с отделом УАСС на Земле.
Томах прилетел домой, когда семья уже спала. Приняв душ, он залез в кухонный комбайн, собираясь поужинать, как вдруг в гостиной тихо прозвенел сигнал вызова.
Окошко универсальных часов, запрятанное в толще стены, показывало девять часов тридцать семь минут по среднесолнечному времени, но для Сахалина, где жили Томахи, шел уже двенадцатый час ночи.
Филипп, наверное, уже привык к своему положению, подумал Станислав. Ничего, это ему полезно - послушать то, что невозможно услышать ухом. Кто же звонит?
Он прошел в гостиную, утопая ступнями в теплом ворсе пола, включил виом.
– Слушаю, Томах.
Томившийся ожиданием диспетчер отдела встрепенулся:
– Извините, Станислав, только что получено сообщение от специальной-три с Фобоса. Обсерватория "Полюс" зафиксировала яркую вспышку с необычным спектром в квадрате Треугольника с галактическими координатами…- диспетчер продиктовал ряд цифр.- На дальнейшие вызовы обсерватория не отвечает.
– Сигнал СОС?
– Нет, диспетчер Фобосской станции сигнала тревоги не получал, хотя просил повторить сообщение. "Полюс" молчит.
– Тогда почему вы обращаетесь ко мне? Есть,отдел контроля пространства, линейные службы…
– Диспетчер просил найти вас лично.
– Вот как? - Томах приподнял бровь. - Кто же этот смельчак?
– Станислав Грехов,- покраснев под пристальным взглядом инспектора, сообщил диспетчер после секундной паузы.
– Грехов? - Томах задумался, взгляд его стал жестким.Любопытно. Что СПАСы?
– Планетарные на контроле, станции пространства всех поясов "целуют вакуум".
"Целовать вакуум" на жаргоне спасателей означало - не слышать ничего.
– Любопытно, - повторил Томах, мысленно прощаясь с отдыхом.- Свяжитесь с Богдановым и оповестите все СПАСы внутренней зоны о вспышке. Я буду через полчаса.
– Богданов уже предупрежден, - виновато создался диспетчер. - Он сказал, что все это очень напоминает ему признаки цунами. Извините, пояснять, что имеется в виду, он не стал.
Станислав выключил виом, досадуя на неопытность и разговорчивость молодого дежурного, и повторил про себя: признаки цунами. Что ж тут непонятного?
Через минуту, никого из домашних не предупредив, он сел в куттер, дежуривший на стоянке недалеко от дома, сорвал ограничитель скорости и включил форсаж.
Ему надо было пересечь Татарский пролив и достичь Хабаровска, возле которого располагалась одна из немногих пока станций метро Приморского края. Куттер успел покрыть примерно половину этого расстояния, когда на крохотной панели киб-водителя загорелся красный огонек и зажужжал сигнал предупреждения.
Томах нажал рычажок, в кабину аппарата ворвался чей-то недобрый голос:
– Борт-икс, высота двенадцать, скорость три единицы, вы нарушили режим воздушного сообщения! Немедленно покиньте чужой коридор! Борт-икс, высота двенадцать, скорость три единицы, немедленно покиньте чужой коридор! Ответьте по седьмому каналу "контрольному сто три". Если через минуту не покинете транспортный коридор среднетоннажных линий, буду вынужден применить "красную завесу".
"Это же мне! - догадался Томах.- Черт, совсем плохой стал, не предупредил никого"…
– "Контрольный сто, три",- быстро проговорил он в микрофон.- Я борт "сорок пять" Сахалинского ведомства УАСС, заместитель начальника отделения безопасности Томах. Освободите горизонт до Хабаровска, в опасности жизнь людей!
После трехсекундного молчания тот же голос, скорее суровый, чем недобрый, отозвался:
– Борт "сорок пять", горизонт среднетоннажного транспорта на высоте двенадцать освобожден до Хабаровска. До метро триста два километра, дайте разворот на полтора градуса влево по курсу. Желаю удачи.
– Благодарю,- отрывисто бросил Станислав, не удивляясь прозорливости неведомого ему инспектора по транспорту.
До метро оставалось около шести минут полета…
В зале царила обычная дежурная тишина, Филипп украдкой посмотрел на часы: оказывается, он просидел всего сорок минут, до конца дежурства оставалось еще шесть раз по столько. Что ж, придется "продолжать дежурство", слушать, слушать и слушать мерное дыхание космоса, его вечное дыхание, рожденное возникновением и гибелью звезд, кипением ядер галактик и квазаров, криками коллапсаров и бесплотным дождем реликтового излучения; и ждать в этом хаосе "звуков" иного склада зова о помощи, и услышать, и понять, и определить,- чей это зов и где находится зовущий… Пришли на ум пушкинские строки:
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
Действительно, самое время спросить: что ты значишь, скучный шепот? Все спокойно в этом лучшем из миров, все тихо, техника безопасности соблюдается неукоснительно, автоматически, аварии исключаются тоже автоматически. В таком случае, поэт задавал вопрос не зря, и придется время дежурства включить в "ропот утраченного дня". Если сидеть здесь минут пять-десять, то интересно даже, но не четыре же часа?
Внезапно Филипп уловил в общей звуковой каше, омывающей мозг, какой-то инородный звук, даже не звук - тень звука.
Тотчас же более опытные дежурные отреагировали на это каждый по-своему: Хрусталев занялся автоматом пеленга, а Рафаэль дал сигнал тревоги по отсекам.
Из-под пульта прозвучал резкий гудок, затем голос автомата:
– Сигнал CОC! Квадрат Треугольника, координаты: плюс двадцать три градуса галактической долготы, минус девятнадцать галактической широты..
Станция напрягла все свой чудовищные "уши", ориентируя их на определенный квадрат пространственной сферы, и усилия автоматов не пропали даром: динамики донесли людям торопливый скрип - будто ножом по стеклу - передачи, адресованной только станциям СПАС, оснащенным самой чувствительной из всей той аппаратуры, что мог породить технический гений человечества в конце двадцать третьего века.
Рафаэль, спохватившись и заработав злой взгляд Хрусталева, подключил дешифратор.
– Говорит "Полюс", антипротонная атака… говорит "Полюс", антипротонная атака… говорит "Полюс", антипротонная…
Передавал кибер, сомнения не было, и голос его постепенно слабел, пока не смолк совеем.
– Патруль, на старт! - сказал Хрусталев.- Сигнал СОС, квадрат Треугольника, радиант три секунды дуги. Обсерватория "Полюс", антипротонная атака. Люди, видимо, погибли, сигнал передает робот. Позаботьтесь о защите.
– Понял, стартую, - лаконично отозвался старший патруля.
– Откуда там антипротоны? - пробормотал Рафаэль.
– Спроси чего-нибудь полегче,- сказал Хрусталев с явным удовлетворением, что было совершенно неуместно в сложившейся ситуации, по мнению Филиппа.- Мы отработали все, что могли, остальное - дело патруля. Попадем в сводку отличившихся по Управлению, как ты думаешь?
Рафаэль уловил косой взгляд Филиппа и, не говоря ни слова, пожал плечами.

Глава 5. ЦУНАМИ

Томах прибыл на базу одновременно с Богдановым, ничуть не удивившись, этому. Лифт стремительно вынес их на верхний горизонт гигантского сооружения и выбросил у входа в зал оперативного управления и связи с секторами УАСС.
Полукупол зала был размером с Большой театр, но благодаря видеопластическому эффекту казался бесконечным. Богданов отстал, Станислав прошел к рядам главных пультов, над которыми мерцали виомы оперативной связи с другими центрами УАСС, с патрулями, со станциями СПАС на Земле, на других планетах и в космосе. Несмотря на избирательное звуковое поглощение, в зале стоял легкий гул человеческих переговоров, писк и стоны зуммеров, таймеров, гудки и звонки сигнальной и передающей аппаратуры.
Возле пультов видеоселектора уже толпились начальники других отделов, руководители оперативных спасательных групп, начальники секторов, в том числе и Керри Йос. Командовал селектором коричневолицый Владибор Дикушин, начальник первого сектора, к которому относилась служба безопасности космических сообщений Солнечной системы.
– Ну что? - негромко спросил Томах у Керри Йоса.
– Идет информпоиск,- ответил рассеянно Керри.- Антипротонное излучение само по себе не возникает. Запросили службу Солнца, может, проморгали хромосферную вспышку?
– Едва ли,- сказал подошедший с озабоченным видом Богданов.- Обычно о вспышках на Солнца предупреждают заранее, наблюдатели за нашим светилом работают аккуратно. Тут что-то иное. Кстати, как тебе интуиция Грехова? Тебя тоже он разбудил?
– Кто же еще? Да, тезка не потерял формы, только и он не сказал бы, откуда в квадрате Треугольника антипротоны. Что-то многовато сегодня народу здесь, твоих рук дело?
– Я сразу дал "ВВУ-экстра" по Управлению и позвонил Дикушину. Как видишь, не напрасно.
Вдруг в группе людей, стоявших у панорамного, во всю стену, виома, произошло общее движение. Кто-то вывел оперативную связь на динамик интеркома и под потолком зала зазвучал искаженный расстоянием и перегрузками голос:
– Подойти к обсерватории не могу! Защита течет, радиация вне всяких норм!
Главный виом показывал искристую бездну. Звезды зигзагами исчерчивали ее, и Томах представил, какие эволюции выполняет спасательный когг, повинуясь пилоту.
– Что с обсерваторией? - так же гулко, на весь зал спросил Дикушин.
– Обсерватории не существует, вижу часть отсека обеспечения и блок антенн, остальное - облако радиоактивной пыли! * ВВУ - штатно разработанная форма тревоги по сигналу "Внезапно возникшая угроза".
– Возвращайся, к тебе сейчас подойдет "панцирник" Федотова, копаться в радиоактивной пыли - его работа. Возьми еще один шлюп и прочеши трассу по вектору Треугольника, возможно, отыщутся пострадавшие.
Начальник сектора обернулся к обступившим его людям.
– Закончили поиск? Что это такое?
– Это космотрон-коллайдер,- тихо ответил один из операторов.- Три часа назад там начали эксперимент с антипротонной накачкой, все было нормально… на вызовы никто не отвечает… а по данным измерений, излучение, уничтожившее обсерваторию, полностью совпадает с характеристиками пучков космотрона.
Дикушин остался бесстрастным, только слегка раскосые глаза его превратились в узкие щелочки, словно он пытался разглядеть что-то за стенами зала.
– Свяжитесь с научным центром, нужны точные данные максимального пучка: скорость, масса, градиент ослабления, радиант расхождения.
– Уже все известно,- вмешался с третьего ряда пультов человек в вязаной безрукавке.- Луч, воткнись он в Марс, способен содрать с него атмосферу и превратить в гладкий биллиардный шар!
Наступила тишина. Все взгляды вернулись к Дикушину. Тот молча повернулся к своему командирскому пульту и сел в кресло.
– Внимание! Патрулю УАСС зон Юпитера, пояса астероидов, Марса и свободного пространства в секторе Треугольника подготовить средства к перехвату антипротонного пучка! - Дикушин кинул взгляд на оператора слева.- Расчет координат точки перехвата, быстро! - Взгляд через плечо.- Расчет оптимального экрана для перехвата системе ПОД - пять минут!
– Пост сорок девять принял!
– Время подхода?
– Час, час десять.
– Патрулю: время подхода - один час. Через пять минут получите характеристики защитного экрана. Готовьте энерготрассы.
– Принято.
– Готовность к старту - десять минут, системе ПОД обеспечить прохождение сведений операции всем исполнителям вне очереди. Где начальник марсианской зоны? - обернулся Дикушин.
Из-за спин вышел кряжистый медлительный Савин. Он был угрюм и озабочен.
– Какие хозяйства затронет антипротонный луч?
Оператор подсунул Савину расчет траектории антипротонного пучка, произведенный по данным патруля.
– Сейчас.- Савин подумал, выпятив губы.- Коридор входа * ПОД - пост оперативного дежурства. в Систему разведкораблей уже задет. Затем идет СПАС-семь, рабочая зона завода безгравитационного литья. Большой телескоп, детский полигон… Что еще? Сектор пассажиро-туристских сообщений примарсианья. Это, пожалуй, наиболее серьезное из всего.
– Вполне достаточно, чтобы…- Дикушин не договорил, он знал степень ответственности спасательной службы.- Очередь СПАС-семь наступит минут через двадцать, а потом пойдет такая густая мешанина сооружений, что треск будет слышен по всей Системе!
Савин промолчал, в данный момент он ничем не мог помочь руководителю сектора.
– Сколько времени дают расчетчики на монтаж экрана для остановки луча? - подошел к Дикушину Керри Йос.
– Час,- отрывисто бросил тот.- Вернее, минут пятьдесят, учитывая время выхода в точку монтажа и доставки материалов. Это максимум того, что может дать патруль, и если он не успеет… представляешь силу удара солнечного протуберанца?!
– Ты, кажется, говорил, что на пути луча СПАС-семь?
– Ну?
Керри Йос почесал горбинку носа.
– На СПАСах, кажется, имеется собственный реактор?
– Средней мощности кварк-кессон. Да не тяни ты душу!
– Что, если попробовать взорвать СПАС навстречу лучу? Взрыв создаст контрволну энергии…
Дикушин не дал ему договорить, у него не было времени ни на анализ предложения, ни на благодарность за помощь.
– Аварийную волну, срочную связь с седьмой станцией.
Только Богданов заметил внезапное волнение Станислава Томаха, который слышал весь разговор.
– Ты что? - негромко спросил Никита.
– На СПАС-семь сейчас сидит Филипп,- так же тихо ответил Томах.
Богданов еле слышно присвистнул.
Антенны поймали еще один сигнал СОС, и Хрусталев накричал на помощника, перепутавшего в волнении каналы запроса-ответа. Филипп предложил было свою помощь, но его попросили убраться из зала и не мешать, ц он с грустью признал всю нелепость своего положения.
В который раз в тесноте виома раскрылось знакомое Филиппу только по словам Томаха пространство зала оперативного управления УАСС. На переднем плане располагались ряды пультов, над одним из них навис высокий человек в белой форме официала Управления, с жестким, словно рубленым лицом и прищуренными глазами. Филипп не сразу узнал в нем одного из охотников, с которыми ему привелось познакомиться в лесу на берегу Западной Двины: это был Владибор Дикушин.
Хрусталев, видимо, ориентировался мгновенно: он тут же заученно отрапортовал о принятых мерах, а также о количестве сигналов СОС, которые выловила станция, чем вызвал невольное оживление в группе спасателей всех рангов, стоявших за спиной Дикушина.
– Прекрасно,- сказал начальник сектора сухо, не выказывая удивления при виде Филиппа.- Слушайте приказ: экипажу немедленно покинуть станцию на резервном когге! Старшему смены обеспечить переориентировку командных цепей станции с тем, чтобы в нужный момент произошел направленный взрыв реактора. Все!
– Что? - удивился Хрусталев.- Зачем?
– Взрыв реактора создаст контрволну энергии,- пояснил Керри Йос, он стоял ближе всех к виому.- Эта волна, по расчетам, ослабит плотность антипротонного пучка раз в десять-двенадцать.
– Понятно…- Хрусталев говорил с заминкой, словно ему чтото мешало.- И сколько времени в нашем распоряжении?
– Около двадцати минут. За этот срок надо составить программу координатору станции и эвакуировать персонал. Поспеши с эвакуацией. Когг у вас один?
– Есть еще "орех".
"Орехом" на жаргоне спасателей называлась капсула индивидуальной защиты, имеющая собственный двигатель. При необходимости в ней могли уместиться двое не слишком громоздких мужчин.
– Отлично. "Орех" останется для того, кто покинет станцию последним.
У Хрусталева вспотел лоб, хотя внешне он держался неплохо.
– Тогда это для меня.
Керри Йос убрался из виома. Подошел Томах.
– Возьми из бригады обслуживания любого БС-механика, он переориентирует цепи по указке центра. Быстрее, Леон, у нас почти нет времени. Уходи следом на "орехе".
Хрусталев потянулся к микрофону внутренней связи, но Филипп опередил его:
– Не надо никого искать, я сделаю.
Томах посмотрел на него из виома странным взглядом, Филипп понял его по-своему:
– Не беспокойся, Станислав, я справлюсь.
– Не сомневаюсь, - буркнул тот, отворачиваясь.
– Командуй эвакуацией,- с облегчением сказал Рафаэлю Хрусталев, и помощник, виновато разведя руками, исчез в люке.
Дикушин коснулся нескольких клавиш-сенсоров на панели селектора и негромко произнес:
– Внимание! Экстренное сообщение всем ТФ-станциям опознавательной сети УАСС! Кораблям в квадрат-векторе Треугольника покинуть зону с немедленным ответом в порты назначения! Правительству и техническому Совету Марса принять меры к эвакуации приграничных районов по вектору Треугольника, к орбите приближается радиоактивное облако! Срок эвакуации - полтора часа. Патрулю УАСС приступить к монтажу поглощающего экрана. Ответ кодом. Конец.
Дикушин повернулся к молчаливой группе спасателей.
– Всех, кто не участвует в операции, прошу вернуться к исполнению непосредственных обязанностей. Вам, Савин, придется помочь отрядам эвакуации. Главное - не допустить паники, это будет пострашнее самого взрыва. Ясно?
Савин кивнул и исчез так быстро, словно растворился в воздухе: исход событий теперь зависел от скорости выполнения операции и умения организовать людей. Спасатели стали постепенно расходиться, остались только дежурные операторы, инженеры и диспетчеры командного комплекса.
– А вам что здесь надо? - заметил Дикушин Томаха и Богданова, пристроившихся в углу за первой линией пультов.- Безопасникй мне пока не нужны.
– На СПАС-семь наш друг.- Станислав кивнул на виом связи со станцией.- Стажер отдела. Мы подождем.
Дикушин шевельнул каменными желваками.
– Этот, что согласился перемонтировать управление? Я думал, что он из экипажа СПАС. Каким образом он там оказался?
– Стажировка на терпение в обстановке сенсорной депривации.
– Умники… Расхлебаем эту кашу, я с вас спрошу, почему вам вздумалось стажировать безопасника на СПАС.- Дикушин отвернулся к оператору.- Дайте мне прямую связь с ВКС.
– Я уже в курсе,- сказал появившийся в зале видеопризрак заместителя председателя ВКС Чеслава Пршибила. Он "вышел" из объема передачи и пожал руку Дикушину.- Причины катастрофы?
– Неизвестны. Расследованием причин уже занимается отдел безопасности, но причина должна быть из рук вон! Космотрон был защищен от всех мыслимых случайностей.
– Значит, не от всех.- Пршибил прижал губу пальцем; у него была странная манера при разговоре быстро и сильно жмуриться, словно от солнца, особенно в минуты волнения.
Дикушин покосился на Томаха, подошедшего ближе.
– "Панцирник" Федотова заметил недалеко от эпицентра взрыва космотрона необычный обломок, похоже - старинный спутник или ракета.
– Предполагаешь, столкновение?
– Не знаю.
– Жертвы?
– Восемь человек - космотрон,- угрюмо сказал Дикушин, отводя глаза,- и пять - обсерватория "Полюс". Плюс сорок два пропавших без вести.
– Какая страшная цена! - невольно прошептал Пршибил.- Какая цена!
– Пойду-ка приготовлю "орех",- сказал Хрусталев, маявшийся от безделья.- Не возражаешь? Здесь я тебе не помощник.
– Давай,- кивнул Филипп, залезая с головой во внутренности пульта с лазерной насадкой для перепайки БС-переходов. Перед ним светилась схема перестройки цепей управления реактором станции, переданная с базы, и он изредка бросал на нее взгляды, хотя и так уже запомнил, что необходимо сделать.
– Луч вышел точно вам в лоб,- сообщил Томах, сменивший Дикушина у виома связи.- Никакой корректировки положения не потребуется. Диаметр луча около двухсот километров, радиант расхождения полторы секунды дуги.
– Знаю,- глухо отозвался Филипп из утробы пульта.- Сколько времени в нашем распоряжении?
– Минут тринадцать, а то и все четырнадцать.
– Успею, осталось сблокировать узлы и вывести за пределы схемы автомат защиты, запуск внешней программы - ваше дело. Остальное сделают автоматы.
Томах помолчал, нервно пригладил волосы на затылке, чего с ним никогда не было, и сказал:
– Монтажники закончили первое кольцо экрана, осталось еще два. Не успеешь - бросай все к чертям и давай, деру. Скорость у "ореха" черепашья.
Филипп оторвался от работы, глянул на черный диск над центральным пультом.
– Я уже вижу луч: красивая хвостатая звезда по оси пеленгатора. Знаешь…- Филипп не договорил.
В зале станции взвыла сирена, на пульте зажегся алый квадрат. Толчок в спину едва не выдернул Филиппа из кресла.
– Что там у вас? Что случилось? - донесся угасающий голос Томаха. Объем, передачи пошел цветными радужными кольцами, так что главный зал УАСС утонул в помехах.
Виом прояснился через минуту, хотя голос Томаха оставался таким же слабым, словно он говорил из-под земли.
– Что произошло, Филипп? Что молчишь?
– Не знаю,- растерянно сказал тот, сдерживая на спине пресс тяжести и удивляясь этому.- Крен какой-то…- И вдруг понял.- Да это же… станция включила двигатели!
– Ты включил?
– Н-нет, не касался.
– Слева на ручке кресла черная клавиша под колпачком, разбей и нажми. Быстрее!
Филипп ребром ладони разбил прозрачный колпачок над черной клавишей, нажал.
Тотчас же его кинуло вверх, тяжесть исчезла, вернее, исчезла перегрузка, вызванная ускорением, но психологическая отдача действовала не хуже физической. Двигатели станции вырубились, алый квадрат погас, зажглись голубые огни на табло координатора.
– Отбой-ноль! - доложил координатор.- Прошла команда "отбой-ноль". Прошу смены режима безопасности.
– Что случилось? - спросил Филипп, сглотнув вязкую слюну.
– Действовал согласно программе "спасайся и беги".
Филипп не знал, что это за программа, но знал Томах: в этом режиме координатор действовал самостоятельно для обеспечения безопасности экипажа, по каким-то причинам не имеющего возможности управлять станцией.
– Где старший смены?! - сдавленным голосом произнес побледневший Томах.- Где Хрусталев?
Филипп оглянулся на люк.
– Пошел готовить "орех"…
Ни слова не говоря, Станислав бросился из зала базы.
Богданов понял Томаха раньше, чем остальные.
– Причал-один,- позвал он в микрофон, вырвав его у оператора.- Стартовый коридор второй приземельской на аварийный пуск! Через минуту прибудет пилот Томах, отдел безопасности. Обеспечьте сопровождение по пеленгу СПАС-семь. Шлюп на позицию, без экипажа. Конец.
На Богданова, прищурясь, смотрел Дикушин.
– Ну у вас и реакция! Куда он? Что случилось на станции?
– Старший смены оставил включенными системы безопасности, вернее, не проверил программу координатора. Киб-интеллект действовал в автономном режиме, заметил приближающийся сгусток антипротонов и включил двигатели, чтобы уйти из-под удара.
– Где он сам?
– Вы же видите - в рубке его нет. Сомневаюсь, что он готовит "орех" к полету. Большего не скажу, боюсь быть необъективным.
– Насколько я помню доклады слухачей, он на хорошем счету.
– Не спорю, но Хрусталева никто никогда не проверял в настоящем деле, в экстремальной ситуации. Эта первая.
Дикушин опомнился, повернулся к виому, откуда на него смотрел уже взявший себя в руки Филипп.
– Не ищите его. Заканчивайте работу, оденьте скафандр и попытайтесь выбраться из станции через аварийный колодец.
Филипп кивнул, чувствуя, как деревенеет спина, словно от наведенного в затылок оружия, и лихорадочно принялся доделывать начатое. Через три минуты закончил пайку, отбросил лазерную насадку и быстро собрал блоки пульта. Затем по сигналу с базы проверил прохождение команд, скорректировал станцию по последним данным патрульных кораблей и подключил автоматику реактора к перестроенному на дистанционное управление пульту.
– Все! - выдохнул он, вытирая влажный лоб ладонью.- Что дальше?
Начальник сектора поднял руку, задерживая его, повернулся к встревоженным людям и стал что-то быстро говорить. Дежурные операторы базы тотчас же занялись какими-то переключениями на пультах и переговорами с невидимыми абонентами. Наконец Дикушин снова повернулся к Филиппу.
– Мы тут проанализировали положение, координатор подчиняется сейчас, после отстрела самостоятельности, звуковым командам. Найдите на третьей секции пульта голубую панель, нажмите красную кнопку и поставьте переключатель режимов в положение "А". Затем скомандуйте координатору включить двигатели. Достаточно трех-четырех импульсов на пределе тяги, чтобы уйти из-под удара луча.
– А заводы? - тихо спросил Филипп, стискивая зубы, чтобы никто не видел, как их разъедает коррозия дрожи: что ж, умение достойно встречать опасность надо вырабатывать.- А Примарсианье?
– Заводы мы потеряем,- кивнул Дикушин,- но до Примарсианья луч не дойдет. Что вы рассуждаете?! - вдруг взорвался он.- Выполняйте приказание! Геройство проявить захотелось? Или для вас дисциплины не существует? Это уже не электрокарабин - помощней штучка!
Филипп понял намек, медленно покачал головой. С одной стороны, ему страшно хотелось послушаться совета и увести станцию с пути антипротонного сгустка, с другой, было ясно, жертва станции не напрасна, а разрушенные заводы, вынесенные с планет в невесомость, далеко не безобидное происшествие, да и выдержит ли поглощающий экран, создаваемый в дикой спешке, никто не знал и никто гарантий дать не мог; с третьей стороны, в глубине души Филипп был доволен своим решением, что тоже имело немаловажное значение, ибо равновесие гордости, страха держалось у него не на самообладании, и он понимал это, а на самолюбии. Ему хотелось.сказать что-нибудь "героическое", значительное, такое, что запомнилось бы всем до конца жизни, но он только шмыгнул носом и пробормотал:
– Я все-таки поищу Хрусталева, потом подожду Славу на выходе аварийного люка. Может быть, он успеет… До свидания.
Было страшно сделать только первый шаг, уводивший его от пульта, но он его сделал. Вслед неслись крики людей, требовательный голос Дикушина, но Филипп ничего не слышал, в ушах стоял струнный звон сирен: автоматы предупреждали экипаж станции о приближении грозной лавины энергии.
А в коридоре он наткнулся на Леона Хрусталева! Это было до того неожиданно, что Филипп отпрянул. Начальник смены стоял на коленях у стены коридора и пытался, встать на ноги. Лицо его было разбито в кровь, руки изранены, и ничто в нем не напоминало того щеголя, который десять минут назад убежал за скафандрами.
– Что с тобой?! - воскликнул Филипп, опускаясь на корточки.
Хрусталев поднял страшное лицо, судорожно ухватился за протянутую руку и, прошептав разбитыми губами: "Прости, это я виноват, "орех" готов",- завалился на бок.
Изумленный Филипп подхватил Леона на руки и бегом устремился к боксу с "орехом". Он не знал, за что просил прощения Хрусталев, но был рад, что не придется искать его по всей станции в цейтноте. К этому чувству примешивалась теперь и тревога за товарища, и сожаление, что он не послушался Дикушина. Спасать надо было двоих, а двое - это уже иная арифметика, и поэтому он спешил изо всех сил, зная одно - Томах постарается сделать все, чтобы вытащить их из готовой к взрыву "бомбы".
Ориентируясь по светящимся красным указателям в коридорах, Филипп нашел бокс с аварийным снаряжением, кое-как втиснул в разверстый люк "ореха" бесчувственного Хрусталева (где он умудрился так разбиться? Не успел сгруппироваться во время включения двигателей станции?) и влез сам.
Здесь и нашел их Станислав Томах, свирепый, как джинн, вырвавшийся из бутылки. Он сам врубил автоматику пуска "ореха", поймал его ловушкой спасательного шлюпа и рванул машину прочь так, что едва удержался на грани беспамятства от страшного удара ускорения, пробившего даже противоинерционную защиту. Еще через минуту сзади уносящегося в бездну корабля вспыхнула красивая голубоватая звездочка, расплылась зонтиком чистого смарагдового пламени, стала гаснуть - это взорвался реактор СПАС-семь. Но через мгновение на этом месте вспыхнул другой свет - радужный шлейф, похожий на след парусника в светящейся воде: это засветился антипротонный луч, проходя через энергетическую преграду, созданную взрывом станции. Он странно вспенился, выбросив вперед и в стороны струи света, похожие на перья невиданной птицы, оставил после себя тающее изумрудное облачко и умчался, ослабевший, туда, где люди приготовили ему более достойного противника, победить которого он был уже не в силах.
Томах притормозил шлюп, дал в эфир "три двойки" - отбой тревоги, чтобы знали, что все в порядке, и вдруг, погрозив кулаком неведомо кому, ликующе закричал:
– Что, взяли, взяли?!
Но если бы Филипп мог видеть друга в этот момент, он бы его понял.
Комплекс зданий Высшего координационного Совета располагался у впадения в Оку ее левого притока Пры, в краю необъятных лесов, спокойных рек, многочисленных озер, заливных лугов и болот. Край этот носил название Мещера и лежал на Рязанской земле - один из самых древних и красивых заповедных краев европейской тайги.
Еще пролетая над ним, Богданов несколько минут любовался убранством сосновых боров, дубрав по долинам рек и обширных лугов, пока с сожалением не констатировал, что слишком долго находился вне природы, не сливался с нею в одно целое, не проникался ее ритмом, чистотой и спокойствием, давно не снимал заряда усталости с помощью ее целительного дыхания и, быть может, именно поэтому перестал в последнее время думать о Земле как о родине. Конечно, сказывалось еще и то, что семья его жила на Марсе - отец, мать, сын. Делия работала на кондитерской фабрике в Марсопорте, но это не могло служить оправданием ему самому, несмотря на полуторавековую привязанность пятого поколения колонистов Марса к своей планете; к этому поколению принадлежал и Богданов.
Но Земля… Не становится ли симптоматичным отрешение от всего земного у переселенцев? Или просто Земля постепенно расширяется до величины Солнечной системы?
Такие мысли, скорее, грустные, нежели серьезные - привычка к логическому анализу настолько въелась в душу и кровь, что даже в абсолютной безопасности, в земном лесу, мозг искал некую систему отсчета, чтобы выявить несуществующую опасность и дать сигнал к действию,- приходили на ум Богданову, когда он шел за руководителями двух организаций, отвечающих за спокойное бытие человечества. Впереди шагал Керри Йос, чуть поодаль Дикушин, Чеслав Пршибил и Иван Морозов, руководитель СЭКОНа, живое воплощение бога скорби. Богданов имел счастье не однажды встречаться с Морозовым в Управлении, и каждый раз его поражало то ощущение глубочайшего несчастья, которое исходило от всей фигуры председателя комиссии. Он был молод, невысок и незаметен в толпе, и лишь страдающее выражение лица надолго врезалось в память, заставляя впервые сталкивающихся с ним людей в недоумении прикидывать причины несчастья, свалившегося на этого человека.
За деревьями иногда мелькали серебристые плоскости зданий, напоминая о своей причастности к творениям рук человеческих, и Богданов изредка останавливал на них взгляд, удивляясь, что лес вокруг отнюдь не ухоженный, а дикий, самый настоящий, тайга.
Над головой внезапно вскрикнула птица, захлопали невидимые крылья. Первой реакцией Богданова была мысль броситься на землю, потом за доли секунды промчался каскад впечатлений и чувств: мгновенное напряжение мышц тела, поиск аналогий услышанному крику и звукам, недоумение, облегчение и наконец грустная усмешка в душе. "Заработался с техникой! - подумал он с некоторым удивлением.- Даже на птичий крик реагирую не по-человечески… Кому нужен такой профессионализм? Если на малейший шорох реагировать как спасатель в операции, надолго ли тебя хватит, инспектор?"
Шедший впереди Пршибил нагнулся, сорвал с кустика несколько ягод брусники и отправил в рот.
– Попробуйте,- предложил он, прищелкивая языком.- Я каждый день хожу по этим зеленомошникам пешком и не могу удержаться, чтобы не зайти в брусничник. Кстати, не удивляйтесь, что едите бруснику в сентябре, она здесь сохраняется до зимних холодов.
Богданов, все еще расстроенный самоанализом, тоже попробовал освежающих, кисло-сладких и одновременно горьковатых, терпких на вкус ягод и показал Керри Йосу большой палец.
– Вкусно, отведай.
Керри выбрал кустик покрасивее, нарвал горсть ягод, высыпал в рот, начал жевать и вдруг выплюнул ягоды.
– Проклятие!.. Смеетесь вы, что ли?
– Ты что? - встревожился Пршибил.
– Да брусника ваша!.. Дробь железная, а не ягоды!
Пршибил подошел, нагнулся к кустикам и засмеялся.
– Да это же толокнянка! - он утешающе похлопал Керри по спине. - Неопытному глазу трудно с первого раза отличить ягоды толокнянки от брусники, так что не казнись. У толокнянки листья кажутся свежее, совершенно плоские, посмотри, а у брусники загнуты вниз по краям и усеяны мелкими черными точками.
– Предупреждать надо,- буркнул Йос, ощупывая зубы.
Морозов, выглядывающий из кустарника, засмеялся тихонько. Потом засмеялся Богданов, а через секунду смеялись все.
– Ладно, отдохнули,- сказал наконец Пршибил и уселся на старый пень на вершине холма, окруженного со всех сторон заросшими мхом соснами.
– Что произошло на СПАС-семь во время катастрофы? - заместитель председателя Всемирного Совета вытер руки о траву.- Садитесь, поговорим здесь. Думаю, аппаратура нам не понадобится.
– А что там произошло? - вопросом на вопрос ответил Дикушин и сел на траву.
– Я имею в виду старт шлюпа без экипажа.
– А-а, это…- Дикушин подумал и лег, не собираясь продолжать. Вместо него ответил Богданов:
– Глупая история. Старшему смены зачем-то понадобилось профилактически включить в шлюпе системы автономной безопасности, и киб-координатор шлюпа, естественно, узрел приближавшуюся опасность и стартовал… Вопрос, как мне кажется, непростой, потому что я не вижу в объяснении Хрусталева необходимой доказательности. И уверенности. Странно еще, что он не ушел на "орехе" один.
– Только не забирайся в дебри социальной психологии,сказал Дикушин; лица его не было видно из травы.- Из-за этой обычной, по моему мнению, халатности, или как там ее назвать, могли погибнуть оба, да и сорвалась бы тщательно подготовленная операция по взрыву станции. Кстати, мне так никто толком и не объяснил, почему на СПАСе оказался Ромашин.
– Филипп - друг Славы,- нехотя сказал Керри Йос.- Томах готовит его в оперативники, а программу стажировки со мной не согласовал. Выговор за самостоятельные решения он уже получил. Джентльмены, имею честь сообщить вам, что причины катастрофы на космотроне известны, но они несколько нетривиальны, поэтому я и настоял на встрече здесь, обеспечив полную секретность разговора: район блокирован.
– Будто нельзя было обеспечить секретность в отделе,пробормотал Дикушин.- Играем в таинственность, как дети…
– Хотел бы я просто играть,- вздохнул Керри Йос.- Так вот, космотрон взорвался потому, что его атаковал ракетный катер, вершина военно-космической техники двухвековой давности.
Дикушин молча поднялся из травы и уставился на Керри, Чеслав Пршибил перестал растирать в ладонях листики брусники и, нахмурившись, посмотрел в лицо руководителя отдела безопасности.
– Как ты сказал? Ракетный катер?!
– Автомат с ядерным боезапасом. Его нашли случайно при очистке зараженной радиоактивной пылью зоны от прошедшего антипротонного луча. Вернее, нашли часть устройства: сделав залп, оно, видимо, не успело уйти далеко, и луч уничтожил большую его часть. Несколько дней эксперты вертели в руках этот обломок, ну, а вывод вы слышали.
– Да, страшное наследие! - нарушил молчание Морозов.- На моей памяти это второй случай подобного рода.
– А первый? - заинтересовался Пршибил.
– Взрыв прогулочно-туристского теплохода в Японском море около двадцати лет назад.
– Я помню,- кивнул Керри Йос.- Какие-то мерзавцы почти двести лет назад оставили в пещерах скал Лианкур самонаводящуюся торпедную установку с ядерными боеголовками… Наследие, что и говорить, страшное! До чего жуткие формы может принимать равнодушие, если нам до сих пор приходится расхлебывать последствия его действия!
– Почему равнодушия? - пожал плечами Дикушин.- По-моему, здесь уместен другой термин - злоба! Или ненависть.
– Нет, дорогой Влад, злоба и ненависть - просто термины равнодушия, вернее не скажешь. Достаточно вспомнить потрясающее равнодушие предков к загрязнению среды, последствия которого мы ощущаем по сей день! До сих пор ведь работают очистные установки в океанах и на суше.
– На двадцать первое намечено торжественное выключение установок в Тихом океане,- сказал Пршибил.- Вероятно, этот день объявят праздником.
– Праздником Памяти Ошибок! - фыркнул Дикушин.- Неумно это, ибо праздновать мы будем осознание человеком своей глупости и недальновидности.
– Не согласен,- сказал Морозов.- Почему бы человечеству не вспоминать цену ошибкам? В том числе и цену равнодушию? Прав Керри, до сих пор мы наблюдаем рецидивы равнодушия, и наше дело лечить эту болезнь, чтобы она не выросла до космических масштабов. Представить страшно, что может натворить в наше время один человек, вооруженный технической мощью цивилизации! Однако мы действительно уходим от темы нашей встречи, решение социальных и психологических, моральных и этических проблем - удел соответствующих органов ВКС и СЭКОНа, не так ли? - Морозов повернулся к поникшему Пршибилу.
– Я это знаю,- ответил тот.- Но не стал бы делить функции столь категорично, мы и ВКС, и СЭКОН ', и УАСС - в одинаковой степени ответственны за человечество, за человека как элемент общества, и за человека как личность.
Морозов кивнул, соглашаясь.
– Теперь еще одно сообщение,- сказал Керри Йос после недолгого молчания.- Пока что мы решали внутреннюю, так сказать, "домашнюю" проблему, "семейную беду", но есть и проблемы внешние, и здесь не все так ясно и просто. Никита, введи их в курс дела.
Богданов снял с руки браслет видео, положил на срез пня и, пояснив: "Домашняя заготовка",- включил запись.
На поляне зазвучал голос Богданова и повел рассказ о "зеркальных перевертышах" и многом другом…
' СЭКОН - комиссия социального и этического контроля за опасными исследованиями.
Томах шагнул вслед за Богдановым в кабинет начальника отдела и остановился. Керри Йос стоял на четвереньках возле столапульта и кашлял. Из распахнутых внутренностей стола, как из печки, валил синий горький дым.
Аппаратура инженерно-технического обеспечения, очевидно, вырубилась, и кабинет представлял собой голую, серую комнату с закругленными углами, неуютную до неприличия.
Керри Йос заметил вошедших, встал и вытер слезящиеся глаза.
– Слаботочные системы!..- пробормотал он.- Это называется слаботочные системы! Проходите, чего встали. Сесть не предлагаю, не на что пока.
– Вызвать техника? - предложил Богданов.
– Через минуту прибежит сам, должна была сработать линия аварийного оповещения.
– Авария в Управлении авариймо-спасательной службы! - фыркнул Томах. - Нарочно не придумаешь.
– Разве первый раз нас подводит техника? - спросил хладнокровный Никита.- Забыл историю с коггом Хрусталева?
Томах перестал улыбаться и пожал плечами.
– Все равно это нетипично, вот и смешно. А техника, кстати, делается человеческими руками.
– Что ты хочешь сказать?
– Кто-то не слишком добросовестно смонтировал стол, вот и все. В этих словах можно найти объяснение любой аварии: "Не слишком добросовестно". Кстати, в конечном итоге и это следствия равнодушия. Да-да, равнодушия: к работе, к порученному делу, к результату своего труда.
– Пресловутая теория равнодушия… Скоро ты станешь применять ее везде, где можно и где нельзя.
– Разве я не прав?
– Прав,- буркнул Керри Йос, горестно принюхиваясь к запахам сгоревшей изоляции, нагретого пластика и металла. - Но не увлекайся. И вообще, соперничать в остроумии разрешаю только вне кабинета. Докладывайте о проделанной работе.
Богданов вынул из кармана белых брюк кассету видеозаписи и протянул начальнику отдела.
– Здесь подробный отчет.
– Потом просмотрю. Вкратце основные положения.
– Сесть бы…- сказал Томах себе; под нос, озираясь.- Надо было вместе с конформной мебелью предусмотреть обычную.
Керри и Никита посмотрели на него с одинаковым выражением, но в это время в кабинет вошел молодой человек в синем универсальном костюме техника. Он вкатил за собой низкую тележку с какими-то коробками, вежливо поздоровался и подошел к столу. Видимо, ему не надо было объяснять, что делать.
Он вскрыл боковину стола, достал оттуда моток тонкого шнура-световода со штекером, размотал шнур и воткнул штекер в разъем на стене у пульта. Потом подключил к блокам в нескольких местах миниатюрные датчики в коробках, соединил их паутиной проводов, надел на голову эмкан и принялся за устранение неисправностей. Все это он делал так быстро, споро и со вкусом, что у молча наблюдавших за ним инспекторов "слюнки потекли" от его профессиональной, мастерской работы.
Через несколько минут русоволосый техник снял эмкан, тряхнул чубом, улыбнулся смущенно, заметив, что за ним наблюдают, и с треском отсоединил несколько блоков стола, маслянисто-желтых, узорчатых, словно изъеденных жуком-древоточцем.
– Вот причина дыма.- Он бросил тяжелые кубики в коробку; на блоках не было видно ни одного следа пожара.- Кто-то перепутал сигнальные и силовые разъемы видеопласта, произошло небольшое КЗ ', и автомат защиты вырубил всю аппаратуру кабинета. Сейчас все будет работать.
Техник вставил в гнездо на столе странной формы ключ, и тут же одна из стен превратилась в окно, а остальные приобрели нормальную янтарно-золотистую окраску.
– Все. Разрешите идти?
– Идите,- сказал Керри Йос.- Спасибо.. Да, постойте, а блоки? Вы же вынули из стола какие-то блоки…
– А, это…- парень собрал инструмент и покатил тележку к двери.- Я заменил неисправные системы дублирующими. Как-нибудь принесу смену и вставлю. До свидания.
Дверь закрылась.
– Он принесет,- успокоил начальника Томах с изрядной долей иронического сочувствия.- Если только "кто-то" снова не перепутает разъемы… не представляю, как это можно сделать.
Керри Йос почесал в затылке и, обойдя стол, сел в свое "официальное" кресло, выращенное автоматом. Тронув нужные сенсоры, вырастил стулья для посетителей, и они сели, посерьезневшие, словно только сйчас вспомнили о статусе начальника отдела безопасности УАСС.
Керри выбрал видеокомпозицию, кабинет превратился в любимый ему уголок джунглей Мадагаскара.
– Ромашин признался, что встретил "зеркальный перевертыш" на Земле,- начал Богданов,- причем у себя в кабинете, и принял его за фантом "динго". И еще он говорит, что часто видел подобные "зеркала" в детстве: они сопровождали все его игры и возникали и исчезали внезапно. Но в те времена он не искал им объяснений - не представляли интереса. * Короткое замыкание.
– Это точно?
– Если верить Филиппу, да, а я склонен ему верить.
– И все же документально подтвердить это невозможно. Возьмем на заметку, хотя я и не верю, что Наблюдатель действовал двадцать лет назад, следя за одним человеком. Мелко это для него… если только… Вы предлагали Ромашину стать спасателем-безопасником? Стажировка стажировкой, а его желания могли измениться.
– С ним все в порядке, характер у него есть.
– Не спешим ли мы? Я слышал, он сделал какое-то открытие в области ТФ-связи.
– Вывел формулу ТФ-трансгрессии, за что и получил степень магистра технических наук.
– Но насколько мне известно, он не смог довести работу до конца. Терпения не хватило или смелости?
"Однако,- подумал Станислав,- ну и осведомленность у Керри!"
Вслух же сказал:
– Дело не в терпении или смелости. Просто наша земная математика пока не в силах постичь всю глубину открывшейся проблемы. Не доросла. Филипп не захотел работать над локальными задачами, не осилив всей проблемы сразу.
– Максимализм в высшей степени! Мне это не очень-то нравится. А что за проблема? Говори проще, я не ТФ-физик.
– В формуле Ромашина - под таким названием она и войдет в научную информатуру - заложена потенциальная возможность передвижения на сверхдальние расстояния без громад метро.
– Идея интересная! Способный парень. Может быть, ему место не в оперативном секторе, а, скажем, в техническом центре Управления? На крайний случай, в бригаде эфаналитиков.
– Я предлагал ему альтернативу, но он выбрал оперативную работу.
– По правилам, ему бы надо пройти испытательный срок…
– Конечно, что он и делает. Программу испытаний я составил лично, сегодня представлю на ваш суд. Но случай на СПАС-семь, мне кажется, в какой-то мере помог Филиппу определиться. Работа в Институте ТФ-связи и спортивные достижения давались ему слишком легко, что и определяло его кредо скольжения по жизни, а он самолюбив, и, познав вкус борьбы, многого добьется. В нашей же работе борьбы хватает: со временем, с пространством, с обстоятельствами, с самим собой, наконец. К тому же у него есть личная цель.
– Звучит интригующе.
– Нет, все просто - любовь. Хотя для него как раз все очень не просто. Но если он выиграет и это сражение, быть ему…
– Кем же?
– Начальником отдела.
Керри Йос, хмыкнув, посмотрел на Богданова.
– Твое мнение?
– Ему виднее,- заметил Никита.- Поживем - оценим. Я, например, ни разу не видел Ромашина в игре, а Слава так увлеченно расписывал его достоинства как волейболиста, что разжег во мне любопытство.
– Скоро чемпионат Системы, я тебя свожу,- пообещал Томах.
– Ладно.- Керри Йос ткнул пальцем в сенсор на пульте под замигавшим индикаторным окошком и, бросив: "Занят, освобожусь через полчаса",- произнес:- Мы уклонились от темы. Что еще?
– Мы провели информационный поиск,- продолжал Богданов свой короткий доклад.- За всю историю метро грузы исчезали четырежды: два нам известны, третий - двадцатипятилетней давности история со спасательным шлюпом, и четвертый - в самом начале эксплуатации линий метро, протянутых к звездам.
– Уточнили, какие именно грузы не дошли до назначения?
– Я как раз к этому и подхожу. Во всех случаях, кроме второго, исчезало оборудование терраформистов: туннелепроходчики, лазерные комбайны, автоматы гравитационного взрыва, плазморезы и так далее.
Помолчали.
– Интересный факт,- тихо сказал Керри Йос.
– Вернее, настораживающий,- уточнил Богданов.- Но пока это информация к размышлению, не больше. С выводами подождем. По "зеркалам" сведения собрать было труднее, и, хотя многое сделано, наши запросы в главные информарии и банки данных ВКС, Академии наук и архив погранслужбы остаются открытыми. Единственная удача - нечто похожее на "зеркала" наблюдалось на Марсе около ста лет назад в ущелье Грез, область Малого Лаокоонова Узла.
– Я был там,- кивнул Томах в ответ на. вопросительный взгляд начальника отдела.- Сейчас там ничего нет, имею в виду "зеркала", а вообще ущелье Грез - красивейшее место марсианских оазисов. Хорошо, что предки сообразили не трогать ландшафты ущелья. В связи с чем у меня позникла мысль провести один эксперимент.
– Слава богат на сумасшедшие идеи,- серьезно сказал Богданов.- Хотя, не спорю, некоторые из них плодотворны. Сегодня, например, он предложил провести поиск "зеркал" на Земле среди АЯ или НЛО.
– Чего-чего? - переспросил Керри Йос.
– АЯ - аномальные явления, НЛО - неопознанные летающие объекты. Последние потрясли Землю почти три века назад. Первые сведения о них появились в девятнадцатом веке, максимум самой противоречивой информации падает на двадцатый, ну, а в двадцать первом - закономерный спад.
– Почему закономерный?
– Потому что информация об этих объектах в основном бездоказательна, сугубо личностна, спекулятивна и носит характер дутой, а подчас и подстроенной сенсации.
– Тогда в чем ценность идеи?
– В том, что из десятков тысяч "достоверных" появлений НЛО и аномальных явлений можно выбрать около полусотни таких, в которых они действительно необъяснимы даже с научной точки зрения нашего столетия.
– Это ничего не доказывает. Возможно, через сто лет или даже меньше и эти ваши "действительно необъяснимые" явления станут легко объяснимыми наукой того времени. И все же идея небезынтересна. Какие же случаи вы отобрали?
– Самые интересные из них - четырехугольные "зеркала".
– Даже "зеркала"?
– Вот именно. Появление этих "зеркальных" НЛО отмечено в тысяча девятьсот сорок пятом году над Японией, в тысяча девятьсот восемьдесят втором году над Китаем после испытаний ядерного устройства, в тысяча девятьсот девяносто втором на территории Соединенных Штатов Америки во время испытаний одной из установок пучкового оружия и в тысяча девятьсот девяносто девятом на Луне. Всего известно пять случаев. Естественно, тогда не было такой аппаратуры анализа, как сейчас, и характеристики объектов бедны. Но тут нужно мнение специалиста, возможно, некоторые параметры "зеркал" характерны и для наших. Поиск не окончен, и может быть, в прошлом отыщутся новые следы. Вопрос - чьи?
– Да, не густо.- Йос характерным жестом погладил шрамик над бровью, сцепил пальцы на груди.- Главное, чего мы не знаем, какие последствия несут появления "зеркальных перевертышей", странные пропажи грузов… Да и смерть Василия я отношу пока в разряд тех же таинственных событий… пока не убедимся в отсутствии между ними связи. Поэтому никому из нас не придется спать спокойно. Через неделю, двадцать девятого, состоится закрытое совещание Совета безопасности, к этому времени вы должны быть готовы к принятию тревоги по форме "Шторм".
– Ого! - поразился Богданов.- Отделу безопасности будет дан "Шторм"?
Удивлялся Никита не зря. По форме "Шторм" вся полнота власти над деятельностью УАСС, гигантской защитной системой человечества, ветви которой протянулись в пространство на десятки парсеков, к другим звездам, сосредоточивалась у одного сектора или отдела, а не Совета безопасности, руководившего обычной оперативной работой будней. На памяти Богданова еще ни разу Совет не разрешил применить форму "Шторм", даже в недавних событиях со взрывом космотрона.
– А ты думал, проблема пустяковая? - прищурился Керри Йос.- Нет, брат, если вдуматься, мы на пороге кардинальных событий. Земля контролирует область пространства диаметром всего около двухсот парсеков, хотя "контролирует" - слишком сильно сказано. В этой области обнаружено только две цивилизации: наша - удержитесь от иронии, и Орилоухская. Так? И если "зеркала" - суть аппараты чужого разума, то легкость их появления и вездесущность ставят их создателей на ступеньку выше нас, а может быть, и не на одну. Разгадать смысл всех их действий - значит определить стратегию человечества в прямом контакте. Понятно? Отсюда и "Шторм". Я знаю, уже много лет наш отдел не имеет такой нагрузки, как остальные отделы Управления или погранслужбы, что ж, пришло время. Только не думайте, что я страшно рад этому, наоборот, я был бы рад, если бы и впредь отдел общественной безопасности не имел работы, тем более в глубоком космосе. Слово "тревога" у безопасников звучит по-иному, чем в других отделах: там спасатели ведут борьбу с природными явлениями, мы же вынуждены сталкиваться с разумом, чаще со своим собственным, реже с другим. Тем тяжелее ответственность, "тем выше цель, тем больше спросят с нас в случае.ошибки.
Керри замолчал, глаза у него стали печальными.
– Все, ребята, идите. Но помните - менторствую я от того, что вижу дальше вас.
– Ты нам не все сказал,- помолчав, произнес Богданов.
Йос задержал на нем изучающий взгляд.
– На сегодня я сказал все.
Богданов кивнул и встал.
– Пошли, Слава.
Начальник отдела проводил их задумчивым взглядом и подумал, что Богданов вполне способен заменить его на посту главного координатора отдела, интуиция у него развита неплохо.

Глава 6. СТАРЫЙ ЗАВОД

Диктор был очень молод и заметно волновался, хотя вполне могло быть, что волнение рождено актерским талантом. Во всяком случае, это не мешало ему вести передачу.
– Друзья! В программе центрального информвидения торжественное выключение очистных автоматических установок Тихоокеанского пояса! Наши видеокамеры установлены…
Филипп полюбовался стальным зеркалом океана, снимаемого с высоты двух километров, и выключил информ. Настроение было неважным, и не столько из-за последних событий, сколько из-за мыслей об Аларике. Он вскочил с дивана, кругами походил по комнате и снова сел.
Что делать? Поговорить с ней напрямик? О чем? Сказать: "Аларика, я работаю в Управлении, что тебе еще нужно?" Нет, некорректный прием, по выражению Реброва. К тому же он пошел в спасатели не для того, чтобы произвести впечатление на близких. Кстати, что же ей нужно в действительности? Обрел ли он цель в жизни, перейдя в отряд безопасников?
Филипп пожал плечами, подошел к домашнему видео, нерешительно набрал телекс Аларики и тут же стер цифры.
"Я теперь, как рыцарь на распутье: направо поедешь - коня потеряешь, прямо - голову, а налево… запамятовал, что там потеряешь, если поедешь налево, тоже, наверное, что-то нужное. А у меня что получается? Направо - это спортивная арена: игрок, потом, возможно, тренер. Налево - конструкторская работа: конструктор, потом начальник отдела, потом директор института, почему бы и нет? А прямо? УАСС? Управление аварийно-спасательной службы?"
– УАСС,- повторил Филипп вслух и засмеялся невесело.Странное слово… плач ребенка и полусвист-полушипение змеи… Безопасник, инспектор…
Он задумчиво покачал головой.
– Не очень надежный прогноз. С чего вдруг Слава решил, что это мое призвание? Не может быть, чтобы со стороны было видней.
Мысли снова вернулись к Аларике. Он начал вспоминать ее походку, жесты, смех, то, как она, слушая собеседника, откидывает со лба прядь волос или смеется… Вспоминал запах ее тела, вкус губ… Вспоминал нежность рук и упругость кожи… и не мог вспомнить! Память на этот раз почему-то не могла найти выхода из тумана пятилетнего забвения. Может быть, потому что перед глазами все время стоит Аларика сегодняшняя? Совершенно чужая, неприступная, иронично-недоверчивая… и чего-то ждущая… Потом стал думать о себе, пытаясь трезво оценить свои возможности и сосчитать достоинства, не обращая внимания на саркастические замечания "я"-скептика.
Посидев еще несколько минут и разочаровавшись в себе до глухой досады, он с усилием выбрался из дебрей самоанализа, потом, будто бросаясь в ледяную воду, набрал телекс Аларики.
– Здравствуй,- сказал он, вглядываясь в ее милое усталое лицо.
– Привет, - сказала она ровным голосом.
– Я хочу тебя видеть.
– Разве у тебя не включена обратная связь?
– Не по видео. Может быть, встретимся?
– Ты уверен, что хочешь этого?
Видимо, несмотря на попытку самоконтроля, у него вытянулось лицо, потому что в глазах женщины мелькнула усмешка - "младшая сестра пощечины", как однажды выразился Станислав.
– К сожалению, сегодняшним вечером я занята. У Мая день рождения, и мы идем в "Мещеру".
– Мне туда нельзя?
– Нельзя.
– Тогда привет Маю.
– До связи, конструктор.
Аларика кивнула, и виом опустел.
Поговорили…
Филипп несколько минут рассматривал пустой объем работающего вхолостую аппарата и ни о чем не думал. Чувство внезапной потери подхватило его на гребень отрицательных эмоций, оглушило, потащило в бездну памяти. Ситуация повторялась. Но если Аларика не запретила звонить, значит, не все еще потеряно? Правда, некогда было разбираться, есть ли что терять… впрочем, есть, не надо обманывать себя. Отчего все его беды? Он никогда не страдал от избытка решительности, умения настоять на своем. Может быть, в этом все дело? Вперед под девизом: "Проснись, мужчина!"?
Филипп вспомнил разговор с Томахом, происходивший почти четыре года назад, когда он признался другу в том, что потерял любимую. Станислав тогда впервые вспылил.
– Постой, постой,- угрюмо сказал он в ответ на признание.- Ты плачешь, мальчику больно… Но разве ты пытался изменить ход событий?! Пытался вернуть ее, убедить в своей любви, в мужестве, в красоте, в силе, наконец?! Нет! Ты просто сделал красивый жест: прощайте, сударыня, коль я вам неугоден, будьте счастливы. Браво, какой благородный жест! А о ком ты думал, когда хлопал дверью? О ней? Нет! Ты думал о себе! Так чего же ты хочешь, отказавшись от борьбы? Чего ждешь от меня? Сочувствия? Да разве мое сочувствие спасет тебя от самого себя?
– От самого себя,- тихо повторил Филипп.- Ты прав, Слава, от самого себя не спасет.
Он очнулся, бросил взгляд на циферблат универсальных часов - шел третий час дня - и, потянувшись так, что хрустнули кости, побежал в душ.
Сумматор моды выдал ему вечерний туалет для осеннего сезона Европейской географической зоны, и Филипп долго не мог прийти в себя от изумления. Он даже повторил заказ, но получил тот же костюм: сплетенный из темно-серых нитей, с искрой, пиджак, золотистую рубашку и такие же брюки, но плетеные из широких лент. Дополнили костюм туфли, мерцающие огнями.
Вздохнув, Филипп облачился в костюм, несколько минут рассматривал себя в зеркале и, в общем, остался доволен. Модельеры, несомненно, знали свое дело: костюм был строг и гармоничен, Филипп в нем выглядел прекрасно.
Он уже собрался уходить, когда мягкий звон вызова заставил его подойти к виому. Это был Ивар Гладышев, с неизменно добродушной ухмылкой, загорелый до черноты.
– О! Красавец-мужчина! Ты куда это собрался?
– По делам,- смутился Филипп.- Что, плохо?
– Нет-нет,- засмеялся Гладышев.- Я же говорю - выглядишь соблазнителем женских сердец, костюм превосходный. А я хотел пригласить тебя к нам. Кира сдала последний экзамен, и теперь она мастер по эстетической организации замкнутых пространств. Звучит? Будет работать в лунном Институте видеопластики. Кстати, вместе с Аларикой, как говорили раньше - с невесткой Мая Реброва. Помнишь?
– Помню? А-а… да, конечно.
– Ага.- Гладышев понимающе кивнул.- Мне показалось, что у тебя легкая потеря памяти, с волейболистами это бывает. Значит, не придешь? Жаль, будут все наши: Журавлев, Павлов, Сережа, Кристо. Не жалеешь, что ушел в спас-службу?
Филипп покачал головой.
– Некогда жалеть.
– Однако счастливым ты не выглядишь.
– Смотри глубже, о всевидящий! - Филипп усмехнулся,Проглядишь главное. Просто у меня поменялась полярность счастья. Если честно, я словно рыцарь на распутье. Знаю только, что идти надо в ту сторону, где можно или все найти, или все потерять. Что гораздо легче.
– Понятно. Вижу, в советах ты не нуждаешься, но все же прими по старой дружбе один: не бойся выйти в чемпионы мира по ошибкам, а не ошибается только тот, что ничего не делает. Ну, желаю удачи! Надумаешь - приходи, будем рады.
Ивар улыбнулся, и его изображение растаяло.
– Еще один наставник…- пробормотал Филипп, однако произнес он эти слова не раздраженно, а задумчиво. Советы Гладышева никогда не были менторскими, навязчивыми, как и его доброта. Ивар обладал редким даром нанимать другого человека, проникаться его мыслями и чувствами, сострадать, сорадоваться, сопереживать, и души его хватало на всех…
Без пятнадцати минут шесть Филипп покинул стоянку такси и смешался с толпой людей возле третьего метро Рязани. Кратчайший путь в знаменитый рязанский банкетный зал "Мещера" шел именно от этого метро. Конечно, Ребров и его спутники могли избрать и другой путь, более длинный, но Филипп почему-то был уверен, что рационализм Мая Реброва не позволит тому отклониться от самой короткой и проверенной "траектории". Поскольку перед этим Филипп узнал точное время банкета, он заранее рассчитал, когда Ребров может прибыть в Рязань.
Поток людей постепенно рос. Многие возвращались с работы - те, кто имел обыкновение начинать ее поздно или поздно заканчивать, или спешил на дежурство и возвращался с него, но в основном все спешили по личным делам, как и Филипп. На него посматривали искоса, с доброй усмешкой, все-таки до вечера было еще далеко, и его костюм выделялся из общего делового фона.
Он встал возле входа в распределительный зал, чтобы сразу увидеть Аларику, когда она появится из дверей. В зале было сто сорок восемь кабин, люди входили и выходили непрерывным потоком, и приходилось напрягать внимание, надеясь на свою реакцию и память жеста.
Он не ошибся. Ребров появился в четверть седьмого под руку со своей женой, похожей на него строгим лицом. Аларика шла сзади, ведя под руки двоих молодых людей, в одном из которых Филипп с неудовольствием узнал Хрусталева.
Она всегда одевалась со вкусом, вот и сейчас на ней был строгий костюм: дымчато-голубой жакет с черным поясом и палевые брюки, напоминающие кружевную тень клена. Этот костюм делал ее изящной, тонкой, женственной и до боли желанной… Едва ли обнаженное женское тело сказало бы Филиппу больше, чем костюм женщины, и он стоял и смотрел, волнуясь, пока не заметил, что на Аларику засматривается не только он один. Тревожное чувство неустроенности, проистекающей из того факта, что Аларика оставалась далекой и чужой, охватило душу.
Она прошла рядом, в двух шагах, не заметив его, и оставила тонкий и нежный запах меттиолы, запах, многие годы мучавший его, заставлявший в толпе искать любимую.
Филипп пошел сзади, стараясь не отстать и, одновременно не показываться на глаза всей компании. В таком порядке проследовали к стоянке такси - от метро до "Мещеры" было около десяти минут лета. Компания стала рассаживаться по машинам, Аларику тянули сразу в две стороны, она смеялась, оглядывалась на что-то говорившего ей Реброва, и в этот момент Филипп с риском сшибить кого-нибудь на пути подогнал свой миниатюрный пинасс с открытым верхом вплотную к женщине, чуть не сбив с ног Хрусталева, потянул Аларику за рукав, и та от неожиданности села, почти упала на сидение. Пинасс тотчас же взмыл в воздух, оставив онемевших от изумления друзей и приятелей Аларики, и спустя несколько секунд здание метро скрылось из глаз.
– Интересно,- очень спокойно проговорила Аларика, поправляя волосы.- Я так и думала, что ты что-нибудь выкинешь.
Филипп задал курс киб-пилоту и повернулся к ней, молча, не отводя взгляда. Она так же молча смотрела на него. Потом едва заметно улыбнулась.
– Ты стал неразговорчив.
– Это достоинство или недостаток?
– Пока не знаю. Раньше ты говорил больше. Тебе не кажется, что ты позволяешь себе слишком многое? Впрочем, это неважно.- Она вздохнула.- Поворачивай и вези меня обратно.
Он отвернулся, пробормотал:
– Нет.
– Нет? - удивилась она.- У тебя хватит решимости не послушаться меня?
– Хватит.
– Тогда мы поссоримся.
Теперь улыбнулся Филипп.
– Я считал, что наши ссоры канули в прошлое.
Аларика прикусила губы, с интересом оглядела Филиппа, словно видела его впервые.
– Так. Похищение, значит. Похищение века! И куда же ты меня везешь, похититель? В свой родовой замок? В замок людоеда, который ты отнял у несчастного?
– Нет, на завод.
– На завод?! - Аларика не смогла скрыть растерянности и засмеялась.- Ну и фантазия у тебя, пан спортсмен.
– Это не совсем завод, как бы памятник заводу. Ему уже лет двести, и он не работает, законсервирован. Я часто прилетаю туда, помогает думать.
– Ты уверен, что мне нужно думать?
– Нет,- помолчав, сказал Филипп,- не уверен. Но мы пролетели уже полпути.
Аларика откинулась на сидение, искоса наблюдая за лицом Филиппа. Покачала головой и улыбнулась, представив, что сейчас творится у метро Рязани.
– Меня будут искать.
– Хрусталев?
Молчание.
– И он тоже. Наблюдательность? Или ревность?
– И то, и другое.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. В этот момент пропел трехзвучный сигнал вызова.
– Слушаю,- отозвался Филипп с заминкой, ткнув пальцем в сенсор связи.
– Аларика? - раздался характерный, глуховатый, но твердый голос Реброва.- Аларика с вами, Филипп?
Женщина зажала Филиппу рот ладонью и наклонилась к пульту.
– Я здесь, Май. Не беспокойся, скоро вернусь, похититель жизнь мне гарантирует.
Тишина и дыхание фона в приемнике.
– Хорошо. Ждем.
Звонок конца связи.
Они продолжали сидеть в том же положении, пока пинасс несся над облаками в коридоре скоростных трасс. Потом Филипп поцеловал ее ладонь, и Аларика убрала руку.
– Однако быстро он нашел нашу волну! Не ожидал такой оперативности!
– Он все может, ты плохо его знаешь. Скоро там твой завод, похититель? Как ты на него набрел? Кстати, мне действительно надо быть в "Мещере", хотя бы через час, иначе Май обидится.
– Я понимаю, не волнуйся, твое возвращение в "Мещеру" я тоже гарантирую. Что касается того, как я набрел на завод, то тут все просто: мне показал его отец, когда мне было всего восемь лет. Его деды работали в промзоне, на этом заводе, а он хранил память…
Несколько минут прошло в молчании. Филипп изредка ловил на себе взгляды Аларики, но в ее сторону не смотрел, боялся спугнуть минутное свое счастье. "Пытка ожиданием,- думал он, каждой клеточкой тела ощущая присутствие Аларики.- Самая мучительная из пыток! Недаром кто-то из предков увековечил ее словами: "Если бы люди строили Дворец Счастья, самым большим залом был бы в нем зал ожидания". Я уже просидел в этом зале по своей же вине несколько лет, сколько еще осталось?.
Наконец пинасс, ведомый киб-пилотом, достиг Каховского моря и остановился в воздухе, предупредив пассажиров гудком, что дальше пути не знает. Филипп взял управление на себя.
Пинасс спикировал на свободную от леса площадку, мелькнули в стороне странные конструкции и пропали за старой тополиной рощей. Филипп лихо посадил машину на поляну возле заросшей ивняком и лозой просеки. В той стороне, куда уходила просека, виднелись какие-то здания серого цвета, четыре громадных конуса из металлических плит и ферм, высокие закопченные трубы и мачты.
Аларика, с интересом оглядываясь, прошлась по поляне, почти лишенной растительности, нагнулась.
– Странно… Почему здесь не растет трава?
– Потому что под нами не земля, а бетонная площадка, этому бетону уже два века, видишь, как потемнел?
Филипп подал Аларике руку и повел за собой к просеке, обходя кусты и молодые тополя. Через несколько минут они выбрались на свободное пространство перед высокой, серо-коричневой, в ржавых потеках стеной одного из корпусов завода. Все видимое * А. Эроз. пространство у стены и в просветах между деревьями занимали шедшие параллельно земле пучки труб от тонких, толщиной в руку, до громадных, двух и трехметровых в диаметре.
Аларика споткнулась о какой-то ржавый выступ, тянувшийся довольно далеко и исчезавший в стене подступающего вплотную к зданиям леса. Рядом, параллельно первому, тянулся втброй такой же выступ.
– Что это?
Филипп оглянулся.
– Это рельсы, железная дорога.
– Они такие… я не узнала. Как здесь странно пахнет…
Филипп кивнул. У стен корпуса витал неистребимый запах ржавого железа, мазута, асфальта и угля, весь комплекс заводских запахов двадцатого века, хотя завод не работал, по крайней мере, полтора столетия, с тех пор, как вступили в строй заводы матричной репликации, вынесенные в космос. Но запахи продолжали жить, напоминая об ушедших в прошлое веках железа, пара, стали и каменного угля. Конечно, металлы использовались человеком и сейчас, и в гораздо большей степени, чем сто и двести лет назад, но, во-первых, современные металлургические заводы-автоматы ничем не напоминали прежние, они представляли собой самостоятельные комплексы с замкнутой технологией по добыче и переработке руд, установленные прямо в местах этой добычи, а во-вторых, металлы ушли из быта людей в космос, под землю, в лаборатории, а основную тяжесть обихода приняли на себя полимеры и активные композитные материалы.
"Экскурсанты" медленно прошлись вдоль стены корпуса, огибая выходящие из бетонных колодцев трубы, антенны, заглядывая в распахнутые двери. Один раз даже зашли в ворота, из которых выходили нитки ржавых рельс. В темноте смутно угадывался громадный объем цеха, решетчатые пролеты кранов, лестницы, фермы под потолком на высоте добрых полусотни метров, едва освещенные сочившимся сквозь запыленные ряды стекол светом. Цех был длинным, чуть ли не километровым, и по мере того, как глаза привыкали к полутьме, в его чреве постепенно проступали контуры каких-то застывших машин, конструкции, круглые туши ковшей для разливки стали, колонны изложниц - Филипп не первый раз посещал завод и успел изучить названия его оборудования.
– Пойдем, не бойся,- сказал он, обнимая Аларику за плечи. Голос гулко взлетел под шатер цеха и вернулся басовитым уханьем. Аларика не отстранилась.
– Прохладно здесь… и страшно.
– Чего же тут страшного? - удивился он.- Никого нет.
Они подошли к одной из конструкций высотой в два десятка метров, сработанной из металлических швеллеров, громадных цилиндров, положенных на бок и утопающих в мешанине труб, лесенок, загородов и настилов.
– Мартен,- сказал Филипп.- Устройство для выплавки стали, последнее из оставшихся, остальные вымерли, как динозавры.
Аларика посмотрела вверх и потянула его за рукав.
– А это, над нами?
Филипп проследил за ее взглядом.
– Это мостовой кран, видишь крюки? На них вешали ковш и перемещали расплавленную сталь к другим установкам цеха.
С крюков свешивалась железная цепь, Филипп толкнул ее от себя, раздался металлический скрип.
Аларика поежилась, оглянулась.
– Мне почему-то кажется, что за нами кто-то наблюдает.
Филипп рассмеялся, хотя ему тоже стало не по себе.
– Будет шутить, никого здесь нет. Завод обычно пуст, экскурсии посещают его редко, тогда здесь бывает шумно. А сейчас…- Он замолчал. Показалось, что вверху, под потолком, возникла зеркальная плоскость, изогнулась пузырем и лопнула. С минуту прислушивался к грустной тишине цеха, чувствуя вздрагивающий локоть Аларики.
– Тебе показалось. Под крышей гнездятся птицы, вот и все.
Он привлек Аларику к себе, поцеловал в губы, потом стал целовать плечи, шею, руки, пока она вдруг не оттолкнула его, выдохнув:
– Нет!..- И чуть тише еще раз: - Нет, Филипп… не надо, прошу тебя…
Он стоял, опустив руки, и эхо шуршало из всех углов гигантского помещения обрывками слов: нет, нет, нет…
Потом Аларика взяла его за руку, робко, как никогда раньше.
– Не сердись, пожалуйста, и прости… я сама дала повод… Ты помнишь стихи? "Не прилепить отрезанный ломоть, снег прошлогодний ходит в небе тучей…"
– Помню,- хрипло ответил Филипп.- Я помню. Правда, я помню и другие стихи… Идем?
Через несколько минут они тихо вышли из сумрака пустого здания наружу. Аларика вздохнула полной грудью и, спокойно улыбнулась.
– На воле все же лучше. Нет-нет,- остановила она попытку Филиппа оправдаться.- Ты ни при чем. Я вижу, ты во многом изменился, но… понимаешь, мне есть с кем тебя сравнивать! И, боюсь, идти тебе далеко, лучше бы ты не брался за это… А вообще, честное слово, было очень интересно! Я никогда не видела старых заводов, а на экскурсию прийти сюда и не подумала бы. Знаешь, он уж и не такой маленький по сравнению с современными, да?
– Не маленький,- подтвердил Филипп.- Может быть, ты не хотела этого, но, ставя точки над "i".
– О господи! Сколько раз ты ставил точки над "i"! Неужели я ошиблась и ты все такой же?
– Подожди с выводами, я неудачно выразился. Просто ты вдруг дала мне шанс, и я подумал, что сделала это нарочно. Не так?
Аларика ковыряла носком туфли сухую землю, потом посмотрела прямо в глаза Филиппу.
– Нарочно. Я хотела бы, чтобы ты достиг той вершины, которая даст тебе право… на то, что забыто… если только это возможно… но лучше бы тебе не ворошить пепел…
Аларика вздрогнула, словно от холода, посмотрела на окошко видеобраслета.
– Расскажи что-нибудь еще о заводе… и пойдем отсюда. Мне пора возвращаться.
Филипп с трудом преодолел в себе приступ отчаяния и стал рассказывать все, что знал о заводах прошлых столетий, не вдумываясь в суть сказанного. Наконец увлекся и заговорил о том, что они видели.
– Мы с тобой посмотрели только один из них, а таких цехов на заводе около десятка. Да это, кстати, и не самый крупный завод из всех известных, в Кривом Роге и в Запорожье заводы побольше, я был там. Так что масштабы деятельности предков достаточно велики. Но я прихожу сюда не восхищаться размахом строительства дедов - здесь очень хорошо думается. Впечатление старины заставляет работать память.
– Да, ощущения старины и мне, наверное, не хватало. Так и кажется, будто внутри этого покинутого людьми гиганта пульсируют столетия… Где находится завод?
Они шли через пустырь к лесу.
– В Днепропетровске,- пробормотал Филипп, приглядываясь к неожиданно возникшей преграде на пути.- Часть древнего металлургического комплекса, одного из самых больших на Земле… Знаешь, странно все это…
– Что именно?
– Да вот, перед нами…
Пустырь, по которому они шли, начинался от торца цеха, заросший травой и пустырником, ни деревья, ни кустарник на нем почему-то не росли. Филипп обычно доходил до этого места, любовался лесной полосой за пустырем, горой ярко-синих контейнеров одинакового размера в конце пустыря, на каждом из которых стояла эмблема космических колонистов: скрещенные серп и кирка в венке из звезд (он как-то проверил), и шел обратно. Теперь же Филиппа осенило: контейнеры лежали здесь, сколько он себя помнил, лет двадцать! И никому до них не было никакого дела. Странное безразличие к общественному добру со стороны его владельцев. Кто же оставил контейнеры у завода? И зачем? Или они пусты?
Филипп обошел гору контейнеров, принюхался: запах здесь стоял какой-то незнакомый, вернее, знакомый, но чужой, чужой пустырю, лесу и старому заводу. Постучал по стенке крайнего параллелепипеда - звук глухой, явно не пустая скорлупа. Интересная деталь…
– Наверное, будут что-нибудь строить,- предположила Аларика, не понимая его недоумения.- Вот и сбросили груз.
– Он лежит здесь с тех пор, как отец показал мне завод, двадцать лет, если не больше. Да и что тут можно строить? Территория заводов не подлежит застройке. К тому же и эмблема у строителей другая… Не нравится мне это. Почему-то кажется, будто я уже встречал подобные контейнеры… Но где?
Аларика нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
– Потом вспомнишь.
Солнце уже застряло в зубастой пасти леса, готовясь кануть в небытие ночи. С севера росла грозного вида туча, постепенно заволакивающая небосвод.
– Пошли, Филипп,- уже сердито проговорила Аларика.- Потом вернешься, или лучше сообщи в информ-центр, они тебе все объяснят и найдут владельца.
– Дело,- согласился Филипп.- Ну, бежим, а то попадем под ливень.
Не удержавшись, он погладил шершавую поверхность контейнера и вдруг увидел глубоко в щели между контейнерами мерцавшую искру света: красная, желтая, зеленая, голубая вспышки, две секунды темноты и снова та же гамма.
Черт возьми, "звезда Ромашина", моя звезда! Здесь? На пустыре, у завода?
Приблизив лицо вплотную к щели, Филипп, застыл от изумления, смотрел на равномерно мигающую "звезду" и вспоминал недавние свои приключения в космосе. Опомнился только после оклика Аларики, не понимавшей, почему он медлит.
Взявшись за руки, они побежали к пинассу, так и не встретив на территории завода ни одной живой души, хотя рядом, в двух километрах, кипела жизнь города на Днепре. Старым заводам не суждено было служить памятниками цивилизации, хотя они могли многое поведать уму и сердцу потомков тех, кто их строил. А в голове Филиппа поднялся кавардак, вызванный появлением странной "звезды", встреченной им впервые в десятках парсеков от Земли, знака, не похожего ни на одну из эмблем космических служб человечества и относящегося к проблеме появления "зеркал".
Дождь начался, когда они уже взлетели.
Всю дорогу до Рязани молчали, вслушиваясь в струнное гудение ветра в оперении пинасса; о том, что добраться быстрее можно было бы из Днепропетровска на метро, никто из них не подумал. Аларика была спокойна и задумчива, Филипп окаменел в одной позе, накрыв своей ладонью руку женщины. Вернулись они спустя полтора часа после "похищения".
Прощаясь у голубого кристалла "Мещеры", Аларика задержалась у двери, то и дело вбиравшей новые порции прибывающих гостей.
– До связи, похититель. Передавай привет Кириллу Травицкому, мы с ним знакомы.
– Я не работаю в Институте ТФ-связи,- ровным голосом сообщил Филипп.
– Вот как? А где же ты работаешь?
– В настоящее время стажер отдела безопасности.
Аларика несколько мгновений смотрела на него как-то странно, недоверчиво и радостно-испуганно, потом вдруг поцеловала и исчезла за полупрозрачным занавесом двери. На губах Филиппа остался тающий горьковато-нежный привкус. Ему хотелось плакать и смеяться одновременно, но он только глубоко вздохнул и пошел к стоянке такси, никого и ничего не видя.
Человек, помоги себе сам…
На следующий день Филипп вспомнил о находке на территории завода, соединился с информационной службой Днепропетровска и попытался хоть что-нибудь выяснить об оставленных неизвестно кем и неизвестно когда контейнерах. Однако операторы украинского информцентра ничем не смогли ему помочь, кроме регионального поиска, который ничего не дал: ни за одной организацией Днепропетровского региона означенные контейнеры не числились.
Тогда Филипп разыскал Станислава Томаха и осторожно поведал ему о своем открытии. Томах отнесся к его сообщению серьезно, не преминув, правда, вставить старинную пословицу, знатоком которых он был.
– Какая, говоришь, там была эмблема? - спросил он погодя, хмуря выгоревшие брови.
– Серп, кирка и венок из звезд.
О том, что он заметил еще один знак, "звезду Ромашина", Филипп решил не говорить, а показать ее на месте.
– Да, это эмблема колонистов. Странно… Ну хорошо, спасибо за сигнал, я узнаю и позвоню. Или лучше ты позвони после дежурства, часов в семь.
– Позвоню,- кивнул Филипп и погрустнел.- Завтра наши будут играть на первенство Системы, первая встреча со сборной Луны-главной…
– Вот те раз! - удивился Томах.- Ты говоришь так, будто сам не играешь.
– Играю, но понимаешь… не хочу. Не хочу, вот что удивительно! Перегорел? Или возраст?
– Возраст здесь ни при чем. Первенство отыграть ты обязан, а там посмотрим, откуда растут ноги твоего настроения. Кстати, тебя искала Аларика.
– Искала Ала…- Филипп замер.- Так что же ты молчал?! Когда? Не мог позвонить?
– Сегодня утром.- Томах помолчал, разглядывая Филиппа проницательными глазами.- В этом деле ты тоже игрок, или всерьез? Я к тому, что женщина она редкостная… "Ом мани падме хум" - "Драгоценный камень в цветке лотоса",- перевел он.
– Шел бы ты, Слава,- пробормотал Филипп.- Вместе с лотосом.
– Ага, благодарю, очень доходчиво. Уже иду.
Виом погас.
Филипп некоторое время мерил шагами комнату, потом набрал индекс информатора культуры и искусства и узнал программу вечера в Большом театре. В программе стоял Шекспир, "Укрощение строптивой". Филипп поспешно заказал два места в тринадцатом ряду партера. Вежливый голос автомата сообщил ему номера мест, и Филипп суеверно сплюнул через левое плечо - по приметам, начиналась полоса удач.
На одиннадцать утра в малом зале олимпийского комплекса была назначена тренировка, но Филипп прилетел туда почти на час раньше, лелея надежду успеть насладиться предгрозовой атмосферой будущих соревнований. К его удивлению, почти вся команда была в сборе, а Ивар Гладышев развлекал ребят своими знаменитыми топографическими слайдами глубокоатмосферного мира Юпитера. Филипп уже смотрел их в свое время и тихонько удалился из комнаты психомассажа в пустой зал, задумавшись над той тайной притягательности, которая кроется в любой игре. Человек выдумал огромное количество игр, каждая из них находила своих поклонников и каждая была для игроков не только средством развлечения, но и поводом к полету мысли, к интеллектуальному напряжению, которое в конце концов и рождало в человеке жажду самовыражения, стремление к самосовершенствованию и наслаждение борьбой, возвышая его до уровня творца. В конечном итоге игра - это моделирование той ситуации, с которой человек нередко сталкивается в жизни, и разве риск правильного решения игровой ситуации не является творчеством?..
Филипп так задумался, прохаживаясь по прохладному залу, что не заметил появления Хрусталева. Тот вошел и остановился возле стены, засунув руки в карманы. Филипп очнулся лишь тогда, когда Леон заступил ему дорогу.
– Привет.
– А, это ты?.. Привет.
С минуту они рассматривали друг друга: рассеянно-задумчиво Филипп, усмехаясь чему-то, Леон Хрусталев.
– Ну? - сказал наконец Филипп.- Ты что-то хотел сказать?
– Да,- высокопарно кивнул Леон.- Имею честь предупредить вас: не стойте у меня на пути!
Филипп с иронией посмотрел на его пышную шевелюру, покачал головой.
– По-моему, это ты стоишь у меня на пути.
Хрусталев хмыкнул.
– Ты что, в самом деле не понимаешь? Я говорю об Аларике.
– А-а…- протянул Филипп, теряя интерес к разговору.- Но это же, по крайней мере, несерьезно. Даже во времена оно соперника не отговаривали свернуть с пути, а грозили, предупреждали, протыкали шпагой.
– Я пошутил.- Хрусталев вздохнул.- Хотя… не вовремя ты появился на сцене. Дар у тебя что ли особый? Понимаешь, я ведь знаю Аларику уже больше двух лет… а тут пришел ты и все разрушил!
– Может, не я, а кто-то другой?
Хрусталев улыбнулся безнадежной улыбкой.
– Я же не слепой. Сначала я тебя ненавидел… даже обрадовался тогда на СПАСе, что погибнем оба… прости дурака! А потом понял, что дело не во мне…
– В ней самой.
– Да, к сожалению. Только не думай, что мне некому поплакать в жилетку, кроме тебя. Ей-богу, был бы я посмелее, вздул бы тебя по первое число!.. Ладно, живи!
Филипп засмеялся.
– Ну, спасибо.
– Друзьями мы, наверное, не станем,- продолжал Леон,- но, во всяком случае, будем хотя бы искренними. Я искренне желаю тебе сломать шею на пути к Аларике. Шучу.
Филипп пожал протянутую руку и проводил сгорбившегося Хрусталева взглядом. "Как в один миг может перевернуться мнение о человеке,- подумал он.- Леон, оказывается, неплохой парень, и так же раним, как и я. Только вот в части наших с Аларикой отношений он ошибается. Все чертовски зыбко, расплывчато… Что же это был за человек, Сергей Ребров, если она до сих пор считает его эталоном?.. Интересно, зачем она меня искала? Звонок вежливости? Впрочем, у меня теперь есть предлог увидеть ее. Пусть попробует отказаться пойти на спектакль"…
– Сегодня в основном электронная тренировка,- сказал им Май Ребров, когда игроки сборной разделись и построились в зале.- Разминка, стандартные тесты на реакцию и прокручивание игровых положений. Противник у вас завтра не самый сильный, но отыграть встречу надо будет в полную силу, ибо на старте турнира обычно случаются неприятные сюрпризы.
Размявшись в зале, спортсмены приняли электродуш и разбрелись по местам в зале электронного моделирования.
Филипп удобно устроился в кресле, надел эмкан и расслабил мйшцы, ожидая команды. Программы индивидуальной электронной подготовки составляли психомоделисты с Ребровым во главе, а также инженер-кибернетик центра спортивной подготовки. "Включившись" в тренажер, игрок как бы оказывался на площадке и проигрывал ту ситуацию, которую моделировал компьютер, повинуясь заложенной в него программе. В сборной Земли основной функцией Филиппа была игра в третьем номере, он выполнял работу подыгрывающего нападающего, который отвлекал игроков противоположной команды на блок и тем самым давал возможность нападающим своей команды провести удар без помех. В то же время, если пас шел ему, он был обязан завершить атаку в десяти случаях из десяти, то есть сыграть безошибочно, и, несомненно, играть подыгрывающим первого темпа было трудно.
– Включаю,- донесся сквозь наушники тихий голос Реброва, и Филипп оказался на площадке, среди игроков, словно это были не иллюзионные призраки, вызванные хитроумными аппаратами в его мозгу, а реальные люди.
В первом положении Филипп играл с подачи противника "взлет" в третьем номере, у центра сетки, а Ивар Гладышев забегал за него и проводил атаку с метровой высоты над сеткой - обычная комбинация, известная издревле, как "зона", нападение со второго темпа. Филипп "прокрутил" ее два раза и скомандовал контролеру вводить программу дальше, "зону" он выполнял хорошо и неожиданностей эта комбинация принести не могла. Затем шла комбинация "рапира", в которой Филипп в четвертом номере нападал с так называемого "прострела", когда мяч от рук согласующего игрока вылетал над сеткой резко и быстро, и надо было успеть провести удар только тому игроку - прыгали сразу двое,- перед которым не было блока. И с этой комбинацией Филипп справился неплохо, только удивился, почему Ребров выбрал ему простые положения, не требующие в общем-то электронного тренажа. Но затем одна за другой пошли комбинации, от которых он взмок по-настоящему, как если бы отрабатывал их на площадке. Комбинации были сложными: "лист" - двойной пас в одно касание и обманный нападающий удар "на плече" блокирующего; "самум" - сложная перебежка при подаче и атакующий удар с острого угла у "антенны"; "зеркало" - удар вдоль сетки с четвертого номера по своему же игроку во втором номере, который обязан был "срезать" мяч в площадку противника. Но дело было не в самих комбинациях, а в коллегах по площадке. Впечатление было такое, будто согласующие игроки выполняют пас не с той степенью точности, какая требуется для проведения скоростных комбинаций профессионалами.
Закончив тренировку, Филипп снял эмкан и вытер вспотевшее лицо.
– Молодец! - сказал подошедший Ребров, внимательно разглядывая его ошеломленное лицо глубоко запавшими глазами.Темп держали хорошо, но в третьей и пятой позициях я заметил растерянность.
– Но ведь это ненормально… я хотел сказать, нереально с точки зрения игровых положений. Ваши согласующие призраки перестали быть мастерами, пасы их были неточны, вот и приходилось играть нестандартно. В действительности, в нормальной обстановке ни один координатор игры просто не способен играть так… неаккуратно, даже примитивно, поэтому ваша программа, мне кажется, не отражает истинного положения дел.
– Надеюсь, что это именно так.- Ребров кольнул Филиппа испытывающим взглядом, помедлил.- У меня к вам вопрос не по существу.
– Слушаю, - сказал Филипп, внутренне собираясь.
– Почему вы перешли на работу в спас-службу?
У Филиппа несколько отлегло от сердца, он ожидал услышать другой вопрос. "Зачем ему это? - подумал он, разглядывая свои ладони,- неужели будет читать мораль?"
– Из-за Аларики? Или по зову души?
Так, приехали! Все-таки спросил… Что он спросит еще? И что ему ответить?
– Не отвечайте,- сказал Ребров, словно читая мысли.- Плохо, если только из-за Аларики, некорректный прием.
– А по какому праву вы судите? - не выдержал Филипп.
– По праву брата ее мужа, пусть и погибшего. Не обижайтесь.- Ребров положил руку на плечо спортсмена.- Мы любим ее и не хотим, чтобы ей была причинена боль… любая.
Еще один говорит о боли, будто я специально собираюсь эту боль ей причинить.
– Я думал, вы скажете - честь брата…
– Не честь - память. Но Аларика жива, и ей жить дальше, хотя без любви жить трудно. Я хочу, чтобы она любила достойного. Если сможете, станьте им, не сможете…
– Я понял.
– Тогда идите,- Ребров легонько подтолкнул его к двери.Судьбу не выбирают, ее творят.
Лишь через час Филипп унял наконец бурю чувств, поднятую в душе коротким разговором с тренером. Ни злости, ни обиды на него он не чувствовал, наоборот, оценил прямоту и благородство Реброва, как доказательство расположения к своей особе. Видимо, Май Ребров чем-то был похож на своего брата, иначе трудно было понять его власть над Аларикой по сей день…
"Пусть,- сказал сам себе Филипп по пути домой, продолжая делать вид, что слушает Гладышева.- Посмотрим. Она сказала, что идти мне далеко. Пусть так, но цель видна, и я дойду. Иначе просто не стоит жить. Странно, что я этого не понимал раньше…"
Куттер бесшумно опустился рядом с горой контейнеров, ослепительно синих в лучах полуденного солнца. Томах сдвинул прозрачный колпак и первым выпрыгнул на траву.
За контейнерами шел лес, преимущественно липа и ясень. В противоположную сторону раздвигался вширь пустырь с редкими кустиками бересклета, поросший в низинке лопухами и чертополохом. Неухоженный, в общем-то, был пустырь, забытый. Дальний его конец утыкался в стену длинного серого здания - одного из корпусов старого завода, чьи трубы подпирали небо и были видны издалека.
Возле контейнеров уже стояли машины: куттер с синим пульсирующим "глазом" оперативной службы УАСС и пинасс, белый, с зеленой полосой, аппарат технического сектора Управления.
От группы суетящихся у контейнеров людей отделился высокий, худой и остроносый, с редкой сединой в волосах, старик в форме эксперта первого ранга.
– Материал стенок контейнеров деформационно неустойчив,сказал он с басовитой хрипотцой.- Впечатление такое, будто контейнеры испытали многовекторный ТФ-резонанс. Лежат они здесь ровно двадцать один год.
– Спасибо, Бруно,- произнес Станислав.- Вы уже проверили содержимое?
– Естественно. Оборудование терраформистов: комплекты для горновзрывных работ, генераторы плазмы, вакуумбомбы и тому подобное.
Томах повернулся к Богданову.
– Несомненно, это исчезнувший груз, предназначавшийся для Садальмелека. Совпадает все до мелочей. Но как он оказался здесь, да еще двадцать один год назад - ума не приложу! Неужели мы плохо знаем ТФ-теорию и она преподносит сюрпризы? Ведь получается, что контейнеры испытали путешествие не только в пространстве, но и во времени!
– Комплекты для горновзрывных работ…- медленно проговорил Богданов.- М-да… Точно такого же характера груз предназначался на Шемали и в систему Суинберна.
– Помню. Странный вывод напрашивается. Надо бы узнать в центре Даль-разведки и у пограничников - не пропадали у них подобные грузы?
– Даль-разведка не использует комплекты для терраформистских работ, как и пограничники, но запросить можно. Но если контейнеры и в самом деле вынырнули здесь двадцать лет назад…
– Ты сомневаешься?
– Слишком уж экзотична гипотеза. Выходит, наш Наблюдатель более могущественная личность, чем мы себе представляем. Чего он только добивается, хотел бы я знать? Кстати, контейнеры обнаружил Филипп, тебе не кажется это символичным? Везет парню на открытия.
– Он приглашал меня на игры чемпионата Системы, завтра первый матч. Не хочешь сходить ради любопытства? Все же игрок он классный, да и игра сама по себе красивая, не пожалеешь.
Богданов с сомнением приподнял бровь.
– Едва ли удастся выбраться, но на всякий случай напомни завтра. Я пойду только из-за того, что Филипп, возможно, играет на таком уровне в последний раз. Ну, теперь в Даль-связь или сразу в отдел?
– Надо узнать, что нового у Тектуманидзе, потом уже к себе в отдел. По-моему, Керри недоволен медленным течением дела.
– Вины нашей в этом нет, уж очень рассеяна нужная информация, да и состав оперативных групп ограничен. Ты в вопросе с Филиппом прав в одном, его помощь пришлась нам очень кстати.
К ним снова приблизился эксперт техсектора, похожий на журавля.
– Скоро заканчиваем, подробные данные по анализу доставим сегодня вечером.
– Хорошо, Бруно,- кивнул Богданов.- Я вызвал бригаду транспортного обеспечения, они доставят контейнеры по назначению. Благодарим за работу.
– Не за что,- буркнул Бруно, потоптался и добавил.- Ваш стажер обнаружил на контейнерах любопытную деталь, не хотите взглянуть?
Инспекторы переглянулись. Бруно подвел их к одному из контейнеров и мотнул головой:
– Полюбуйтесь.
Богданов потрогал невозмутимо мерцавшую в материале стенки звезду, нагнулся.
– Все правильно,- сказал он, рассматривая искру света.Наблюдатель честен, он везде оставил свой след, чтобы мы не спутали его с кем-нибудь другим.
– Слишком честен,- повел плечом Станислав.- Одним словом, джентльмен. Непонятно, зачем ему все это? "Зеркала" с палиндром-эффектом, "звезды", кража грузов… их возвращение… в прошлое! Чушь собачья!
– Нет-нет, далеко не чушь, скорее намек.- Богданов задумался.- Нам необходимо понять главное - что мы затронули там, в космосе, из-за чего Наблюдатель решил напомнить нам о себе? - Он с сожалением покачал головой.- Не вижу. А "звезда" красивая, спору нет.
Эксперт с укоризной посмотрел на него.
– Эх вы, безопасники! Дело не в красоте, хотя и она заставляет задуматься: в районе "звезды" нарушаются на микроуровне законы причинно-следственной связи! Это прямое доказательство того, что контейнеры действительно заброшены в прошлое. ТФ-специалисты до сих пор в шоке.
Бруно снова оглядел безмолвствующих инспекторов и махнул рукой.
– Потом поймете, насколько важно открытие вашего работника, мы пришлем в отдел сводку с результатами анализа и нашими выводами.
Богданов подивился горячности старшего эксперта, еще раз потрогал странную "звезду" и сказал:
– Не волнуйся, Бруно, мы возьмем это на заметку.
Они вернулись к куттеру.
– Садись.- Томах влез в кабину и закрыл колпак.- Ты думаешь, это серьезно?
– Пока не знаю.
Куттер подпрыгнул вверх, пустырь с контейнерами и корпусами завода сразу превратился в маленькую заплатку на желто-зеленом ковре.
– Ну и Филипп! - медленно проговорил Богданов.- В наблюдательности ему не откажешь. Такое впечатление, что Наблюдатель заинтересован именно в нем. Где бы он ни появился - появляется его "звезда"…
Станислав с молчаливым изумлением смотрел на друга.
В отделе их ждало сообщение от Тектуманидзе, полученное по каналам отдела.
– Легок Шалва на помине,- сказал Томах, включая запись.Что ж, послушаем, что он хочет нам сообщить.
Прямо посреди комнаты возник странной формы пульт и возле него трое в форме погранслужбы, одним из которых был начальник следственной группы отдела безопасности Шалва Тектуманидзе.
– Слава и Никита,- сказал Тектуманидзе, словно заранее знал, что его сообщение первыми будут слушать именно эти двое,- привет. Я кое-что раскопал по вашей части. Керри мне обмолвился, что вы работаете по форме "Поиск-экстра", это, очевидно, продолжение работы с "зеркалами". Первое: мои эксперты чуть ли не по винтику разобрали вторую станцию над Орилоухом, ту самую, резервную, которая была вскрыта неизвестно кем. Следов - никаких, если не считать таковыми полное отсутствие программ в бортовом компьютере. Такое впечатление, будто записи на ферроиглах стерты. Как это можно осуществить без нарушения структуры феррокристаллов, я не знаю. Эксперты тоже. Кроме того, обнаружена "звезда Ромашина", что прямо указывает на присутствие на станции Наблюдателя. Второе: груз, предназначавшийся для экспедиции Вернигоры на Шемали, найден…- Тектуманидзе посмотрел прямо в раствор видеокамеры, глаза у него были красные, с припухшими веками,на Шемали.
Томах невольно посмотрел на Богданова, но тот остался невозмутим.
– Да, на Шемали,- повторил Тектуманидзе,- но, по оценкам экспертов, груз пролежал на планете, в одной из пещер, около ста лет! Контейнеры не выдержали испытания временем и без подкачки энергии рассыпались в пыль, оборудование сохранилось, хотя и прокорродировало. Теперь думайте, у меня все. Полный отчет привезу дня через четыре.
Шалва слабо помахал рукой, виом свернулся в нить и угас, запись кончилась.
– Устал Шалва,- после непродолжительного молчания произнес Томах, хотя сказать хотел совсем другое.
– Заметно,- тихо согласился Богданов, тоже думая о другом.- Что будем делать? Временные прыжки грузов - это почище самих "зеркал"! Шалва еще не знает о находке груза на Земле. Может быть, и остальные пропажи скоро обнаружатся? Дадим ТФ-депешу на Историю, пусть поищут получше на планете. И везде один и тот же знак - "звезда"! Не только в дальнем космосе, но и на Земле! Понимаешь, чем это пахнет?
– Наблюдатель нас предупреждает,- пробормотал Томах.- Ты это хотел сказать? На кой ему это потребовалось? Не мог предупредить нас в открытую? Не хочет раскрывать координат своего дома? Чего ему бояться? И что означает его знак? Кто его ставил? Каким способом?
Богданов помолчал,, наводя порядок на своем столе.
– Ты задаешь слишком много вопросов. Все наши загадки хорошо коррелируются между собой… кроме одной - смерти Василия. Не верю, что Наблюдателю была выгодна его смерть.
– Не торопись с выводами,- раздалось с порога.
Друзья оглянулись. Керри Йос задумчиво рассматривал их от двери. Подошел, неодобрительно покосился на стол Богданова, сел в ближайшее кресло.
– На одном из блоков "Умника", с которым работал твой брат, тоже обнаружена "звезда Ромашина". Правда, медэксперты твердо уверены в его естественной смерти; насколько я их понял, у Василия резко возросло артериальное давление - следствие ускоренной работы мозга,- с которым не справилась система магистральных артерий, и почему-то не сработала система спинальных артерий. Отек мозга развился за минуту…
У Богданова резко вспухли желваки и сузились потемневшие глаза.
Керри посмотрел на него снизу вверх цепким взглядом, однако Богданов молчал.
– Над чем работал Василий, установить пока не удалось. "Умник" пытался "пошарить" в своей памяти, но едва не заработал синдром "общего склероза", по выражению кибернетиков. А в режиме "один на один" из наших спецов никто с ним не работал и не умеет, да и рискованное это занятие. Вот и все новости. Будут еще, сообщу.
– Спасибо,- сказал Богданов.
– Чего уж… Ваши соображения о действиях Наблюдателя? Зачем ему забрасывать грузы в прошлое? О технической стороне дела я и не говорю, она поставила в тупик даже ученых-теоретиков, важно разобраться в психологии.
– Наблюдателю не нравится, что мы все чаще и уверенней вмешиваемся в жизнь нашего звездного региона,- предложил Томах.- Не могу только понять, почему.
– А я могу,- проговорил тихо Богданов.- Он хочет заставить нас почаще "оглядываться вперед", пока человечество еще не вышло из возраста капризного ребенка, вопреки воле воспитателей делающего то, чего делать не следует, а уже пытающегося диктовать свою волю. Вот Наблюдатель и предупреждает нас, что след капризного ребенка на клумбе с цветами - не лучшее, что он может оставить после себя.
– Просто, но образно. Не продолжай, мораль твоей тирады ясна даже мне, - с иронией обронил Томах.- И все же я бы на вашем месте не торопился с гипотезами. Мне лично действия Наблюдателя непонятны. И повозиться с его следами нам еще предстоит немало.
– Я и не говорил, что проблема решима однозначно. Видимо, придется просить помощи у пограничников, оперативных групп в отделе не хватает. Я попробую просуммировать новые данные и дам их машинам типа "Умника", для анализа и поиска аналогий, а Слава займется поиском сведений по планетам Системы. Землю тоже перетряхнуть не мешало бы, надо обратиться в Институт истории Земли, в Академию наук - пусть помогут, найти "звезды" и "зеркала" в документах архивов.
– Сделаю,- вздохнул Томах.- Что-то у меня после ваших обобщений фантазия разыгралась. Кажется, будто и за мной лично кто-то установил наблюдение.
– Кому ты нужен…- проворчал Керри Йос.

Глава 7. СОВЕЩАНИЕ СОВЕТА БЕЗОПАСНОСТИ

Они стояли на террасе, нависающей над морем. Внизу, метрах в десяти, грохотал прибой, и брызги порой залетали на террасу, заставляя людей отворачиваться.
– Резерва у меня нет,- сказал Керри Йос, запахивая куртку.- Вы же знаете, почти все линейные отделы до сих пор заняты ликвидацией последствий аварии на космотроне, а пограничники сейчас рыщут в приграничных зонах в поисках следов Наблюдателя. К тому же ВКС наконец определил сроки строительства зоны солнечных конденсаторов на орбите Меркурия. Строительство начнется в середине января, и спасателям хватит возни на долгие годы. Так что придется обходиться силами отдела. Тревогу по Управлению давать преждевременно. Нет причин… пока.
– Плохо,- сказал Богданов. Порыв ветра принес соленую водяную пыль и рассеял по террасе, которая сразу стала скользкой и мокрой, как после дождя.
Из-за плотной стены кустарника, отгородившей террасу от комплекса зданий грузового метро, слышалось рычание транспортных платформ, лязг металла, гулы и свисты механизмов, обслуживающих метро. Кусты шевельнулись, и на площадку вышел невысокий, худощавый, загорелый до медного свечения Януш Микульский, безопасник из отделения Томаха.
– Нас ждут, - сказал он коротко, попятившись от очередной порции брызг. Океан разыгрался не на шутку, по небу неслись низкие хмурые облака, сливаясь в одну сплошную черно-серую пелену.
– Смилуйся, государыня рыбка! - взвыл вдруг не своим голосом Томах, протянув руки к океану.- Пуще прежнего старуха вздурилась, не дает старику мне резерва…
– Что это с тобой? - осведомился Керри Йос неприятным голосом.
– Это не с ним,- улыбнулся Богданов.- Это Пушкин, "Сказка о рыбаке и рыбке".
Начальник отдела несколько мгновений смотрел на Станислава, потом, не оглядываясь, пошел на звуки напряженной человеческой деятельности, исчез за кустами.
– Нашел, когда шутить, - укоризненно сказал Богданов.
– Ничего не сказала рыбка, лишь хвостом по воде плеснула… Виноват я, что ли, что Пушкин не учел его настроения?
Станция метро чем-то напоминала крупный аэропорт столетней давности. Собственно, она и сама была портом - в том смысле, что служила людям узлом коммуникаций, промежуточным звеном в колоссальной системе транспортных линий, достигших многих десятков звезд и более двух сотен больших и малых планет.
Здание метро представляло собой половину шара, опиравшуюся вершиной на землю и торцом смотревшую в небо. В нижней части полушария зияло отверстие для приема транспорта любого типа, широкий пандус позволял доставить к стартовой камере любые грузы, вплоть до десантных модулей и коггов. Отверстие и пандус были забраны решеткой защиты, а все полушарие станции охватывала сложная паутина силовых отражателей, гасящих ударную волну при неудачных пусках. Диаметр торца полушария достигал километра, высота станции превышала четыреста метров.
Рядом с основным зданием располагался куб энергостанции, два купола технических служб и управления, параллелепипеды складов, невысокий косой парус пассажирской линии метро и сотканный из световой вуали канал орбитального лифта, по которому грузы с приземельских заводов доставлялись из космоса на Землю, к метро. Во избежание столкновений с транспортными трассами атмосферы канал лифта делался видимым даже днем, и он вонзался в небо исполинским копьем, похожий издали на след стартовавшего древнего звездолета, как его рисовали старинные художники.
К комплексу примыкала взлетно-посадочная полоса для крупнотоннажного воздушного транспорта и дирижаблей и две эстакады наземного транспорта - для магнитных поездов и автопоездов на воздушной подушке. По одной из них медленно уходила в сопки цепочка магнитных платформ, нагруженных веселыми желтыми кубиками продовольственных контейнеров.
Над полушарием метро и возле всех его построек висели и перемещались десятки гравикранов с трубами, цистернами, штабелями ящиков, контейнеров и деталями всевозможных конфигураций,
Керри Йос вслед за Микульским направился ко входу в основное здание. Вид у него был озабоченный, лицо невеселое.
В ангаре стартовой камеры, способного вместить Исаакиевский собор, бесшумные гравикраны хлопотали над очередной "посылкой", устанавливая контейнеры на отполированный до синевы диск передающей антенны.
Богданов впервые наблюдал за работой крупного грузового метро, поэтому с любопытством осматривался по сторонам, разглядывая странные многовитковые спирали из белого металла, усеивающие раструб ангара, колоссальную решетку потолка, в ячеях которого прятались выпуклые щиты, похожие на чьи-то внимательные глаза. Он обратил внимание, что людей в ангаре почти нет, только возле черного штыря в центре диска ковырялись с приборами двое парней в форме инженерно-технической службы ТФ-связи да у многоэтажных контейнеров стояла группа людей, явно не принадлежавших к персоналу станции.
Здесь были руководитель СЭКОНа Иван Морозов, начальник технического сектора УАСС Кими Озава, раскосостью глаз похожий на Дикушина, Станислав Томах, двое инженеров и директор таймырской станции метро Илона Велиава, высокая, строгая блондинка с водопадом золотых волос.
– Все готово,- сказал один из инженеров.- Аппаратура по всей трассе функционирует нормально, можно приступать.
– Пойдемте в бункер управления,- предложила Велиава.Груз проверен, техники заканчивают контроль систем.
– А можно откуда-нибудь изнутри камеры понаблюдать за пуском? - спросил Морозов.
Велиава в сомнении подняла тонкую бровь.
– Разве что в перископы, да только ничего вы не увидите. Никаких световых и прочих видимых эффектов при ТФ-запуске в камере не возникает.
– Тогда ведите в свой бункер.
– Кто проверял груз? - спросил Керри Йос.
– Я,- ответил Томах,- и смена техников, конечно. Все в порядке, груз точно такой же, что и не дошедший до Садальмелека.
Все вышли в хмурый октябрьский день Таймыра, под начавший накрапывать дождь.
– Нельзя было обойтись без дождя? - буркнул Томах.
– Это не мы,- виновато проговорила Велиава, обернувшись на его голос.- Северный гидрометцентр предупреждал еще утром, что Таймыр попадет в зону штормовой отдушины.
– Ты что? - шепнул Богданов на ухо другу. - Форму потерял?
– Меня все раздражает,- буркнул Томах.- Кажется, что мы что-то упустили из виду, какую-то важную деталь. Не аукнулось бы нам другим манером, ведь вслепую играем… неизвестно с кем. Но уж то, что этот "кто-то" не слабее нас, это наверняка.
– Ну-ну, не паникуй. Эксперимент нужен, ты сам прекрасно понимаешь. Не пройдет груз на Историю - значит, будем думать, пройдет - все твои страхи напрасны.
– Ой ли? Больно категоричен ты в своих суждениях сегодня, на себя не похож. Посмотрим. Есть такая интересная штука - интуиция, так вот она мне шепнула по секрету, что груз пройдет нормально, однако тревогу с души не сняла.
Богданов мельком посмотрел на угрюмо-спокойное лицо Томаха и шагнул в дверь, открывшуюся в малом куполе.
Зал управления метро изнутри представлял собой стандартный куб со встроенным в стену пультом и радугой экранов над ним. Видимо, он давно не подвергался капитальному ремонту, потому что здесь стояли не виомы, а старые плоско-мозаичные световые экраны, создающие слабый стереоэффект.
– Располагайтесь.- Велиава радушно указала гостям на кресла, принесенные, скорее всего, заранее.
– Все рассчитали? - еще раз спросил Морозов.- Не хотелось бы неприятных сюрпризов.
– Предусмотрели все, что может предусмотреть современная наука прогноза,- неожиданным басом отозвался Кими Озава.
Морозов неопределенно покачал головой.
– Верю, но… лучше десять раз проверить, чем один ошибиться.
– Кредо теоретика,- сказал Богданов задумчиво.
– Что?
– Кредо теоретика: семь раз отмерь, один отрежь. Есть еще кредо практика: один раз отмерь, семь раз отрежь.
Все присутствующие в зале засмеялись. Морозов тоже улыбнулся, хотя было заметно, что смеяться он не умеет.
– Поехали, что ли? - буркнул Керри Йос, переждав смех.Корреспонденты на Истории готовы?
– Еще вчера,- подтвердил диспетчер станции.
– Системы контроля?
– Готовы.- Это уже Кими Озава, общавшийся с работниками своего ведомства посредством рации.
– Старт!
Илона Велиава, оглянувшись на "высокое начальство", сделала три быстрых переключения на пульте, рявкнул гудок, и белый диск над пультом загорелся дрожащим зеленым светом.
По залу прокатился общий вздох.
– Груз прошел,- доложил диспетчер.- Потери в норме, поле по глубине струны ниже-интервала трансляции…
– Спасибо, Ник,- прервала его Велиава.- Груз прошел нормально, джентльмены.
Морозов встал.
– Я ждал этого. Спасибо и вам, Илона. Надеюсь, своим экспериментом мы не очень выбили вас из графика?
– Какие могут быть претензии? - развела руками Велиава.Наверстаем. Я понимаю, что безопасность УАСС не экспериментирует зря.
– Вот это уж точно! До свидания.
Они вышли из зала. Дождь лил вовсю.
– В пятнадцать ноль-ноль совещание,- напомнил Морозов.- У вас есть ко мне вопросы? Соображения относительно сегодняшнего запуска?
– Нет,- сказал Керри Йос, поднимая воротник куртки.- Соображения еще надо обдумать.
Морозов кивнул и удалился к пассажирской камере метро в сопровождении Озава и его инженеров.
– Ну и что теперь? - спросил Керри Йос, глядя ему вслед.
– Будем продолжать работу.- Богданов остался спокоен.Искать. Грузы почти такого же назначения не проходили еще к Шемали и к планетам Суинберна. Проведем экспериментальные запуски, убедимся, что эффект исчезновения не повторяется.
– Действуйте. Я в отдел, понадоблюсь - найдете. Людей дам, но не больше группы.
Керри, пряча лицо в воротник куртки от колючего дождя, пошел к парусу метро.
– Я на базу,- сказал Томах.- Мои мальчики заканчивают работу по каналу поиска особой срочности. Система дорогая, зато отдача великолепная. А главное - не надо тратить недели и месяцы на поиск документов в архивах.
– Будут новости, сообщи. Кстати, заметил? У Морозова те же выводы, что и у тебя. Он сказал, что ожидал благополучного исхода с запуском груза на Историю.
Томах отвернулся и глухо ответил:
– Значит, и у него развита интуиция. Ну, потопали, а то промокнем насквозь, мне такой климат не по нутру.
Издали здание оперативного центра Управления аварийно-спасательной службы напоминало подсвеченную изнутри кристаллическую глыбу аквамарина. Однако, подлетая ближе, Филипп все меньше находил сходства здания с кристаллом, пока наконец оно не выросло в исполинский горный хребет, сверкающий на гранях холодным голубым огнем.
Километра три в длину, прикинул Филипп, и метров шестьсот в высоту! Что ж, объемы центров организации, ответственной за безопасность и нормальную работу цивилизации, должны соответствовать и размаху ее деятельности…
А уже в полукилометре от здания Филипп понял, что оно Не сплошное, а состоит из тысяч модульных блоков, соединенных хитроумным способом в ажурную конструкцию, напоминающую атомную решетку какого-то минерала. В следующее мгновение из дна чаши, венчающей "отросток минерала", метнулась ввысь гибкая лапа, подхватила пинасс и втянула его в глубину здания.
– Приехали,- сказал Томах, первым выпрыгивая из кабины на пол эллинга. Вслед за ним вылез Богданов, потом Филипп.
Следуя указателям, они нашли нужный лифт и через минуту стремительного падения сквозь сплетение лифтовых линий центра стояли перед входом в зал совещаний, откуда в коридор доносился странный рокочущий гул.
Филипп, вошел и остановился. Стен и потолка в зале не было. Амфитеатр с рядами кресел нависал над грохочущим двойным водопадом, левая часть которого, шириной около трехсот метров, была гораздо выше правой - километровой подковы, полускрытой под громадным облаком водяной пыли.
"Ниагара! - догадался Филипп.- Красиво, надо признаться!"
– Пошли, пошли, не останавливайся на пороге,- потянул его за рукав Томах.- В первый раз, что ли?
Усевшись, Филипп принялся рассматривать водопад с высоты птичьего полета, созданной иллюзией хорошо настроенного видеопласта. Однако насладиться зрелищем в полной мере не успел: сначала кто-то выключил звуковое сопровождение, предупреждая собравшихся, а затем исчез и водопад. Зал замкнулся золотистыми стенами со множеством ниш, решеток и круглых щитов.
Трибуны в зале не было: по желанию каждый выступавший включал на подлокотнике своего кресла систему спик-визора, и автоматика воспроизводила его объемное изображение в нижнем круге амфитеатра, откуда он был виден всем.
Совещание начал генеральный секретарь Совета безопасности ВКС и он же директор УАСС Норман Спенсер, громадный, темнолицый, с гривой седых волос, скрывающих уши и лоб. Он вкратце коснулся проблем, стоящих перед аварийно-спасательной службой, привел статистику аварий и катастроф по Земле и зоне космоса, осваиваемой землянами. Самой крупной из них была катастрофа на космотроне, в результате которой погибло сорок семь человек и громадная область Солнечной системы между орбитами Земли и Марса оказалась загрязненной радиоактивным газом.
Затем очень кратко ответственные руководители служб и секторов доложили о результатах своей работы, принимаемых мерах и методах контроля за безопасностью человеческих коллективов.
Предпоследним выступал Дикушин. Руководитель первого сектора был явно озабочен, потому что обычная его бесстрастная насмешливость переросла в язвительность.
– С космотроном все ясно,- сказал он.- Это образец человеческого "авось", когда зло, содеянное предками, отражается на потомках, но самое обидное - оно создано нами против нас же! Расчистка зараженной зоны продвигается успешно, а также принимаются меры по розыску подобных "сюрпризов" во всех уголках Системы и за ее пределами.
– Однако патрульная служба проморгала-таки ракетоносец? - сказал кто-то в зале.
– Самое интересное, что его обнаружили,- отрезал Дикушин.- Но сочли за автомат, какими полно пространство Системы. Так что в дополнение к сказанному необходимо провести еще и чистку пространства от громадного количества отслужившей свой век техники. Но мы отвлеклись. Не секрет, что с января следующего года Управление строительством планетарных сооружений, Центроземстрой, планирует начать строительство ЗСК - зоны солнечных конденсаторов в орбитальном поясе Меркурия. Дело чрезвычайно нужное, ибо человечество, как никогда, нуждается в энергии: пояса надземных гелиоэлектростанций уже на пределе возможностей, а мы еще далеко не завершили освоение Системы, да и другие меры ждут своих исследователей. Однако требуется специальная система мер по предотвращению несчастных случаев, а не простое указание отдела прогнозирования: "Усильте контроль". Масштабы новой работы грандиозны, а мы только люди, способные ошибаться, да еще как ошибаться!
И последнее. В связи с открытием формулы Ромашина Академия наук и Земплан предполагают в ближайшее время провести эксперимент так называемого "галактического просвечивания", а точкой эксперимента выбрана Феба, спутник Сатурна. Так вот, я категорически против Фебы! Да и вообще любой другой планеты Системы! Эксперимент сложен, опасен, и проводить его надо в глубоком космосе.
– В чем суть эксперимента? - раздались голоса.
Дикушин, собравшийся было сесть, задержался и посмотрел на Спенсера.
– Поясни,- коротко сказал тот.
– Пусть лучше это сделает Хейдо,- буркнул Дикушин.- Это его епархия.
Спенсер повернулся к председателю Технического совета.
– Как известно,- начал Уессон, включая свой спик-визор,современной космологией до сих пор не решена проблема "инфляционной эры" в эволюции нашей Вселенной, связанная с проблемой Большого Взрыва, породившего космос. Назрела необходимость проверки некоторых оригинальных гипотез, что даст возможность ученым уточнить космологическую модель Вселенной и приступить к практической реализации новейших теорий. Это первая предпосылка эксперимента. Кроме нее есть еще несколько: проблема топологии черных дыр, эффекты общей теории поля, поиск реликтовых "кварковых мешков" и монополей, измерение кривизны пространства. Или, скажем, такая практическая вещь: область космоса, контролируемая нами, постепенно расширяется, и для безопасности прокладки ТФ-трасс необходимо знать точное расположение тяготеющих масс в этой области. Кроме этого эксперимент позволит физикам решить проблему пресловутого "телекинеза", вернее, "психокинеза", то есть возможность управлять ТФ-перемещением с помощью мысленного приказа. Как видите, диапазон вопросов, которые сможет разрешить эксперимент "просвечивания", достаточно серьезен, хотя я не назвал всего. Сам же эксперимент состоит в. возбуждении галактического ТФ-поля посредством ТФ-взрыва. Ударная ТФ-волна практически мгновенно обежит Галактику, отразится от всех тяготеющих масс: звезд, туманностей, черных дыр, "кварковых мешков" - и даст полную картину их гравитационного взаимодействия. Вот и все.
– Спасибо,- сказал Спенсер.- Настолько просто и доходчиво, что не впечатляет. Следовательно, ученые предлагают провести ТФ-взрыв на спутнике Сатурна? Есть уже расчеты взрыва?
– Количественных нет,- сказал Дикушин.- Мы дали задание Иституту ТФ-связи рассчитать параметры взрыва, но качественные характеристики известны уже сейчас.
Спенсер помолчал.
– Хорошо, отложим обсуждение этого вопроса до выяснения полного объема данных по эксперименту. Остался последний вопрос, самый непростой. Это операция "Наблюдатель". Говорите, Керри.
Перед амфитеатром появилось увеличенное изображение Керри Йоса.
– Все уже в курсе, поэтому начинать "аб ово" не буду,начал сосредоточенный руководитель отдела безопасности.- Сообщаю факты, только факты, ничего кроме фактов.
Несмотря на ироничный подтекст речи, в зале никто не улыбнулся, Филипп отметил это без удивления.
– Трижды с мая месяца этого года и четырежды за всю историю существования пространственного метро грузы, посылаемые с Земли на планеты других звезд, не доходили до адресата. Один из пропавших грузов, направленный в систему Садальмелека, на Историю, обнаружен недавно на Земле, второй, направленный в систему Шемали, найден там же, я имею в виду Шемали, но оба груза оказались заброшены во времени на двадцать и сто лет назад.
Керри Йос помолчал, но не для эффекта - в зале и так было тихо,- а просто давал время поразмыслить над сообщением.
– Все грузы - оборудование терраформистов, машины для активного воздействия на планетографию, отметьте это. Второе: уже шесть раз косморазведка и большие экспедиции, контролируемые погранслужбой, встречаются с так называемыми "зеркальными перевертышами". По мнению специалистов, "зеркала" - устройства для сбора информации, вернее, своеобразные видеокамеры, передающие запись деятельности людей… Куда.- неизвестно. "Зеркала" трижды замечали на Марсе - полвека назад, во время перераспределения горных хребтов, и четырежды на Земле - два и полтора века назад. Данные проверены архивно и не подлежат сомнению. Третье: над Орилоухом вскрыта резервная станция, законсервированная, работающая в холостом режиме. С точки зрения сегодняшних рубежей науки и техники мы, люди, делать этого еще не умеем. А три дня назад, предположительно, во время расчета глубокого прогноза направленности действия и последствий деятельности Наблюдателя погиб эфаналитик отдела безопасности Василий Богданов. Расследование обстоятельств его внезапной смерти, которое только что закончилось, показало, что смерть наступила в результате крайне маловероятного стечения обстоятельств, что уже само по себе предполагает наличие вмешательства разумной и… злой силы. С какой целью - мы начинаем догадываться. Нас таким образом предупредили, чтобы мы задумались над последствиями своей звездной экспансии. Кому-то хочется, чтобы космос остался таким, каков он есть, чтобы он служил не только нам, но и тем, кто придет после нас.
Керри Йос помолчал. Кто-то кашлянул, и снова в зале повисла тишина.
– Четвертое,- продолжал начальник отдела.- Мы провели экспериментальные запуски тех же грузов, что планировались раньше, на те же станции, куда раньше эти грузы не прибыли. Все запуски прошли благополучно, но!.. Двое суток назад с Истории, Шемали и планет гамма Суинберна пришли сообщения: снова появились "зеркальные перевертыши"! Это прямое подтверждение нашим догадкам. И последнее: на Землю вернулся дальний галактический разведчик "Хевсур", исследовавший звезду Ригель, бету Орионе: шестьсот световых лет, предел наших автоматических экспедиций. На его борту случайно обнаружен странный знак, вот такой.- Керри повозился, и перед аудиторией появилось увеличенное изображение "звезды Ромашина", невозмутимо играющей цветную гамму спектра.
– Диаметр "звезды" двадцать микрон, материал оболочки корабля - перестроенный бериллий - в месте ее появления ненарушен, зато изменены характеристики защитного поля в этой точке. Но и это осталось бы достоянием экспертов и ученых, если бы не одно обстоятельство: такие же знаки обнаружены уже на трех разведчиках первого класса, ведущих разведку на дальностях порядка двухсот парсеков, а также на станции над Орилоухом, на промежуточных ТФ-ретрансляторах трасс метро к Шемали, Истории и Суинберну и… на Земле.
Керри сел и выключил спик-визор.
Некоторое время в зале никто не двигался. Потом раздался голос Спенсера:
– Факты впечатляют. Итак, ваш вывод?
– Вывод достаточно прост и тревожен, - пробормотал Морозов, появляясь перед собранием.- Хотя начальник отдела безопасности занимает в этом вопросе слишком благодушную позицию, как мне кажется. Тот факт, что нами заинтересовалась цивилизация высшего типа, должен заставить нас пересмотреть принципы "звездной экспансии" и серьезно заняться экзотикой. Правда, некоторые намеки Наблюдателя слишком прозрачны, как, например, "кража" грузов. На предупреждение это похоже мало.
– Только на первый взгляд,- возразил Керри Йос.- Я отнюдь не благодушен и недаром обращал ваше внимание на характер исчезнувших, вернее, закольцованных во времени грузов. Дело, вероятно, в том, что История, Шемали, планеты Суинберна - прекрасные планеты, словно специально созданные для созерцания, получения эстетического наслаждения. А мы туда взрывную технику, оборудование терраформистов для перемещения горных хребтов и морей! Представьте, в наш земной музей, скажем, в Эрмитаж, придет некто и начнет передвигать стены, сдвигать картины, вешать их вверх ногами, класть скульптуры на бок! Только потому, что ему так удобнее смотреть или, скажем, отправлять естественные надобности!
– Вы считаете, что для указанных планет мы уподобляемся этому варвару? - спросил кто-то в зале, не уловив иронии в словах Керри. -
– Вы хорошо улавливаете суть дела,- сухо ответил Йос, вызвав сдержанные улыбки.
– Но Шемали,- не унимался оппонент,- выпадает из этого списка. Неужели вы считаете, что черные пейзажи Шемали вызывают чувство эстетического наслаждения? По-моему, черный цвет угнетает, а не радует.
– А почему вы считаете, что мы, люди, единственные ценители прекрасного в Галактике?
Богданов дважды бесшумно хлопнул в ладоши.
– Браво, Керри!
– Да, предположение хорошо коррелируется с приведенными фактами, хотя сравнение рода людского с варваром…- Спенсер покачал головой,- с варваром, не ценящим красоту, мне не нравится. Что касается внутренних проблем нашей цивилизации, то их хватает, и некоторые из них тоже вполне могут тревожить нашего гипотетического Наблюдателя.
– Но кое-кто в ВКС склонен полагать, что мы преувеличиваем,- сказал Морозов.
– Знаю,- Спенсер нахмурился.- Однако считаю, что применять экстренные меры рано, несмотря на приведенные примеры. Прямой угрозы человечеству, к счастью; нет, а то, что нами интересуется другая цивилизация, более зрелая, факт, скорее, огромного научного значения, чем защитно-прикладного. Просто погранслужба и служба безопасности - простите за тривиальное напоминание - обязаны реагировать на любую, даже прогнозируемую в далеком будущем опасность, и здесь никто не снимет с нас ответственности, если мы не подстрахуем друг друга.
– И все же следует высказать в Совете наше отношение к происходящему. До сих пор человечество осваивало пространство экстенсивно: мы овладели уровнем энергопотребления в масштабе звезды, предполагается, что в дальнейшем овладеем энергией соседних звезд и так далее. Но ведь из опыта прошлого мы знаем, что экстенсивное развитие неизбежно ведет к появлению кризисных ситуаций, ибо потом приходится прибегать к разного рода регулирующим факторам, как, например, восстановление природных ресурсов или уничтожение загрязнения среды. Космическая экспансия человечества требует все более значительного усиления управляющих и регулирующих воздействий на общественную систему, что мы ощущаем уже сейчас. До сих пор мы справлялись, но в масштабе одной планеты. А когда будут сотни, тысячи планет?! Не пора ли приостановиться? И попытаться найти выход на принципиально ином пути, нежели арифметическое освоение безграничных пространств? Перейти на интенсивное использование космоса?
Морозов умолк.
– Мы несколько отвлеклись от темы,- сухо сказал Спенсер.Возможно, ВКС наконец отреагирует на предложения отдела дальнего координирующего прогноза СЭКОНа. Нас же сейчас интересуют проблемы не столь глобальные, хотя и не менее важные. Считаю, что вопрос, чем мы заинтересовали Наблюдателя, остается открытым. До тех пор, пока не появятся прямые доказательства обратного. Каковы принимаемые отделом безопасности меры?
Керри Йос посмотрел на Морозова, тот кивнул.
– Меры приняты следующие,- сообщил начальник отдела.Во-первых, применен сигнал "Экстра" по информационному поиску, что сократило время поиска нужных данных вдесятеро против обычных методов. Во-вторых, группы экспертов и работников отдела заняты исследованиями "зеркальных перевертышей", "звезд Ромашина" и расчетом вероятного вектора вмешательства Наблюдателя, если, конечно, он намерен вмешаться. В ближайшее будущее начнем на местах анализ причин появления "зеркал" и звездных знаков, исследование посещенных разведчиками планет. В дальнейшем предполагается обработка результатов анализа на "Умниках" - больших универсальных вычислительных комплексах Института внеземных Культур. В качестве крайней меры…- Керри Йос исподлобья оглядел зал.- В качестве крайней меры - тревога по форме "Общий шторм".
Станислав, Филипп и Богданов переглянулись.
Потом Богданов продемонстрировал всем видеофильмы: первый - снятый на Шемали, когда изучались "зеркальные перевертыши", второй - станция над Орилоухом, посещенная неведомым Наблюдателем, и третий - следы, оставленные Наблюдателем на обшивке разведкораблей, на контейнерах и на станциях ТФ-связи: странные знаки в виде звезды.
После совещания Филипп возвращался до ближайшего метро вместе с Томахом и Богдановым. По тихим коридорам центра УАСС, потом по липовой роще шли молча, погруженные каждый в свои думы; воспользоваться метро центра никто не догадался.
Под ногами шуршали сухие листья, вокруг полыхал пожар золотой осени, деревья постепенно обнажали головы перед приходом Ее Величества Зимы…
Филипп по-своему любил осень, то красивую и грустно-величественную, в золотом и багряном убранстве, то дождливую и сырую, как капризный ребенок, когда у метеопатруля случались непредвиденные накладки в разработке погоды, но в этот раз ему было не до красот природы, он размышлял о той великой, повседневной, будничной работе Управления аварийно-спасательной службы, которая, как щитом, закрыла огромное тело человечества, чтобы оно не оступилось, не ранилось, не получало тяжелых ударов извне и изнутри и не забывало ошибок прошлого и настоящего на своем долгом пути в будущее…
Уже у сине-белого паруса метро, над которым горела видимая даже днем буква "М", Филипп спросил:
– Разве Спенсер не знает о принимаемых вами мерах? Почему он задал этот вопрос на совещании?
– Знает, конечно,- ответил Томах.- Но не знают другие начальники секторов и отделов.
– А почему ты потащил на совещание меня? Разве я уже состою в руководстве отдела?
– Пока нет, но первый шаг ты уже сделал.
– Какой же? - удивился Филипп.
– Когда взорвал СПАС-семь.
– А если серьезно?
– Я тебе уже говорил: через месяц, может быть, два мы отправимся в новую экспедицию, туда, где работают пока одни пограничники и разведчики. Это и станет твоей проверкой, полной, от физики тела до психики и интеллекта. Правда, физику ты имеешь неплохую, даже эффектную, что весьма неплохо действует на некоторых женщин.
– В наше время видимость мускулатуры не может служить критерием силы,- сказал задумчиво-рассеянный Богданов.- Некоторые юноши выращивают мускулы с помощью биотрансляции за два дня. Модно.
Филипп усмехнулся, заметив изучающий прищур его глаз.
У Станислава мелькнули в глазах веселые искорки.
– Ну, лично я в него верю, драться он умеет. Тебя еще что-то смущает, старик?
Филипп замялся, потом глухо проговорил:
– Как я понял, рано или поздно придется оставить большой волейбол?
– У тебя появятся другие тренировки, ты ведь будешь работать в оперативной группе, а там нужна не только умная голова, но и сильное, хорошо тренированное тело, и мгновенная реакция, и много того, о чем ты еще не догадываешься.
– Значит, терять-таки придется…
Томах покашлял, вместо него ответил Богданов:
– Эта боль в груди почти у каждого из нас. Может быть, ты не знаешь, но Слава, например, был мастером спорта по регби, наш начальник отдела имел в двадцать пять черный пояс по тайбо, руководитель СЭКОНа Морозов - экс-чемпион Земли по стрельбе из пистолета. Продолжать?
– Не надо,- пробормотал Филипп.- Мне-то…- он хотел сказать: "Мне-то от этого не легче",- но передумал.
Они постояли у входа в метро еще несколько минут, словно не решаясь расстаться. Затем Богданов молча пожал им руки, собираясь уходить, и тут Томах сказал:
– Знаете, у меня мелькнула странная мысль…
Богданов остановился на полушаге, обернулся.
– Странная, ей-богу, мысль… Не заинтересовалась ли нами, человечеством в целом, организация типа нашей спасательной службы? Так сказать, УАСС Галактики? А то и всего Космоса?
– Ого, ну и масштабы! - усмехнулся Никита.- От чего же нас, то бишь, человечество, надо спасать?
– Ну, мало ли… Хотя бы не спасать, а провести профилактику или, скажем, лечение от равнодушия. Разве не проявляются у нас рецидивы этой болезни? Вплоть до настоящего времени?
– Опять твоя пресловутая теория равнодушия! Когда-нибудь тебя за нее хорошенько вздуют теоретики-социологи.
– Так разве я виноват, что прав? - обиделся Томах.
– Прав? - Богданов улыбнулся с грустью.- К сожалению, прав. Тут я с тобой согласен. Ну, до связи.
Он ушел.
– Истина ничуть не страдает от того, что ее не признают,пробормотал Томах старинное изречение.- Ты к себе, в Босово?
– Скорее всего, к… в общем, не домой.
– Тогда до связи, безопасник. В понедельник в восемь утра ко мне: комната сто три.
Филипп кивнул, вскинул вверх кулак, и они разошлись по кабинам.

Глава 8. БУДНИ

Филипп снял эмкан, выключил информсопровождение и потянулся в кресле всем телом. Завтра Слава устроит разнос, подумал он, за неурочные занятия. Я бы и рад заняться чем-нибудь другим, если бы знал, чем…
В коридоре было темно и тихо. Лишь иногда по потолку пробегал ручей бледного света - какой-то из роботов обслуживания здания проверял неведомо какие цепи.
Он закрыл кабинет и покинул здание североамериканского филиала Управления, полупогруженное в темноту: оперативные отделы и диспетчерские пункты бодрствовали круглосуточно.
Через полчаса вышел на второй станции метро Москвы.
Здесь был полдень, солнечный и тихий. Людей на улицах и у метро было мало, и Филиппу вдруг страшно захотелось в конструкторское бюро, за комбайн. Не раздумывая, он шагнул обратно и вскоре вышел из кабины метро Института ТФ-связи.
В свою лабораторию вошел робко, словно проситель по личному делу, и вздохнул с облегчением: она была пуста. Он не сразу заметил перемены в комнате, потом понял и грустно улыбнулся. В комнате вместо трех комбайнов стало четыре, а над экраном ближайшего к выходу мыслепроектора, с которым он работал, висело его стереофото. Филипп на нем о чем-то сосредоточенно размышлял: брови сдвинуты, вертикальная морщина прорезала лоб, губы упрямо сжаты. Чья же это фотография? Лии? Кирилла?
Вздохнув, он сел в свое старое кресло, которое привыкло к нему за три года работы, и долго сидел, не шевелясь, вспоминая тех, с кем пришлось работать, и какие проблемы решать, и как все было просто, хорошо и спокойно. Да, именно просто! Он был уверен в завтрашнем дне, уверен в себе, в значимости задач, которые стоили долгих вечеров, а иногда и нервных перегрузок. А что теперь? Уверен он в себе, как прежде? Спокоен? И можно ли вернуться, не вспоминая того, что он уже постиг в отделе безопасности УАСС? Не думая о замечательных ребятах, жизнь которых подчинена неслышному другим ритму частых тревог, заканчивающихся схватками со стихией или с последствиями веками творившихся преступлений эпохи разобщенного мира? Правильно ли он решил? И решил ли?
Сзади раздался шорох, Филипп вздрогнул, оглянулся. В комнату вошел руководитель бюро Кирилл Травицкий.
Несколько секунд они рассматривали друг друга, потом Филипп выбрался из кресла, неловко пробормотал:
– Здравствуйте…
– Привет, - кивнул Травицкий, шевеля выгоревшими бровями.- Тянет?
– Тянет, - помедлив, признался Филипп. Ему показалось, что Травицкий сейчас поймет, что у него на душе, и начнет читать наставления: "Я же говорил… надо было крепко подумать…"
– Если хочешь, приходи сюда, когда вздумается.- Травицкий погладил подбородок.- Только у меня к тебе один вопрос… Не обижайся, Филипп, но все ли ты взвесил, прежде чем перейти в УАСС? Понимаешь меня? Отвечает ли работа в аварийно-спасательной службе твоим возможностям?
"Все-таки я становлюсь неплохим психологом,- подумал Филипп,- он спросил то, чего я боялся…"
– Не знаю,- сказал конструктор наконец.- Не знаю, но мне кажется, вопрос надо ставить иначе: отвечаю ли я требованиям службы. Мой друг, а теперь непосредственный начальник,- я хотел сказать, я работаю в его отделе - говорил, что спасателям нужна не только умная голова, но и сильное тело. Понимаете? Не наоборот… ну как бы вам это объяснить… работа в Управлении требует в основном умов, и там их достаточно…
– Избыток, так сказать,- серьезно вставил Травицкий.
Филипп сбился с мысли и замолчал.
– В общем, мне интересно…
Травицкий в грустном недоумении вздернул бровь.
– Вернее, не то чтобы интересно,- заторопился Филипп, начинавший злиться,- а… как бы сказать… ритм работы безопасника не оставляет времени на самокопание… и ненужный самоанализ…- Филипп запутался окончательно, уже не представляя, что хотел сказать. Но Травицкий не стал иронизировать.
– Странное дело,- сказал он с удивлением, собрав морщины на лбу.- Умные, безусловно одаренные люди идут работать туда, где их талант почти не используется! Где нужна прежде всего не ясная голова, а крепкие ноги и бицепсы, "талант" мгновенно нажимать нужные кнопки, быстро бегать и высоко прыгать! Физика тела!.. Почему?
– Неправда,- возразил хмурый Филипп,- Может быть, я не умею объяснять, но там ясная голова нужна еще больше, чем физика Тела. Просто спасатель, а тем более безопасник, обязан быть сильным физически, потому что в некоторых случаях приходится спасать людей без техники и кнопок, надеясь только на свою силу и ловкость.
Травицкий не расслышал, словно говорил сам с собой.
– И был бы это единичный случай, тогда бы я понял, страсти молодости часто неуправляемы и решения импульсивны. Но кроме тебя я знаю других, ушедших в УACC: Керри Йоса, Тектуманидзе, Василия и Никиту Богдановых… Не понимаю…
– Керри Йос? - удивился в свою очередь Филипп.- Керри пришел в Управление? Откуда?
– Ты не знал? - очнулся Травицкий и снова погрустнел.Керри Йос в двадцать восемь лет защитил степень магистра планетологии, он был одним из крупнейших вулканологов Системы, а теперь - всего лишь начальник отдела безопасности.
– А Богданов?
– Никита - психосоциолог, а его брат был ксенотехнологом. Эфаналитиком он стал уже в Управлении. Страшное слово - был! Почему он умер? Какую сверхважную задачу решал, перейдя предел выносливости? А ведь он мог стать ученым с мировым именем и обогатить науку крупными исследованиями! Стоило рисковать такой жизнью ради сомнительных расчетов вариантов будущего? Разве место ученому…- Травицкий увидел лицо Филиппа и замолчал.
– Не знаю, жалел ли Богданов о своем решении стать безопасником-спасателем,- проговорил тот с трудом,- но, к сожалению, формула морали, которая входит в нашу кровь с детства: в мире нет чужой боли! - для спасателя ощутима материально. Вдвойне! Втройне! Потому что, видя чужую беду, он забывает о своей боли, и для него нет и не может быть иного выбора! Поэтому и эфаналитик, рассчитывающий пути безопасного развития общества или отдельных коллективов, как Богданов и многие другие, тоже спасатель, а его идеи - интеллектуальный резерв человечества в целом! И на этом пути нужны блестящие умы, иначе простая "физика тела" может наломать таких дров!..- Филипп задохнулся и умолк.
Начальник бюро знакомо покивал, склонил голову к плечу и остро посмотрел ему в глаза.
– Вот теперь вижу, что ты решил окончательно, парень,сказал он безрадостно.- Была у меня искра сомнения, а я все не решался спросить прямо. Правда, ты меня не убедил, из множества профессий, требующих от людей, к сожалению, рисковать жизнью там, где этого уже можно избежать, ты выбрал самую трудную. Могут возразить, такова человеческая натура, мол, без риска нет удачи и великих открытий… Неверно! Гибнет человек - гибнет вселенная, и никакими целями во благо эту гибель оправдать нельзя! Спасательная служба должна базироваться на точных расчетах опасных путей и на выполнении всеми правил обхода этих путей… Впрочем, мы отвлеклись, философия - мой конек. Недавно наш сектор закончил доводку твоей антенны, скоро начнем замену старых на всех метро. А решение свободного полета, без камер и антенн, к сожалению, привело к новой проблеме - проблеме многомерного дублирования, мы ее назвали "проблемой ТФ-двойников". Чего-то мы еще не понимаем в ТФ-теории, она оказалась гораздо глубже, чем думали теоретики… Не хочешь поработать? - внезапно спросил Травицкий.- В удобное время, конечно.
Филипп с недоверием посмотрел на начальника бюро.
– А можно?
– Включай аппаратуру. Академия дала Институту задание рассчитать параметры ТФ-взрыва, ты слышал об эксперименте галактического ТФ-просвечивания? Нужно вычислить конечные числа ударной волны, напряженность поля, излучающую сферу, вязкость ТФ-поля во время взрыва, степень рефракции и все остальное. Эквивалентная масса взрыва равна примерно массе Фобоса. Возьмешься?
– Где предполагается разместить установку инициирования?
– На спутнике Сатурна, Фебе, хотя это не окончательное решение. Все необходимые для расчета данные уже записаны в машину, код прежний. Когда приступишь?
– Сейчас, - быстро ответил Филипп.
Травицкий усмехнулся, кинул взгляд на стереофотографию на стене и вышел.
Филипп с минуту смотрел ему вслед, потом тряхнул головой, привычно подогнал кресло под позу размышления, включил вычислитель и жадно схватил корону эмкана, будто не прикасался к такой же, по крайней мере, месяц.
Через полтора часа, слегка осоловелый от мыслительной нагрузки, он закончил вычисления, полюбовался выводом в растворе мыслепроектора - кроме характеристик взрыва он рассчитал и глубину погружения установки под землю, исключающую любые помехи,- и снял эмкан. По расчетам выходило, что ТФ-взрыв на Фебе опасен только этой небольшой ледяной планетке, используемой как рудник дейтериевого и тритиевого льда. На всякий случай Филипп приписал внизу: расчет проверить и повторить на компьютерных комплексах информцентра Даль-разведки. Он не верил, что более мощные машины космоцентра или погранслужбы сделают расчеты намного точнее, но все же будет спокойнее, если кто-то проверит его выводы.
Выключив аппаратуру, Филипп с грустью погладил панель пульта, аккуратно поместил эмкан в нишу, положил на панель карточку с отпечатанным решением - Травицкий несомненно найдет ее сразу - и прошагал к двери. У порога оглянулся, остановил взгляд на своей фотографии ("Знаменитость номер один Института!"), поколебался немного и тихо, на цыпочках пошел прочь от двери.
Сойдя с лестницы парадного входа Института, он некоторое время решал, какой выбрать транспорт: такси-пинасс, монор или индивидуальный антиграв, затем распрямил плечи, огляделся, словно только теперь поняв, где находится, и пошел пешком через парк, окружавший Институт.
Был солнечный морозный день середины декабря. Лес по сторонам дорожки стоял торжественный и тихий, усыпанный алмазными иглами изморози. Под ногами поскрипывал первый снежок, обещанный синоптиками, воздух был чист и свеж. Не хотелось ни о чем думать, только идти по снегу, оставляя четкие следы, и дышать.
Пройдя парк, Филипп порядочно продрог, потому что был одет не по сезону в светло-серый джемпер и брюки со шнуровкой, осенняя модель. Поискав глазами вход на платформу монора, он вдруг очнулся окончательно и с удивлением посмотрел на часы: с момента выхода из Института прошло больше часа. И тут до сознания дошло, что руку давно "кусает" биосигнал личного видео. Он поспешно повернул браслет, и над серебристым квадратиком возник миниатюрный Станислав Томах.
– Где тебя носит, Ромашин? Никак не могу дозвониться.
Филипп невольно смутился.
– Я был в Институте…
– ТФ-связи? Так! Закончил рабочий день в Управлении, а потом пошел еще и в Институт? Хорош! Медом намазан твой вычислитель что ли? В Управлении их мало…
– Да не мало, но я привык… Веришь - иногда даже сны снятся, будто я работаю за комбайном!
– Так в чем же дело? Тянет - приходи и работай, если твое место не занято, только предупреждай, куда уходишь и на сколько. Едва ли Травицкий будет возражать.
– Он-то не возражает,- вздохнул Филипп.
Томах начал сердиться.
– Чудак-человек, кто же тебе запрещает? Лишь бы не перегружал организм, да хватало бы времени на занятия в школе стажировки.
Филипп отвел виноватый взгляд.
– Извини, Слава, а то я уже начал было создавать в себе культ хандры. Я нужен?
– Вылетай на третью южную базу, знаешь, где это?
– Австралия?
– Западная Австралия, Алис-Спрингс, седьмой блок метро, выход на эстакаду "Т". Запомнил?
– Что-то случилось?
– Привыкай повиноваться без вопросов. Ничего не случилось. Я кое-что поменял в твоей программе стажировки. Жду, скажем…- Станислав бросил взгляд на часы,- через сорок минут.
Изображение над квадратиком видео расползлось в облачко света, Филипп выключил браслет. Австралия… Когда-то очень давно Аларика приглашала его туда отдыхать, но он не поехал. Тогда он не боялся ссориться…
Филипп выбрал в парке прямую дорожку в метро и припустил бегом. Ровно через сорок минут он стоял на эстакаде "Т" седьмого австралийского метро в Алис-Спрингсе. Томах уже ждал его на стоянке куттеров местных линий. Заметив крупную фигуру Ромашина, поднял руку.
Молча уселись в кабину, щелкнул, закрываясь, прозрачный колпак, машина поднялась в воздух.
– Куда это мы? - полюбопытствовал Филипп, наблюдая, как под ними зелень зарослей буша сменяется красновато-бурой поверхностью песков, расцвеченной пятнами серовато-голубых кустарников банксии, зеленоватого молочая и буро-желтого колючего спинифекса.
– На полигон Управления,- коротко ответил Томах.
Через четверть часа полета под ними промелькнула странная куполовидная гора красного цвета, удивительно монолитная, иссеченная параллельными бороздами, с крутыми, почти отвесными склонами.
– Местная достопримечательность, памятник природы,- заметил Томах,- гора Айерс-Рок. Чуть левее - горы Маунт-Ольга.
Горы Маунт-Ольга представляли собой причудливую цепочку каменных горбов, также крутых и неприступных.
– Я нарочно решил показать тебе их издали, хотя мог бы назначить встречу прямо на полигоне. Выберем время, слетаем и посмотрим вблизи, с этими горами связано много красивых легенд.
Вскоре куттер пролетел над отлогими песчаными холмами с красными макушками скальных обнажений, над каким-то пересыхающим соленым озером, где в окружении белоснежных солончаков поблескивали досыпающие лужицы воды, за ними показалась металлически отсверкивающая полоса, совершенно не гармонирующая с пустынным миром. Тут же на панели курсографа запульсировал красный огонек.
– Я "пятый",- проговорил Станислав в микрофон.- Отдел безопасности, ключ "тысяча сто одиннадцать".
Огонек погас.
– Что это означает? - полюбопытствовал Филипп.
– Если бы я не знал пароля, нас бы уже посадили. Металлическая полоса, над которой мы пролетели, это радарно-защитная линия полигона.
Куттер пролетел над полосой, уходившей за горизонт в обе стороны, и снова потянулась рыхлая, с пятнами солончаков поверхность пустыни. Вскоре Филипп заметил впереди какие-то колеблющиеся в знойном мареве многокилометровые громады, похожие на плывущие по пустыне старинные дредноуты. Но чем ближе безопасники подлетали к полигону, тем больше он становился похожим на парк геометрических фигур. Здесь были и цилиндры с шипами, и диски с трубами, ряды ослепительно желтых призм, додекаэдров, икосаэдров, пирамид, куполов и башен. Подлетев ближе, Филипп узнал в цилиндрах спейсеры звездного флота, остальные гиганты, разбросанные среди песчаных барханов насколько хватало глаз, были ему незнакомы.
Куттер скользнул над широким рвом, в глубине которого мерцала какая-то жидкость, и опустился на круглую коричневую площадку причала, сделанную, очевидно, из расплавленного песка. Томах со звоном откинул блистер, стали слышны звуки полигона: звонки, гулы, свисты, бормотание громкоговорителей и шумные вздохи воздушной продувки шлюзов. На разных уровнях проносились потоки грузовых платформ, пинассов и магнитных поездов, мелькали незнакомые решетчатые шары с бушующим внутри желтым пламенем, падали с неба и уходили ввысь черные иглы с дымными хвостами, суетились роботы всевозможных форм и назначений, плавали на разных высотах диски гравикранов…
– Что? - усмехнулся Томах, понаблюдав за реакцией товарища.- Ни разу не был на полигоне?
– Не довелось,- пробормотал Филипп.- Что это за бруски?
Станислав проследил за его взглядом: неподалеку робот-погрузчик брал с платформы манипуляторами тяжелые черные параллелепипеды и погружал их в недра одной из призм.
– Это металлооргаменты - пища для химреакторов. На каждом спейсере есть свой завод-репликатор и запас матриц, с помощью которых реакторы воспроизводят важнейшие детали и узлы недублированных систем и механизмов.
– А это что за зверь? - Филипп указал на одно из гороподобных страшилищ: широкий, с километр в основании, купол, соединенный с тремя конусами гигантскими фермами, на которые были нанизаны десятки колец и спиралей.
– Вульгарный ТФ-космолет,- сказал Томах со странной нежностью.- Это первенец ТФ-космоплавания крейсер "Илья Муромец".
– "Илья Муромец"? - удивился Филипп.- Но ведь ему уже больше полувека!
– А никто и не говорит, что он летает. Ходовые генераторы с него давно сняты, и теперь это тренажер для экипажей; памятника из него решили не делать из-за неэстетичной формы. Зато вот тот, справа, "Россия", спейсер первого класса, лидер нашего спасательного флота.
Филипп прошелся взглядом по колоссальному диску "России", загородившему треть небосклона, и подумал, что современные космолеты ничем не напоминают стреловидные ракетные корабли начала звездоплавания. К тому же надо обладать безудержной фантазией, чтобы верить в то, что эти колоссы способны летать вообще.
Вдруг над пустыней пронесся короткий вой. Потом еще и еще с секундным интервалом взвыла сирена.
– О! - оживился Томах.- Тебе повезло, объявлен старт "Тиртханкара". Ты, наверное, еще не видел старта спейсера издали, да еще с Земли?
Станислав поискал глазами возвышение и быстро направился к решетчатой толстой башне, на вершине которой медленно вращался плоский зеркальный квадрат.
– За мной, не отставай.
По трехмаршевой лестнице они влезли на площадку башни, под квадрат, поверхность полигона легла перед ними на десятки километров желто-оранжевой барханной скатертью с рельефным узором сооружений и машин.
Километрах в семи от них, на северо-западе, над широким черным конусом спейсера "Тиртханкар" горели вертикальные алые огни - предстартовое предупреждение. Снова раздался вой сирены, оборвался, словно ей заткнули глотку, и одновременно с этим корпус спейсера вдруг посветлел, налился золотым сиянием и медленно поднялся в воздух, оставляя за кормой клочья и струи сияния, будто с него сползала позолота. Громкое ядовитое шипение перекрыло все звуки полигона, от него заломило зубы, как от холодной воды…
Потом тяжкий удар потряс воздух, поднимающийся спейсер вдруг превратился в копье света, вонзившееся в зенит, а когда люди открыли ослепленные глаза, звездолета уже не было над полигоном. Деловитые летающие гномики - роботы технической службы полигона - кинулись к дымящемуся пятну на месте старта и залили его белой пеномассой.
– Все,- сказал Томах и полез вниз.
– Я ожидал большего,- проворчал разочарованный Филипп.
– Наоборот, слишком много шума и огня. Было бы хорошо, если бы старты проходили бесшумно и незаметно. Грохот и огонь говорят лишь о несовершенстве техники, ясно? Мысль далеко не новая, но абсолютно правильная.
Станислав миновал громадное белое кольцо орбитального лифта, над которым светился толстый столб воздуха, безгравитационный тоннель лифта, и направился в обход глубокой воронки, обрамленной множеством колец, вложенных друг в друга. Оглянувшись на Филиппа, нырнул в темное отверстие люка в наклонной стене какого-то здания.
Филипп последовал за ним, гадая, зачем на полигоне установили эмиттер ТФ-генератора, да еще таких размеров.
В овальных коридорах строения сновали молчаливые люди в рабочих комбинезонах, от двери к двери ползали неуклюжие с виду "черепахи" киберслужбы, на которых никто не обращал внимания; по потолку неслись, обгоняя друг друга, какие-то надписи; волнами накатывался многоголосый шум и спадал до шепота.
Догнав Томаха в слабо освещенном коридоре, Филипп спросил:
– Слава, зачем рядом с лифтом установили ТФР?
– Для наглядности,- с иронией ответил Станислав.- Откуда ты знаешь, что это ТФ-разрядник?
– Какой бы я был конструктор ТФ-аппаратуры, если бы не знал, как выглядит ТФ-эмиттер с плавающим фокусом и меняющейся геометрией разряда. Только размеры его несколько необычны…
– Этот эмиттер, по мысли тех, кто его устанавливал, предназначен для защиты полигона. Монтировался он очень давно, в настоящее время заблокирован, но… демонтировать его никто не решается. Вдруг наш неизвестный Наблюдатель вздумает напасть на Землю?
Филипп споткнулся.
– Ты серьезно? Зачем ему это?
– Может быть, для того, чтобы понаблюдать за нашей реакцией. А вообще, ерунда, конечно, я неудачно пошутил.
Они миновали перекресток, коридоры, казалось, уходили в бесконечность, пустые и гулкие - в этой части подземного строения людей встречалось мало. Вдруг наткнулись на сидящего прямо на полу человека в расстегнутом комбинезоне. Томах замедлил шаг, но почему-то прошел мимо. Филипп остановился. Поза незнакомца показалась ему неестественной, словно человек согнулся от боли. Филипп собрался предложить ему помощь и тут только заметил, что человек спит. Лицо у него было невероятно усталое, измученное и в то же время спокойное, словно он спал дома, в кровати.
Филипп, оглядываясь, догнал Томаха.
– Что это он здесь уснул? - шепотом спросил он.
– Разве не видно, устал. Очевидно, попалась трудная смена.
Станислав свернул налево и с размаху вошел в дверь со светящимся предупреждающим транспарантом: "Не входить!

ПОД-43".

Комната была невелика: куб со стороной метра в три. Из одной стены вырастал странной формы пульт, остальные стены представляли собой нечто вроде туманных драпировок. Возле пульта стояли четыре кресла, в одном из них, откинувшись, сидел коричневолицый мужчина с эмканом на голове. На вошедших он не обратил никакого внимания.
– Садись,- вполголоса сказал Томах, указывая на кресло, и сел рядом.- Ты представляешь, где мы находимся?
Филипп покосился на темнолицего. Тот не двигался и не открывал глаз. Интересно, чем можно заниматься с эмканом техноуправления на голове?..
– Не представляю.
– ПОД - пост оперативного дежурства спасательной службы. СПАС еще не забыл? Так вот посты ПОД мало чем отличаются от станций приема аварийных сигналов, только назначение их разное.
Станислав достал шлем, напоминающий эмкан конструкторского комбайна, а также на шлем хоккеиста, протянул Филиппу.
– Надевай и подгоняй.
Конструктор приладил шлем на голове, поправил круглые диски аудиофонов на ушах. Тишина стала абсолютной, не было слышно даже собственного голоса, только ток крови в голове.
Томах что-то сказал, надевая такой же шлем.
– Сядь удобней,- понял Филипп по движению губ. Он последовал совету, и тут ему показалось, что он провалился в какой-то глубокий, бесконечно глубокий колодец, наполненный звенящим гулом, тоненькими свистами, шипением и шорохами. От неожиданности ухватился за подлокотники кресла, потом понял - включилось псизвуковое сопровождение - и разжал кулаки. Подобное ощущение он уже испытал на СПАС-семь.
В комнате стало темно, исчезли куда-то стены. Филиппу стало казаться, что у него выросли десятки голов и рук, протянувшихся в пространство на многие миллионы километров. Он оказался одновременно в десятке мест: в башенке поста над полигоном, у пульта вычислителя, у экранов какой-то видеосистемы, на Луне, под землей, в пространстве… Связи множились, превращались в многосложную систему, он уже не успевал реагировать на рост "новых рук и глаз", тело стремительно распухало, усложнялось, делилось, пока не заполнило собой весь Космос!..
Потом в ушах отразилась мгновенная очередь точек и тире, повторилась сотни и тысячи раз в сотнях и тысячах голов Филиппа и сама собой распалась на слова: "Внимание! Проверка положения. В Системе все спокойно".
И снова потекло пространство сквозь пальцы, запульсировали в голове шумы излучений, тихие голоса неведомых дежурных, и Филипп понял - он сейчас "видит" изнутри часть системы мгновенной ТФ-связи УАСС, соединяющей дежурные посты на важнейших промышленных объектах Земли и ее ближайшего планетарного окружения. Благодаря этой системе предупреждались сотни больших и малых катастроф, аварий и стихийных бедствий - на тех планетах, где еще не работала глобальная служба изменения погоды. Благодаря этой системе двадцать миллиардов человек, составляющих земную цивилизацию, могли работать и творить без оглядки на собственные ошибки, потому что УАСС обязана была рассчитать последствия всех рискованных шагов человечества и всегда успевать! Для аварийно-спасательной службы не существовало законов инерции - ни физических, ни моральных, ибо она отвечала за жизнь людей, за каждого из них и за все человечество в целом…
Прошло какое-то время, прежде чем. Филипп освоился со своим положением. К его удивлению, оказалось, что по желанию он мог почти полностью переключить внимание на какой-то объект и следить за работой персонала УАСС на любой из баз или полигонов и космодромов. Однако, как только он попытался "зафиксировать" себя над полигоном Австралии, послышался бестелесный голос:
– Я "сорок третий", до конца смены два часа. Кто вызывает?
Филипп не успел понять, в чем дело, Станислав стремительно переключил что-то на пульте и снял шлем. Филипп внезапно "оглох" и, недоумевая, стащил свой.
– Мыслесвязь,- пояснил Станислав.- Через ТФ-передатчики и обычный свето- и радиоконтроль. Ты пытался "влезть" на чужой канал, и дежурный тут же заметил постороннего.
– А как же другие дежурные? Не мешают друг другу?
– У каждого свой позывной и своя область ожидания.
– Но зачем они постоянно соединены между собой? Не проще ли каждому иметь выход на свою базу, как на СПАС?
– Дело в масштабах работы. СПАСы-периферийная, ветвь системы, они как бы "подметают" пространство, подбирают остатки невыловленных аварийных сигналов и призывов о помощи. Есть еще сеть автоматических станций -третий пояс УАСС. ПОД - ось всей деятельности аварийно-спасательной службы. Допустим, где-то произошла авария, которую надо устранить в течение минут, причем сначала надо решить задачу - как! Одному человеку это иногда не под силу, несмотря на колоссальные возможности интеллектроники и вычислительной автоматики; сам знаешь, головы у всех разные, уровень знаний и реакции тоже. Вот тут-то и приходят на помощь ближайшие дежурные, причем не надо тратить времени на переключения, вызовы соседей и объяснения ситуации - решение приходит мгновенно. Понятно?
– А если помощь приходит не от одного дежурного, а от нескольких? Надо же выбрать наиболее оптимальное решение…
– Бывает и так, но тогда уже выручает техника: подключенный кибер-комплекс, проанализировав предложенные решения, передаст дежурному оптимальное.
– Понял.- Филипп с уважением посмотрел на соседа с эмканом.- Он тоже дежурит?
– Тот самый "сорок третий", который почувствовал твое мысленное присутствие. Я вижу, у тебя на языке вертится вопрос: зачем я тебя сюда приволок? А затем, что до января ты будешь дежурить на полигоне, в этом посту. Керри хочет проверить тебя на дисциплину мысли и на скорость и результативность мышления. Не возражаешь?
– А если бы и возражал?
Станислав рассмеялся и встал.
– Тоже верно, ничего не изменилось бы. Пошли, покажу полигон изнутри и представлю главному диспетчеру, у меня еще час в запасе. Посмотришь "Россию", мы готовим ее к походу, в котором, кстати, примешь участие и ты.
– В качестве эксперта? - рассеянно пошутил Филипп, приглаживая волосы. Однако Станислава своим спокойствием не обманул.
– Волнуешься? Правильно делаешь. Пойдем мы далеко, к разведчикам и пограничникам, в те области космоса, которые еще не доступны освоителям. Честно говоря, я тоже волнуюсь, потому что надеюсь встретить нашего Наблюдателя, того, кто потихоньку подсовывает нам то "зеркальные перевертыши", то странные "звезды", то ворует грузы, чтобы тут же их возвратить… Старт двадцать четвертого февраля, если за это время ничего не случится.
Они вошли в коридор, прорубленный в толще гранитного массива под пустыней Гибсона, и световая завеса прикрыла за ними вход в пост оперативного дежурства.
Зал был светел и гулок. В одном из его секторов упражнялись девушки-волейболистки, и оттуда часто доносился смех и звонкие возгласы. В секторе физического совершенствования тренировались борцы тайбо.
Томах заметил наблюдавшего за ними Керри Йоса, прекратил схватку, показав сопернику ладонь, и вышел на баллюстраду, опоясывающую зал по периметру.
– Пришел позаниматься? Показать класс молокососам?
Керри усмехнулся.
– Годы не те, да и растренирован я изрядно. Кстати, не вижу Филиппа. Обычно на тренировках вы неразлучны. Где он?
– В Институте ТФ-связи, разрабатывает с Травицким систему мысленного управления таймфагом.
Керри нахмурился.
– Не перегружен ли он? Бывает так, что человек вроде бы успевает делать многое, не чувствуя усталости, а в один ответственный момент срывается. Для спасателя же, а тем паче безопасника, этот срыв подчас равнозначен гибели.
– Знаю,- пробормотал Станислав.- Но, по-моему, Филипп в прекрасной форме, а работа в лаборатории для него своего рода допинг, без которого он начинает хандрить.
– А волейбол? Не скучает?
– Скучает, конечно, но когда удается - продолжает тренироваться в залах Управления. Для молодых спасателей и стажеров он кумир в волейболе. Первое время его тренер Ребров нам проходу не давал, мол, он гений волейбола, прирожденный спортсмен-волейболист, не ломаете ли вы ему жизнь, и так далее. Я даже засомневался, может, я был не прав, перевернув вертикаль его жизни? Однако Филипп уже решил все сам, причем так твердо, как я от него не ожидал. Я присутствовал при его разговоре с Ребровым, по-моему, тот его тоже понял, хотя и не без сожаления.
– Значит, тренироваться - тренируется, а за сборную Земли уже не играет?
– Пока играет, но все реже и реже. Да и времени свободного почти не остается. Школа требует творческого подхода не меньше, чем конструкторская работа и спорт.
– Убедил. Что он уже прошел?
– Первую ступень йога-тренинга: власть над болевыми ощущениями, ускоренная регенерация кожи, психомассаж, физически он одарен, пожалуй, лучше, чем мы в молодости, и постоянные тренировки вывели его в оперативники высокого класса. Реакция у него исключительная, координация феноменальная…
Керри Йос снова нахмурился.
– Не слишком ли много хвалебных эпитетов? Как правило, феномены и супермены в службе не удерживаются.
Томах прищурил один глаз.
– Задело? Между прочим, я вовсе не преувеличиваю его способностей. Вот пример: до Школы он никогда не занимался тайбо, а на второй тренировке едва не "связал" меня в трехминутке! А ведь у меня оранжевый пояс!
– Оранжевый - не черный, мало тренируешься.- Начальник отдела стал разглядывать пары борцов.
Из игровой зоны зала донесся взрыв криков, мяч от рук волейболисток пролетел весь зал и подкатился под смотровую галерею в том месте, где сидели Томах и Йос.
Станислав вдруг подмигнул начальнику отдела и в том положении, в каком сидел, одним прыжком перемахнул баллюстраду, упал с высоты трех метров на пол зала - мягко, беззвучно, сгруппировавшись в полете, и безошибочно подкатился к мячу, тут же вскочив и подав его оторопевшей девушке.
Керри Йос сошел вниз, буркнул:
– Любишь дешевые эффекты… Твое мнение: где можно использовать Ромашина?
Томах поморщился.
– Использовать?
– Прости.- Керри дернул щекой.- Застарелый жаргон политической разведки. Нет-нет да и ляжет на язык. Наверное, слишком много читаю исторических хроник. Так что, дадим ему группу?
– Чуть позже. Я хочу, чтобы он поработал сначала в группе Панченко рядовым исполнителем.
– У Панченко, в "Аиде"?
– А что? Для общего развития. С дежурством в системе ПОД он справился хорошо, работа в "Аиде" будет его последней проверкой перед экспедицией.
– Что ж, не возражаю. Но я не хотел бы, чтобы в группе Панченко получилось то же, что и на СПАС-семь во время катастрофы на космотроне. Панти там лихие.
– А я на что? Первые два-три дежурства я побуду с ним в смене, а потом он освоится, тоже не из робких.
Йос кивнул и пошел к выходу.
– Ты только за этим и приходил? - спросил вслед Томах.
Керри остановился и бросил через плечо:
– Никиту пока не ищи. На Шемали снова появились "зеркала", и он ушел туда с дежурной группой. Ты со своими головорезами в резерве.
– Так-так! - пробормотал Томах, глядя мимо подошедшего тренера.
– Зачем Керри пожаловал? - спросил тот.
– Предупредить, что я в резерве,- ответил Станислав.
– По делу Наблюдателя?
Томах очнулся, покрутил головой.
– До чего осведомленные люди кругом - жуть берет! Ты-то откуда знаешь о Наблюдателе?
– Слухом земля полнится… я что ли не работаю в Управлении? Кстати, где Никита? Пропускает третью тренировку подряд.
– Он в поиске, вернется не раньше, чем через две недели,
– "Зеркала"?
Станислав засмеялся, тренер тоже.
– Ты не из свиты Наблюдателя, часом? Ну пока, с меня на сегодня довольно.
Они разошлись.
Стоя под душем, Томах думал о том, что обнаружит Богданов на Шемали…

Глава 9. ПРЫЖОК "ИСКАТЕЛЯ"

– Твое мнение? - спросил Керри Йос, не поднимая головы от стола. Перед ним лежали две раскрытые папки с какими-то документами и желто-коричневый диск кристаллокартотеки. Папкам было, вероятно, лет сто, если не больше. Богданов заметил блестящие, залитые консервирующим составом листы бумаги и какие-то старые фотографии.
– Начинать надо с экспедиции "Парящего орла",- сказал он.- Первым о "зеркалах" сообщили они.
Керри кивнул, по-прежнему не отрывая взгляда от бумаг.
– "Парящий орел" ушел к гамме Дракона.
– Звезда Этамин, спектральный класс К5, сто пятьдесят световых лет. Они открыли богатую планетную систему, а на второй планете, близкой по параметрам к Венере, жизнь.
Керри задумчиво склонил голову набок.
– Согласен, первый бросок сделаете к Дракону. Правда, пришлось надавить на Земплан через Совет, возникли некоторые проблемы.
– Какие же?
– Энергетические в первую голову. Уже сейчас мы висим на балансе: полеты разведчиков к новым звездам так энергетически дороги, что ВКС вынужден маневрировать за счет сокращения внутрисистемных потребностей. Прибавь к разведчикам наши рейды. А в Системе еще столько нерешенных проблем…
– Ну, эти разговоры я слышал не раз. К чему нам космическая экспансия, когда мы погрязли в заботах о планетах Системы!.. Давайте решим внутренние задачи, а потом подумаем о звездах…
Богданов встретил иронический взгляд начальника отдела.
– Примерно так. Если бы не экспортировали в космос эти свои нерешенные внутренние задачи… а то получается: еще на Земле не уничтожены полностью следы эпохи капитализма, а они уже появляются в десятках световых лет от нее! - Керри грустно улыбнулся.- Экспорт равнодушия.
– Что?
– Экспорт равнодушия - по терминологии Станислава. Ты же знаком с его теорией.
Богданов сделал неопределенный жест.
– По-моему, можно уже считать доказанным, что появление Наблюдателя - следствие этого самого экспорта. Станислав, к сожалению, прав.
Они встретились глазами, помолчали. Потом Никита тихо сказал:
– Итак?
– За тобой руководство экспедицией. Если все обстоит так, как предполагаю я, благодушный Керри Йос, то бояться Наблюдателя не следует, просто, руководствуясь советом Морозова, надо всерьез задуматься о космоэтике.
– Когда старт?
– Начало февраля. Давай пройдемся по составу и комплектовке, только сначала вызовем Бруно.
Йос тронул сенсор селектора и приказал вызвать к себе эксперта технического сектора Бруно Осинниго.
– Кстати,- вспомнил Богданов,- а каким образом стало известно, что экспедиция "Парящего орла" встретила "зеркала"? Как правило, разведчики не посылают ТФ-сообщения о проделанной работе из-за ограниченных энергетических ресурсов.
– Знаю, но "Орел" все же послал сообщение спустя три месяца после старта от промежуточной базы "Дракон-2".
– Значит, у них случилось что-то серьезное.
– Судя по сообщению,- хмуро сказал Керри,- жизнь на открытой ими планете не слишком гостеприимна к пришельцам.
– Существенное дополнение. И "зеркала" они, конечно, заметили не сразу…
Начальник отдела внимательно посмотрел на Богданова.
– Договаривай.
– "Зеркала" появляются лишь в том случае, когда люди в чужих мирах начинают вмешиваться в события в планетарном масштабе. Уже на Шемали можно было убедиться в этом.
– Не знаю.- Керри Йос задумался.- А тебе не становится страшно от таких предположений? Ты понимаешь? Над нами кто-то установил контроль!
Богданов неожиданно рассмеялся.
– Страшно? Нет. До контроля еще очень далеко. Контроль предполагает такое развитие событий, причина которых должна быть скрыта от контролируемого объекта, а в нашем случае все наоборот, Наблюдатель открылся нам намеренно. Другое дело - разгадать его намерения, вот что заставляет напрягать ум и силы. Но я верю, что высший разум не менее гуманен, чем наш. Наблюдателя я не боюсь, он просто напоминает нам один старинный спор; в двадцатом веке, когда прошла волна модных дискуссий, - что могут дать человечеству звезды, если ему всего хватает на Земле? По-моему, дискутировать надо было совсем по другому поводу, не что могут дать нам звезды, а что мы им принесем!
Керри Йос молча разглядывал заместителя…
Спейсер погранслужбы первого класса "Искатель" стартовал с Австралийской базы второго февраля две тысячи двести восемьдесят первого года. Первый его прыжок длиной в десять парсеков к промежуточной базе разведфлота "Дракон-2" был облегчен стационарным каналом метро - точно так же пересекают расстояния грузы для поселений человечества в разные концы обитаемой зоны космоса. Дальше в глубину созвездия спейсер направлялся своим ходом.
"Искатель" был полностью специализированным и до предела автоматизированным кораблем пограничной службы. По энерговооруженности он уступал только флагману спас-флота "Россия", и мог справиться с любым планетарным катаклизмом типа извержения вулкана, землетрясения или цунами. Экипаж "Искателя" состоял всего из пяти человек: шкипера, двух инженеров бортовых систем и двух инженеров-пилотов. Группа безопасников и пограничников в двенадцать человек, среди которых находился и Филипп Ромашин, разместилась в шести каютах пассажирского отсека, способного при необходимости уместить до ста пятидесяти человек. Но в данном случае спейсер не собирался исполнять функции спасательного парома или пограничного рейдера, задача перед ним стояла посложней, поэтому и экспедиция была экипирована гораздо серьезней, в расчете на появление всякого рода неожиданностей, вплоть до вооруженного столкновения с Наблюдателем (разрабатывался и такой вариант). То, что вместо "России" в экспедицию ушел "Искатель", объяснялось сложившимися обстоятельствами, среди которых была срочная эвакуация персонала двух энергоконсервных заводов на Меркурии: за три дня до старта к звездам "Россия" ушла туда по тревоге.
Руководство экспедицией осуществлял Богданов, получивший картбланш официала УАСС, то есть в случае необходимости имевший самые высокие полномочия.
Филипп, несмотря на некоторый опыт работы в Управлении, поначалу чувствовал себя неуютно среди профессионалов-безопасников, но уже на второй день полета вполне освоился со своим положением, хотя и не принимал участия в дискуссиях, которые обычно завязывал Станислав.
Однажды после ужина Томах снова поднял разговор о предназначении разума вообще и человека в частности. Богданов в спорах не участвовал, как и Филипп, и они вдвоем с интересом следили за развитием событий, переглядываясь и вполне понимая друг друга.
"Искатель" уже покинул базу "Дракон-2" и готовился к самостоятельному рейду, поэтому в кают-компании никого из членов экипажа не было, все уютное звездоообразноё помещение было отдано пассажирам.
– Разум, вообще - явление довольно ординарное,- сказал активный участник всех бесед Януш Микульский. Невысокий, сдержанный поляк по образованию был лингвистом, выделяться не любил, но по каждому вопросу имел свое мнение, которое и отстаивал умело и аргументированно, невольно вызывая уважение эрудицией.- Давно прошли времена, когда хомо сапиенс считался великим исключением, как носитель разума. По-моему, ответ на вопрос - зачем природе разум, кроется в теории гибкого реагирования.
– Не совсем так, - проговорил врач экспедиции Борис Лихолетов, единственный незагорелый среди коричневых от загара ребят; главной его чертой была аккуратность, а еще он был чрезвычайно вежлив, что особенно замечалось в среде иногда грубоватых и резких на слово спасателей.
– Теория гибкого реагирования годится только для термина "жизнь". Ваш вопрос, Слава, уместно было бы задать так: зачем природа создала разум,
– Не знаю,- сказал Томах.- Жизнь, попросту, одно из проявлений заурядного в космосе процесса гомеостатической организации. Кстати, мне кажется, в применении теории гибкого реагирования к заданному мной вопросу есть рациональное зерно.
– Конечно,- кивнул Микульский.- Разум - гомеостатический регулятор второй степени, способный противостоять возмущениям среды посредством действий, опирающихся на исторически приобретенный опыт. Это определение из учебника. Вот и ответ на ваш вопрос: разум лучше противостоит ударам среды.
Томах подумал и признался:
– Меня этот ответ не удовлетворяет. Борис прав, вероятно, я несколько туманно сформулировал вопрос. Надо было спросить, а зачем природе жизнь вообще? Ну и разум тоже, но только после того, как выясним первую часть вопроса. Ведь природа в широком смысле слова - это не та оболочка существования человека, под которой мы обычно подразумеваем природу: леса, реки, моря, воздух и так далее. Природа - это в основном космос: вакуум, излучение, галактики, звезды, планеты, квазары, черные дыры, газ и пыль, то есть - мертвая материя! Исходя из этого, зачем мертвой материи, хотя и живет она по-своему, во времени, энтропийно, живая материя? Жизнь?
– Жизнь - основа разума,- пробормотал флегматично-унылый Бруно Осинниго.- Януш тут уже предлагал определение разума, что еще нужно? Это же естественно, что разум более гибко реагирует на изменения условий существования, причем уже в начальной стадии развития.
– Смотря какие изменения,- возразил Лихолетов.- К примеру, справился бы хомо габилис с ледниками, пройди они по всем материкам Земли?
– Не справился бы. С ними не справились бы, наверное, и наши Предки в двадцатом веке, вплоть до ассимиляции системы капиталистически-социалистических государств.
– Правильно! - поднял палец вверх Томах.- Что ж, выходит, разум не сразу выступает на арену деятельности природы? Значит, мы, люди, да и другие разумные существа, нужны природе не сейчас, а позднее? Когда?
– Теперь понятно, к чему ты клонишь,- заметил молчавший * Хомо габилис - человек умелый (лат.). до сих пор Романенко, эксперт технического сектора.- Ты хочешь сказать, что разум нужен природе тогда, когда по мощи, по крайней мере, сравняется с мертвой материей? Когда же это произойдет? Чтобы завоевать Вселенную, нужна вечность.
– Вечность…- поморщился Станислав.- И это речь инженера.
– Ответ пессимиста,- сказал Микульский.- Уже через двадцать лет мы овладеем энергией Солнца, ну, хотя бы близко подойдем к этому пределу. Еще через пару сотен лет - энергией всего Рукава Ориона. Через каких-то полтысячи лет вся Галактика будет у наших ног!
– А дальше?
– А дальше весь Космос! А он-то как раз и не вечен, и не бесконечен.
– Пока мы будем овладевать галактиками, Вселенная начнет сжиматься, и в конце концов все наши честолюбивые помыслы упрутся в черную дыру сингулярности!
– Наконец-то! - сказал Томах с удовлетворением.- Вот потому-то природе и понадобился разум, ибо только с его помощью она может предотвратить свой конец в черной дыре Биг Хоул! После цикла красного смещения наступит цикл фиолетового, Вселенная начнет сжиматься, тут и выйдет на арену Разум, чтобы спасти себя, а тем самым и Вселенную! Ту, что станет нашим домом.
В кают-компании наступила тишина. Спорщики сдержанно переваривали гипотезу Томаха, высказанную им в полушутливой форме, популярно. И, хотя все понимали, что в гипотезе этой почти нет науки и она, скорей, любопытный мысленный эксперимент, безопасников она заинтересовала.
– Но есть мнение ученых, что срок существования цивилизаций - всего лишь несколько десятков тысяч лет,- сообщил Микульский.- У нас же до "конца света" после фиолетового смещения - десятки миллиардов! Где же тут цель Разума, как главной защитной силы Вселенной? К тому времени во всем мире останется только "мертвая материя" - электронно-нейтринный газ.
– Миллиарды,- согласился Станислав.- Но кто может с уверенностью сказать (не знать, нет, знать и даже прогнозировать так далеко в будущее невозможно), что для той великой цели мы не должны развиваться непрерывно миллиарды лет? Или, с другой стороны, что если мы, люди,- тупиковая ветвь разума, возникшая слишком рано, но возникшая, как одна из бесчисленных попыток природы создать именно тот тип Разума, который способен достичь цели - сохранить Вселенную такой, какая она есть?
Снова молчание. Потом голос Романенко:
– Со всем согласен, кроме одного: что я тупиковая ветвь!
В кают-компании вспыхнул смех.
Потом вдруг ожил динамик общих команд под потолком каюткомпании, пискнул, глубокомысленно прокашлялся и продекламировал:
– "Поскольку Ничто не есть Нечто, все, что не Нечто, есть Ничто; а тот факт, что Нечто не есть Ничто, является чрезвычайно веским доводом в пользу Ничто, особенно для людей, искушенных в житейских делах".
Видимо, в рубке прислушивались к разговору в кают-компании, и теперь кто-то из экипажа высказывал свое мнение по этому вопросу.
Смех вспыхнул с новой силой.
– Интересно, зачем тебе понадобилось затевать дискуссию о миссии разума? - спросил Богданов Томаха, когда они шли по коридору к каютам пассажиров. Филипп шел сзади, и у него вертелся на языке тот же вопрос.
– Во-первых, потому что он меня интересует,- лукаво усмехнулся Станислав.- А во-вторых, проблема "миссии разума", как ты назвал, тесно смыкается с нашей проблемой Наблюдателя.
– Это каким же образом?
– А таким, что единственное, ради чего стоило бы сохранить Вселенную любой ценой,- ее красота и гармоничность! От атома до пейзажей, радующих нас, людей, и до невиданных еще красот, которыми любуются другие разумные существа, опередившие нас в развитии.
– Наблюдатель?
– И он тоже. Мы же, к сожалению, часто выносим в космос пагубный опыт земной практики хищников! Вот и приходится Наблюдателю вмешиваться.
– Сильно! Долго думал?
– Иронизируешь, несчастный? - рассердился Станислав.- Думал я долго, да и фактов у нас немало. Кстати, я развил свою гипотезу о "галактической службе УАСС". Судя по всему, Наблюдатель то же самое, что и погрансектор, а может быть, и еще уже - выполняет функции нашего отдела безопасности, только в галактическом масштабе. Годится? Уверен, что факт исчезновения грузов - это предупреждение не применять технику, способную глобально изменить облик и климат тех планет.
Богданов замедлил шаг.
– Меня убеждать не надо, я давно это понял. Но почему "зеркала" появились у разведчиков? Они-то не полномочны применять подобную технику, да и нет ее у них.
– Прилетим на место, разберемся. * Г. Фильдинг.
Никита вздохнул.
– Твоими б устами да мед пить. Договорим после финиша, спокойного старта.
Он скрылся за дверью каюты, куда уже вошел Бруно.
Томах шагнул в соседнюю дверь, остановился на пороге, Филипп попробовал сдвинуть его с места, и они с минуту молча боролись, пока Филиппу не удалось двумя рывками нарушить равновесие друга.
– Старею,- грустно сказал Станислав, поднимаясь с ковра на полу каюты.- А?
– Много болтаешь,- в тон ему ответил Филипп.- Вся энергия уходит на разговоры.
Томах включил автоматику каюты и вырастил из стены кровать, сел, глядя в пол перед собой.
– Ты знаешь, что Никита перед нашим полетом был на Шемали?
– Слышал краем уха, но подробностей не знаю, вы же все засекретили.
– Так вот, "зеркала" появились там сразу же после того, как мы послали туда грузы с Таймыра.
– После проверочных посылов?
– Да. Снова послали технику терраформистов для планетарной реконструкции. Похоже, мы правы, и наш Наблюдатель не хочет, чтобы люди слишком активно перекраивали космос по своим меркам.
Филипп сел на свою кровать.
– Но если так, то, следовательно, мы не должны разрабатывать Шемали.
Томах кивнул.
– Никита предложил начальству выйти с этим предложением в ВКС, то есть прекратить терраформистскую работу на Шемали, Истории и на планетах Суинберна.
– Ну, и?..
– И Генри Бассард нас не поддержал.
– Чем он мотивировал отказ?
– По словам Никиты,- Томах слегка поморщился,- Бассард говорил о том, будто Шемали и Суинберн - редкие жемчужины среди сотен других планет, имеющие не просто атмосферу и жизнь, а земноподобные атмосферу и жизнь, причем жизнь создана там природой на белково-органической основе. Словно специально для людей. Разве можно упускать такой случай и не присоединить к земным владениям еще несколько? Это основные аргументы Бассарда.
– Но он прав.
– Конечно, прав. Только как подумаешь, что не всегда мы хозяева в космосе, а иногда хозяйчики, заботящиеся лишь о временных благах, не желающие думать о последствиях…- он остановился.
Филипп молча смотрел на него.
– Что, повторяюсь? Потому что не равнодушен к тому, как оценит нас, человечество в целом, тот же Наблюдатель.
– Знаешь, Слава,- тихо сказал Филипп,- может, вовсе и нет никакого Наблюдателя? А все эти "зеркальные перевертыши", "звезды", случаи с грузами - просто проявления какой-то глобальной, всегалактической совести Природы? Так сказать, обратная связь между будущими исканиями человечества и сегодняшними надеждами?
Томах скептически хмыкнул, оперся спиной о стену.
– Всегалактическая совесть Природы? Но при чем тут тогда мы, люди?
– При том, что Природа - это мы, а мы прежде всего - Природа.
– Фраза.
– Истина.
Станислав засмеялся.
– Сдаюсь, философ! Что ж, может, ты и прав в какой-то мере, но все же Наблюдатель реален и материален, а все перечисленные тобой факты, скорее всего, не что иное, как призыв к нашей, человеческой совести, следствие, а не причина событий.
– Внимание! - раздался из стены тихий вежливый голос.Просим пассажиров лечь и заблокироваться по формуле штатного старта. Старт - в десять ноль-ноль по зависимому времени.
– У нас всего двадцать минут на подготовку,- спохватился Томах.- Надевай компенсатор и ложись. Штатный режим довольно приятен, если к нему подготовиться.
Они быстро принялись укладываться согласно строгой формуле нормального ТФ-старта: пассажиры космолета должны были превратить кровати в защитные камеры, лечь в горизонтальное положение и погрузиться в сон.
– Кстати,- сказал Томах, придерживая рукой крышку своей камеры-кровати.- Ты слышал, что готовится первый межгалактический полет к Магеллановым Облакам? Не хочешь попасть в состав экспедиции? Могу посодействовать.
– Странно.
– Что странно? Боишься, что хочу от тебя избавиться?
– Нет, в конце двадцать третьего века - первый полет за пределы Галактики. Почему так поздно? Разве ТФ-кораблям это было не под силу хотя бы полвека назад?
– Все не так просто, как ты думаешь. К твоему сведению, полеты ТФ-кораблей на дальность свыше тысячи парсеков требуют на порядок больше энергозатрат, чем мы себе можем позволить. А до Большого Магелланова Облака, между прочим, тридцать три тысячи световых лет! Или десять тысяч парсеков! Уразумел разницу?
– Но если полеты на такое расстояние слишком дороги, что же заставило готовить экспедицию в Облако?
– Астрономы открыли там совершенно уникальное явление - мост между белой и черной дырами. Что ты меня сбиваешь с толку? - внезапно рассердился Станислав.- Не хочешь участвовать в экспедиции, так и скажи.
– Я подумаю.- Филипп засмеялся и захлопнул над собой прозрачную крышку камеры.
До того, как заснуть запеленутым в кокон защитного поля, он увидел, как ожил виом на стене, в каюту заглянул один Из пилотов корабля, что-то весело сказал товарищам рядом, и на его месте вспыхнула исполинская звездная река Млечного Пути…
"Искатель" вышел из ТФ-канала в двух астрономических единицах от Этамина, гаммы Дракона. Определившись в пространстве и запеленговав маяк "Парящего орла", он начал разгон с помощью планетарных двигателей, направляясь к маленькой оранжевой звездочке, почти не выделявшейся на звездном фоне с расстояния в триста миллионов километров.
Через пять часов он подходил ко второй планете Этамина, еще не имевшей названия в каталогах, земного астрономического центра, стараясь уравнять скорость с неторопливо плывущим по орбите "Парящим орлом".
– Не так уж и далеко они забрались,- сказал Филипп, глядя на приближавшуюся "каплю" разведкосмолета, отражавшую густой оранжевый свет звезды.- Всего-то около пятидесяти парсеков. До Шемали и то дальше.
– Есть неисследованные звездные системы еще ближе к Солнцу,- произнес Богданов; они в составе группы десанта, уже одетые по-походному в компенсационные костюмы спасателей, стояли в кают-компании у главного виома.- В пределах ста парсеков вокруг Солнца находится около шести тысяч звезд! А мы добрались лишь до четырех десятков!
– Почему же разведчики так непоследовательны? Еще неисследованы ближайшие звездные окрестности, а мы прокладываем дороги за сотни парсеков!
– Это, брат, решает Даль-разведка,- сказал, своим роскошным рокочущим басом Романенко, похожий на былинного богатыря в доспехах.
– Вернее, центр координации Даль-разведки,- уточнил Томах.- Разведчики в первую очередь работают с наиболее интересными с точки зрения астрофизики объектами. Экспедиции до недавнего времени укомплектовывались в основном астрономами и физиками.
– А теперь?
– Ну, сейчас на первом месте ксенобиология, все-таки уникальность жизни во Вселенной, особенно разумной жизни, заставляет нас пристальнее присматриваться к любым ее проявлениям. Теперь экспедиции чуть ли не на две трети - сотрудники Института внеземных Культур и планетографы.
В полусотне километров от внешне безмолвного "Парящего орла" спейсер пограничников затормозился окончательно. С торца инженерно-технического диска, выдвинутого из его недр, протянулся к кораблю разведчиков тонкий и прямой, как копье, полупрозрачный рукав - безыинтерционный лифт. В корпусе "Парящего орла" разгорелась и мигнула три раза зеленая звездочка.
– Лихая стыковка! - подал голос Микульский.
– Автоматика,- пожал плечами врач.- Чему тут удивляться?
Но он был неправ: в звездном флоте не было ни одного уважающего себя пилота, который не делал бы стыковку лифта да и вообще все операции поворота и сближения в космосе вручную. Считалось особым шиком, проявлением мастерства экстра-класса состыковаться со встречным кораблем на дальности не ближе двадцати километров с первого раза, что и продемонстрировали пилоты "Искателя".
В кают-компании зажегся на стенках и потолке сигнал: "Выход разрешаю". Богданов поднял руку вверх и первым покинул зал.
Устройство катапульты лифта было уже знакомо Филиппу: точно такая же, только в несколько раз крупнее, запустила его, как камень из пращи, на Шемали. Здесь десантников пропускали в лифт поодиночке.
Он ступил на белый круг, звякнул предупреждающий звонок, ударило в ноги, и ребристый ангар "Искателя" провалился вниз, мгновенно затерявшись в эфемерной черноте пространства.
Через двадцать секунд незаметного полета внутри мерцающей трубы Филиппа приняла упругая посадочная силовая подушка финиш-камеры лифта, и он соскочил с диска на пол ангара "Парящего орла".
Ангар отличался от подобного помещения на спейсерах погранслужбы довольно разительно. Филипп, поздоровавшись с двумя встречающими, стал с любопытством осматриваться.
Большую часть объема стометрового конуса занимали летательные аппараты разных классов и два танка-лаборатории типа "Мастифф". Один из танков имел весьма плачевный вид, и возле него копошились трое механиков в черном, почти не обращая внимания на гостей. У наклонной стены напротив выхода из лифта стоял на длинном верстаке странный механизм с длинным и черным, словно обугленным дулом, и Филипп с недоумением задержал на нем взгляд.
– Импульсный разрядник,- прогудел над ухом бас Романенко.- Для рыхления скал.
– Не только,- услышав его бас, сказал один из хозяев, бледный, с кругами под глазами, невысокий человек. На его рукаве алел шеврон заместителя начальника экспедиции.
– А для чего же еще? - удивился Романенко.
– Увидите,- криво улыбнулся бледнолицый, шагнув навстречу появившемуся из лифта Богданову. Они представились друг другу.
– Дарий, - подал руку встречающий.- Заместитель начальника экспедиции по экоэтике.
– Богданов,- отозвался Никита.- Шеф-официал спецгруппы отдела безопасности УАСС. А где сам начальник?
– В базовом лагере.- Дарий замялся.- Внизу, на планете. Понимаете, я пытался доложить ему о вашем визите, но связь…
– Что связь?
– Вы не беспокойтесь, у нас часто такое бывает,- вмешался второй сопровождающий.
– Нет связи с лагерем? - удивился Богданов.
– Нет,- тихо проговорил Дарий, виновато опуская голову.Связи с базовым лагерем в данный момент мы не имеем.
– Дела-а…- пробормотал Томах, переглядываясь с Никитой.
– Планета имеет индекс Ад-8 по шкале безопасности, еще тише продолжал Дарий.- Перерывы в связи не самое плохое из всего.
Филипп встретил взгляд Дария, и ему на мгновение стало зябко. Все, что угодно, но тоска в глазах!..
– Идемте,- сказал Богданов.- Введете нас, в курс дела, а потом мы нырнем на планету. Сообщение с лагерем на поверхности - лифтом?
– Нет, модульное. У нас было четыре когга, осталось… три, плюс восемь куттеров, но куттеры для здешних условий не годятся.
– Ад-8 - это же биомаксимум! - шепнул на ухо Томаху Филипп.- И посмотри в глаза этому заму - за версту видно, что живется ему несладко.
– Узнаем,- буркнул Станислав.
Планетологической экспедиции "Парящего орла" повезло, хотя по зрелому размышлению Филипп пришел к выводу, что везение - вещь относительная. Во-первых, у Этамина обнаружилась планетная система из пяти планет и трех поясов пыли и газа. Во-вторых, на второй планете разведчики открыли жизнь, активную и даже буйную. Может быть, чересчур буйную, потому что лагерь экспедиции в первую же ночь был атакован фауной планеты со всех сторон. Обошлось без жертв, но пребывание на планете оказалось для разведчиков тяжелым испытанием, планы исследования летели один за другим, сроки срывались, а жизнь Триаса - так назвали планету - каждый день преподносила сюрпризы. Людям приходилось силой пробиваться на всех маршрутах, отбивать нападения яростных живых волн, спасать друг друга от страшных животных и вести разведку в основном на мощных "Мастиффах", что сужало районы поиска и планетографических исследований в несколько раз.
– Таким образом,- продолжал Дарий,- мы находимся, выражаясь древними понятиями, в состоянии войны с фауной планеты. И конца этому не видно.
– А вы не пробовали разобраться в причинах агрессивности животного мира к вам? - спросил Томах.
Дарий криво усмехнулся, слегка порозовев.
– Предлагали, но начальник экспедиции сказал, что в плане работ нет такого пункта.
– А вы?
– Что я?
– Вы же его заместитель?
– Заместитель.- Дарий исподлобья взглянул на Станислава.Да, я заместитель по экоэтике, но это все равно, что в составе экспедиции "лишний рот".
– Ну, напрасно вы так,- мягко сказал Богданов.- Полномочий и у вас не меньше, тем более в таких условиях.
Дарий пожал плечами, красноречие его иссякло.
– Хорошо, об этом поговорим отдельно. Когда вы впервые заметили "зеркала"?
Дарий задумался.
– По-моему, с месяц назад, но сначала не придали им никакого значения, думали - случайные природные образования..
– А когда поняли, что они вовсе не случайные образования?
– Не иронизируйте, пожалуйста,- сказал сосед Дария, худощавый молодой человек с выдающимися скулами и раскосыми глазами.- Из-за этих "зеркал" пришлось устроить поисковый аврал: думали, что проморгали на планете цивилизацию.
– Мы не иронизируем,- покачал головой Богданов,- С "зеркалами" столкнулись и мы, причем в других секторах космоса, у нас интерес к ним особый. Что ж, пора знакомиться с обстановкой на Триасе,- обратился он к Томаху.
– Может быть, все-таки сначала предупредим Момму? - нерешительно сказал Дарий.- Перерывы связи не бывают длительными.
– Нет, в неожиданностях есть свои преимущества. Если связь восстановится, сообщите начальнику о нашем прибытии, а специально ждать сеанса не будем.
– Тогда хоть изучите особенности Триаса, его животного и растительного мира, иначе…
– Иначе мы будем выглядеть авантюристами,- заключил Богданов.- Конечно, начнем с изучения планетарных характеристик. Материала у вас, очевидно, достаточно.
К "вечеру" десантники знали о животном мире планеты примерно то же, что и Дарий, после чего Богданов собрал группу.
– Отчаливаем, ребята, вопросы к хозяевам есть? Нет? Прекрасно.
– Пойдете на нашем шлюпе? - спросил Дарий.
– Он еще не отремонтирован как следует,- вмешался скуластый.
– А что с ним? - полюбопытствовал Микульский.
– Нападение маунта,- неохотно ответил Дарий.- Один из них прополз через когг, у которого была выключена защита.
Десантники покинули зал связи "Парящего орла", провожаемые взглядами дежурных инженеров.
Богданов задержался, подождал Дария и тихо спросил:
– Сообщение о "зеркалах" передали вы?
– Я,- усмехнулся своей специфичной кривоватой улыбкой заместитель начальника экспедиции.- Из-за этого и сижу сейчас здесь, в корабле. Момма отстранил от планетарных работ, предъявив обвинение в использовании служебного положения в личных целях, преступном перерасходе энергии и несоответствии занимаемой должности.

Глава 10. ТРИАС

Через полчаса когг с десантной группой из пяти человек, в которую вошел и Филипп, оторвался от цилиндра "Искателя" и вонзился в серо-голубое месиво атмосферы Триаса.'
Посадка оказалась не из легких: когг попал сначала в мощные широтные ветры, отбросившие его от намеченного коридора входа на космодром наземной базы "Парящего орла" на двести с лишним километров, а затем, возвращаясь, наткнулся на крыло урагана, к счастью, уползающего на север. В космодром - если так можно было назвать площадку размером полкилометра на километр - он все же промахнулся и сел в двух километрах от базы.
– Что будем делать? - спросил Богданов, глядя на угрюмый пейзаж в виоме.- Ждать, пока прояснится?
Когг сел в неглубокой низине, заросшей кустарником, напоминающим мотки спутанной проволоки. В бледно-сером свете, сочащемся сквозь лохматую, мчащуюся с дикой скоростью облачную пелену, все вокруг было черно-зеленым: почва, кустарник, гигантские многохудольные деревья, окружающие низину, но в прожекторном свете все изменилось. Почва, похожая на рыхлый шлак, оказалась кроваво-красного цвета, кустарник - коричневого, с фиолетовым отливом, и только молчаливый великаний лес, состоящий из древесных исполинов высотой около полусотни метров, так и остался темно-зеленым, от пупырчато-чешуйчатых стволов до коленчатых ветвей и пучков метровых листьев-игл.
– Тут же недалеко,- пожал плечами Филипп.- Наденем антигравы и через три минуты будем на месте.
– Нельзя на антигравах,- возразил пилот; по настоянию Дария они взяли с собой пилотом одного из старожилов.- Мы давно ими не пользуемся, как и пинассами. Во первых - диноптеры. Представьте летающую махину с размахом крыльев в двадцать метров! Атмосфера здесь плотнее земной раз в пять, вот и летают. Во-вторых, "лесные стрелки". Летишь эдак на бреющем над лесом, а снизу в тебя вонзается стрела весом до двадцати килограммов, по прочности почти не уступающая бериллиду.
– Мы знаем, - сказал Богданов. - Наш товарищ пошутил. - Связи до сих пор нет?
Пилот виновато шевельнулся в кресле, поправил дугу эмкана.
– С базой нет, с вашим спейсером и "Орлом" есть.
Он пошевелил пальцами, и над пультом ожил виом связи.
– Пожалуйста, осторожнее,- сказал им Дарий.- Все же это Триас.
– А с ними не могло произойти чего-нибудь… непредвиденного? - спросил Томах.
– База хорошо защищена.- Дарий помялся.- Если только не случилось что-нибудь с одной из рабочих групп. Тогда резерв с базы мог уйти на выручку.
– Все равно в лагере остаются дежурные,- буркнул пилот.
Дарий ничего не ответил.
Богданов помолчал и встал.
– Выступаем. Скафандры ПС, антигравы - на всякий случай, пистолеты, аптечки, НЗ. Все?
– Я возьму переносной автомед,- сказал врач.
– Еще генераторы поля,- подсказал Бруно. - Будет спокойнее.
Богданов кивнул.
– А может, все-таки легче подскочить на когге? - тихо спросил Филипп, надевая скафандр и пристегивая к энергопоясу необходимое снаряжение.- Надо было взять пилотом Януша.
– Мы только что пробовали,- с обидой произнес пилот, обладавший прекрасным слухом.- При низком ветре подскочить на когте с нужной точностью не удастся. Отнесет еще дальше или побьет машину, несмотря на автоматику. Вы что же, думаете, ваши пилоты - боги?
Богданов мельком посмотрел на Филиппа, и тот, покраснев, пробормотал:
– Простите, я не хотел вас обидеть.
– Иди уж,- подтолкнул его в спину Томах.- Что-то ты сегодня не в форме. Эти ребята не раз и не два высаживались на планету в таких условиях.
– Да я не обижаюсь,- смягчился пилот.- Только в ураган не спасает иногда и мыслеуправление. К тому же, диноптеры летают в любую погоду, и встретить их даже на ЛК я бы не хотел.
Первым на почву Триаса сошел Богданов, тут же споткнулся и упал на пружинящую "проволоку" кустарника. Поднявшись, включил генератор поля, горбом выделявшийся на спине, утвердился на голой почве, утопая в ней чуть ли не по колено, и махнул рукой остальным.
Филипп вышел последним, вовремя включил поле и стабилизировал себя в вертикальном положении.
Атмосфера планеты действительно была намного плотнее земной, она затрудняла движения почти так же, как и вода, несмотря на некоторую потерю веса из-за выталкивающей силы.
– Маяки не включайте, - посоветовал из люка оставшийся пилот.- Маунты реагируют на свет и на радио моментально, а вы еще не видели их в натуре. Направление запомнили?
– Да, спасибо,- сказал Богданов.- Постараемся не ввязываться в конфликты, в крайнем случае отступим. Я буду держать вас в курсе.
– Эх, на вашем месте я бы все же подождал,- с сожалением признался пилот.- Момма снова спросит за это с Дария.- Он развел руками и скрылся в отверстии люка. Короткая плита пандуса скользнула на место и наглухо закрыла двухметровое отверстие.
– Не отставать.- Богданов оглянулся и шагнул вперед, выбирая дорогу. За ним гуськом потянулись остальные: Томах, Бруно, Лихолетов и Филипп.
Поднявшись из низины, они миновали петлистый, цепляющийся за ноги кустарник и вступили в лес, чуть ли не целиком скрывший небо над головой. Ветер здесь притих, путаясь в миллионах ветвей, идти стало легче, хотя ноги вязли в почве до колен. Видимость из-за нехватки освещения ухудшилась, и Богданов приказал перейти на инфразрение и снять с поясов "универсалы".
Филипп лишь в Школе стажеров познакомился с этим оружием, оказавшимся родственником антиграву. Пистолет "универсал" мог излучать гравитационное поле в виде импульсов различной пространственной формы, и привыкнуть к оружию, способному пробить, как пулей или шпагой любое материальное тело, или опрокинуть и раздробить скалу, было непросто.
Богданов останавливался два раза, сверяясь со светящейся нитью путеуказателя на руке. Трижды из чащи леса слышался какой-то громыхающий клекот, перекрывающий звуки бури. А когда они спускались по косогору к небольшому ручью с черной водой, над ними со свистом и уханьем пролетела громадная бесформенная масса, исчезнув из глаз прежде, чем люди схватились за оружие.
Пройдя около двух километров, группа без приключений выбралась на опушку леса, за которой начинался плоский прямоугольник космодрома базы, освещенный инфракрасными прожекторами из четырех бронеколпаков по углам поля. В центре прямоугольника высился одинокий когг, безмолвный и черный. За полем шла освещенная вертикальными фонарями дорожка, обегающая строения лагеря, видимая, как сквозь бликующую прозрачную пленку, и Филипп понял, что видит дорожку и строения сквозь защитную энергетическую завесу.
– Дошли,- угрюмо пробормотал Бруно.- А войти как? Сквозь энергостену не пройти даже в наших ПС.
– Никки,- позвал Богданов.- Связи все еще нет?
– Нет,- отозвался пилот мгновенно. - Пока не снята защита, ее не будет.
– По-моему, у них все нормально, на вид все цело, все на месте, тихо и спокойно.
Филипп осторожно приблизился к полю космодрома, нагнулся - это был спрессованный до плотности бетона грунт, и вдруг краем глаза уловил какое-то движение на опушке леса. Он мгновенно развернулся и, еще толком не рассмотрев, что это, дал предупреждающий сигнал.
То, что они приняли за холм в ста метрах от них, слева от космодрома, оказалось живым существом! Оно одним движением покрыло расстояние до людей и замерло, возвышаясь над ними черной массой. В полутьме трудно было что-нибудь разглядеть, Филипп видел только два каких-то светлых косых треугольника в застывшей громаде и что-то непрерывно шевелящееся невысоко над почвой, как сжимающиеся и распрямляющиеся пальцы…
– Не стрелять! - тихо и жестко проговорил Богданов.- Поле на максимум, поменьше движений!
Люди сдвинулись тесней, не дыша, разглядывая чудовище, в свою очередь разглядывающее их. Так прошла минута, вторая, пятая…
Гигант не шевелился, словно решая, что ему делать с незваными гостями. Медленно текли минуты, людьми постепенно овладевало беспокойство, стремление двигаться, что-то делать, прыгать, кричать - лишь бы не стоять на месте и не молчать… Потом ощущения резко изменились: нахлынуло безразличие, равнодушие ко всему на свете, захотелось лечь и спать, ни о чем не думать и не вспоминать…
"Об этом Дарий не рассказывал,- подумал Филипп.- Похоже, что маунты излучают пси-поле… Только этот экземпляр почему-то не нападает. Стоит ему шевельнуться, и он втопчет нас в землю, несмотря на "универсалы"! Чего он ждет? Пытается загипнотизировать, а потом сожрать?"
– Пси-индукция,- пробормотал Лихолетов,- близко к волне "омега семьсот тридцать": ощущение сонливости, усталости.
– Ну хватит, что ли,- прошептал Томах.- Поглядели друг на друга и хватит. Долго еще мы будем терпеть это равновесие? Надо что-то делать, или бежать, или…
– Стрелять?
– Не стрелять, но действовать. Отпугнуть, например.
Словно в ответ на слова Станислава черная громада вытянулась вдруг в высоту, чуть ли не дотянувшись до низких стремительных облачный струй, попятилась так, что дрогнула почва, и с низким урчанием, от которого завибрировали скафандры, уползла в тень близкой горной гряды. Еще несколько раз дрогнула почва, и все стихло, только ветер продолжал бесноваться в вышине, иногда словно срываясь с цепи и раздавая весомые оплеухи тем, кто внизу под ним цеплялся за неровности почвы.
– Подойдем ближе,- решил наконец Богданов, поглядев на часы.- К защитной завесе.
– Странно все же,- задумчиво сказал Лихолетов.- Почему он не напал? Дарий говорил, стоит им выйти из-под защиты, как маунты бросаются на людей и на технику.
– Вот-вот,- кивнул Томах,- Тут что-то не так… Никита, у тебя есть соображения по этому поводу?
– Первое соображение, наверное,- не стрелять,- не удержался Филипп.- Ведь маунт тоже кинулся к нам, будто хотел напасть… а мы не стреляли. Озадаченный, он не решился на нападение. Может, у работников экспедиции выработался стереотип: мчится на них во всю прыть, значит, хочет напасть.
– Правильно,- сказал Богданов.- И соображение резонное: постараемся и впредь не применять оружия. Дарий мне сообщил…- он замолчал.
Десантники помолчали, ожидая продолжения, но его не последовало.
– Посмотрим,- вздохнул Томах.- Ну что, братцы, устроим иллюминацию? Должен же у них кто-то быть в лагере. Допустим, аэросторож сбит диноптером или стрелком, но автоматика-то защиты наверняка заметит…
Лихолетов вдруг присвистнул.
– Посмотрите-ка на космодром?
– Что там еще?
– Шлюп!
Десантники оглянулись на прямоугольник ВПП. Когга на нем уже не было. Вернее, он был втоптан в почву кормой вперед до самого носа, отчего издали казалось, что в центре поля образовалась звездообразная яма, похожая на черную кляксу.
– Можно прикинуть массу маунта,- флегматично заметил Бруно.- Чтобы вмять шлюп в эту землю, надо создать давление примерно сто килограммов на квадратный сантиметр. Отсюда масса маунта должна быть порядка десяти тысяч тонн. Странно одно, почему он не опрокинул шлюп, а вдавил в почву.
Филипп вспомнил когг на "Парящем орле", через который прополз, по словам Дария, маунт. Десять тысяч тонн! Что было бы, проползи он через них?
Богданов хмыкнул и зашагал к границе освещенной зоны лагеря.
Заметно посветлело. Облака все еще продолжали нестись во весь опор, но слой их стал тоньше. Пепельный свет дня возвращался на помрачневшую под ударами стихии равнину.
– Не догадались взять прожектор,- сказал Томах.- Поминали бы, и дело с концом. Попробуем синхронно помигать нашлемными фонарями?
– У меня случайно оказался "блейзер",- пробормотал Бруно, протягивая Богданову ребристый цилиндрик толщиной в палец.
– Случайно! - хмыкнул Томах.- Запасливый ты мужик, Бруно! У тебя случайно нет с собой ТФ-разрядника?
– Разрядника нет,- подумав, сказал Бруно.- А что такое "мужик"? Твое новое ругательство?
Станислав развеселился.
– Успокойся, это словечко из лексикона двадцатого века, означает оно…- он поразмыслил,- в общем, уменьшительно-ласкательное от слова "мужчина".
Бруно с сомнением посмотрел на инспектора, но проверить правильность "перевода" было не у кого.
В это время Богданов вставил цилиндрик "блейзера" в короткий ствол "универсала", тщательно прицелился и выстрелил. Из дула вылетела огненная стрела, упала на купол защитного поля над базой и вспыхнула чудовищно яркой звездой. По земле заплясали черные тени, люди вынуждены были отвернуться, чтобы не ослепнуть: световой поток сгорающего "блейзера" достигал такой величины, что не спасали фильтры шлемов.
Через три минуты "блейзер" погас, и всем показалось, что резко стемнело.
Богданов терпеливо ждал. Наконец из жилого коттеджа в освещенном круге лагеря выглянул человек в легком скафандре, вгляделся в их сторону, воздел руки к небу и скрылся за дверью. Филипп первым догадался, что означает его жест, поднял голову и увидел пикирующую на них фиолетовую тень.
– Ложись! - рявкнул он, падая и отстегивая с пояса "универсал".
Все попадали на почву, но "тень" не думала нападать: пахнуло ветром, что-то проскрежетало в воздухе, затем с треском и хрустом многометровая махина захлопала крыльями и взмыла к тучам. Снова прозвучал скрежет "металла о металл", и все стихло.
По ту сторону защитной завесы к ним бежали двое, завеса исчезла, и в наушниках раздался свирепый голос:
– Быстрее, какого дьявола копаетесь, диноптер сейчас вернется, и не один.
Богданов без слов поспешил на освещенное пространство. Едва они перебрались в защищаемую зону, как энергозавеса замерцала сзади вновь, отрезая доступ к домикам лагеря любому живому существу.
Филипп сбоку посмотрел на провожатых, увидел в руках одного из них знакомый кожух плазморазрядника и покачал головой: видимо, шутить разведчики не любили.
Пройдя тамбур и сняв скафандры, десантники оказались в коридоре. Провожатый - косолапый, слегка горбившийся парень с копной выгоревших до желтого блеска волос, оживился, разглядывая их форму с эмблемой отдела безопасности.
– Безопасность? Ну и дела-а… У нас, кажется, соблюдаются все пункты инструкции, и происшествий особых нет.
– Почему у вас нет связи с кораблем? - спросил холодно-спокойный Богданов.
– А-а,- парень помрачнел.- Большую антенну повредили маунты, аэросторожа уничтожили диноптеры, а малые ТФ-передатчики не пробивают защитную завесу.
– Так выключите защиту, и будет связь,- проворчал Бруно.Там же люди беспокоятся.
Парень усмехнулся.
– Выключить защиту!.. В том-то и дело, что мы не можем ее выключить. Это вот только перед вашим приходом немного успокоилось, а то продохнуть нельзя было из-за маунтов. Вы еще не знаете, что это за звери и на что они способны.
– Уже встречались,- пожал плечами Томах.- Нас он не тронул, а вот шлюп ваш втоптал в почву.
Молодой человек озадаченно посмотрел на Станислава.
– Не тронул? Не может быть!
Десантники переглянулись, парень смутился.
– За шлюп не беспокойтесь,- заторопился он.- Это просто болванка из пластика, копия - для отвода глаз. Маунты обычно после расправы с коггом уходят, втопчут в поле и уходят, словно у них это какая-то игра, вот мы и придумали им забаву. Пойдемте со мной. У нас тут в лагере почти никого нет, - продолжал он уже на ходу.- Весь отряд ушел на плато Нежданного Спокойствия. Там обнаружена невероятно разветвленная система пещер со следами каких-то двуногих существ. Группа Шемисса ушла туда третьего дня и - ни слуху, ни духу! Ну, Момма и отправил всех на поиски… Мы пришли.
Провожатый отступил в сторону, прямоугольник двери перед гостями просветлел, и десантники оказались в небольшом помещении, похожем на кают-компанию спейсера: гнутые янтарные стены с бегущими искрами, стандартные кресла, стол с черной матовой поверхностью, громадное "окно" виома, отражающее низкое, совсем светлое небо с редкими убегающими космами туч, пульт видеоселектора у стены.
В комнате находилось всего двое: один - краснолицый здоровяк с руками-лопатами, второй-седой, сухой, длинноногий, руки на груди, с морщинистым лицом и жестким запавшим ртом. Глаза этого второго смотрели холодно и изучающе. Он только повернул к вошедшем голову и остался стоять в прежней позе.
– Безопасники,- упавшим голосом произнес их провожатый и отошел к столу.
– Вот уж кого не ждали,- гулко сказал здоровяк.- Какими судьбами пожаловали к нам, пограничники? Да еще и асы безопасности к тому же, а?
– Не надо, Крут,- почти не разжимая губ, голосом, похожим на щелканье бича, проговорил сухопарый.- Очевидно, это по поповоду ТФ-депеши моего заместителя. Так?
– Совершенно верно,- кивнул Богданов,- Именно по поводу ТФ-депеши вашего заместителя по экоэтике Дария.
У седого прыгнули вверх брови и в глазах на миг промелькнули озадаченность и любопытство.
– Что ж, гостям мы рады, проходите. Я Исиро Момма, начальник экспедиции "Парящего орла". Это мой заместитель по техническому оснащению групп Крут Зотов.- Говорил Момма без обычного "японского" акцента, четко выговаривая букву "л".Инженер защиты Владриг.- Небрежный кивок в сторону недавно провожатого.
– Богданов, шеф-официал спецгруппы отдела безопасности УАСС. Это мой заместитель Станислав Томах, Осинниго - эксперт технического сектора, врач Лихолетов и Ромашин.
– Прекрасно.- Момма указал на кресла и сел сам.- Итак, чем вас заинтересовало сообщение Дария? За которое, кстати, он получил нагоняй… Насколько я понимаю, за здорово живешь Управление не станет гонять спейсер в эдакую даль? На чем вы прибыли?
– К Этамину на спейсере погранслужбы "Искатель", сюда на шлюпе.
– Шлюп ушел?
– Нет,- помедлив, сказал Богданов.- Ждет связи.
По лицу Моммы прошла тень.
– Влад,- обратился он к инженеру защиты.- Сними на минуту энерголист и дай команду пилоту: пусть немедленно уходит на корабль.
Владриг кивнул и встал.
– Минуту,- сказал Богданов,- не надо давать такой команды.
Момма нахмурился.
– Вы не понимаете, что говорите, с маунтами не шутят. Иди.
– И все-таки,- невозмутимо произнес Богданов,- пилот подчиняется только мне, это раз; нашему коггу не страшны маунты, это два; и три - лучше свяжитесь с кораблем, люди ждут сообщения, беспокоятся за вас.
Момма откинулся в кресле, глаза его сузились. Он побарабанил пальцами по столу, усмехнулся.
– Интересное положение. Вы, не зная особенностей Триаса, берете на себя ответственность за жизнь человека. А что такое маунты, знаете?
– Именно потому и берем ответственность, что знаем особенности Триаса.
– Видно, Дарий им успел выложить собственную теорию,сказал Зотов с пренебрежением.
– Они говорят, что встретили одного маунта вблизи базы, и он не напал,- пробормотал Владриг, стоя у двери.
Момма прищурился.
– Это что-то новенькое! Простите, но позвольте усомниться. Маунт увидел вас и не напал? Нонсенс! Сколько себя помню на Триасе, столько маунты не упускают ни одной возможности, чтобы напасть на людей. Может, вы спутали маунта с дурнеем? Внешне они немного похожи, хотя дурней в десять-пятнадцать раз меньше. Или с диноптером?
– Диноптера мы повстречали тоже,- сказал Томах.- Но и он не причинил нам особого беспокойства.
– Тогда сдаюсь! - Момма развел руками.- Мир перевернулся.
– Я не уверяю, что мы твердо убеждены в реальности встреч,- произнес Богданов,- Может быть, это был сумасшедший маунт, может, вовсе и не он. Проверим. Мы, собственно, прибыли на Триас по другому поводу: ваши исследователи встретили "зеркала"…
Момма пренебрежительно сморщился:
– Ах, это… из-за такого пустячного дела? Простите, не понимаю.
– И не надо. Вы решаете свои задачи, мы свои. Кстати, я уполномочен разобраться в обстановке и принять соответствующие меры.
– Какие же?
– По обеспечению экспедиции необходимым оборудованием,- с иронией закончил Томах.
Момма тонко улыбнулся, он понял.
– Теперь следующее.- Богданов помолчал и очень мягко сказал: - Вы все же сообщите на корабль о положении дел. Там ждут связи.
В глазах начальника экспедиции мигнули колючие огоньки, он с минуту смотрел на небо Триаса, потом нехотя проговорил:
– Дай им минутную сводку, Влад.
Владриг, томившийся у двери, вышел.
– Так что же вы собираетесь предпринять? Учтите, машин лишних у меня нет, людей тоже. План исследований горит, и я не вправе остановить поисковые работы, даже если бы захотел.
– Постараемся не отвлекать вас от дела, единственная просьба - показать "зеркала". Без провожатого, конечно, не обойтись.
– Одного я вам дам - того молодого человека, что вас встретил, Владрига. Достаточно?
– Пока достаточно.- Богданов поднялся.- Вопрос: наша помощь в поиске пропавшей группы Шемисса не нужна?
Момма, нахмурив брови, тоже встал. Голос у него был сух и подчеркнуто бесстрастен.
– Уже проинформированы? Справимся сами, благодарю.
– Но мы ускорили бы поиск,- сказал Филипп с недоумением.Высвободили бы ваших товарищей для плановых работ. Опыт у нас в подобных делах, смею вас уверить, имеется немалый.
– Ничего, полдня-день не играют большой роли,- с оттенком нетерпения произнес начальник экспедиции. По всему было видно, что он не привык менять своих решений, даже если они были и не лучшими.
Богданов задержался у двери.
– Нам еще нужна связь со своей базой.
– Сколько?
Никита понял и посмотреть на Бруно. Тот поднял пятерню:
– Минуты четыре-пять.
– Четыре - куда ни шло. Крут, проводи.
Грузный заместитель начальника экспедиции, равнодушно прислушивающийся к разговору, молча направился к двери. Он наверняка не имел здесь права голоса и знал это. Как и Дарий, подумал Филипп. Привык, что все решает Момма. Ну и характерец у начальника экспедиции! С первого взгляда видно - властен и крут! Но, может быть, для начальника такого масштаба это хорошо?
В рубке связи было тихо. Кроме Владрига тут сидели двое инженеров-связистов, молодые, загорелые, чуть смущенные визитом ребята.
Владриг снял защиту над базой, и Бруно, быстро разобравшись в управлении, соединился с "Искателем" и продиктовал дежурным бортинженерам список необходимого снаряжения.
– Кроме того нужен киб-лингвастат,- добавил Богданов.Поищем интеллект у некоторых симпатичных тварей планеты.
– Что взять из машинного парка?
– Погрузите один "Мастифф", пинассы и другие летательные аппараты не понадобятся.
– Выполняем, ждите.
– Все,- обратился Богданов к хозяевам.- Включайте свою защиту.
– А когг? - напомнил Томах.
– Да,- спохватился Никита.- Бруно, колдуй связь со шлюпом.
Через полминуты откликнулся пилот. Лицо его, когда он увидел десантников, посветлело.
– Я уже начал беспокоиться. Что мне делать?
– Возвращайся.- Богданов показал рукой вверх.- На спейсере загрузишься и обратно сюда, аллюр три креста!
– Есть, аллюр три креста!
Пилот отключился.
– Подождем,- сказал Томах с улыбкой.- Посмотрим лагерь, если хозяева не возражают, поиграем в шахматы.
Хозяева не возражали. Эмблема отдела безопасности создавала вокруг, безопасников такой ореол, который молодые парни еще не могли переносить без душевного трепета.

Глава 11. ПРЕЛЕСТЬ НЕОЖИДАННОСТИ

После завтрака, напутствуемые полуироничным замечанием Моммы "соблюдать режим безопасности не ниже пункта "срам", десантники выгрузили из прибывшего с орбиты когга танк-лабораторию "Мастифф" и быстро загрузили кормовой отсек оборудованием для исследования "зеркальных перевертышей".
К этому времени маунты полностью сняли осаду лагеря, и защитную завесу, требующую громадных расходов энергии, выключили.
– Вы уж не обижайтесь,- извиняющимся тоном сказал провожавший их Зотов.- У начальника слишком много забот, да и ладится не все, сами видите. Так что войдите в положение. По пути вы наверняка столкнетесь с кем-нибудь из представителей местной фауны, и хотя танкам маунты не страшны - относительно, конечно,- лучше не подпускать их близко.
– Учтем,- сказал Богданов.- Спасибо. Вперед! - бросил он Томаху, надевшему эмкан управления.
Танк легко, без толчка, снялся с места.
Они проехали мимо поля космодрома, на котором трое сотрудников базы с помощью универсального корабельного погрузчика вытаскивали из ямы вдавленный в почву муляж когга; неподалеку торчал трехлапый, похожий на коленчатого металлического жирафа сторожевой автомат.
Лагерь базы располагался на ровном месте, занимая площадь чуть больше гектара. Со всех сторон он был окружен великаньим лесом, хотя Филипп обратил внимание, что в полосе двухсот метров от его границ не росло ни одно дерево.
– Вы что же, лес возле базы уничтожили? - спросил он.
– Сожгли,- отозвался Владриг, подумал и добавил.- Иначе нельзя: мимикрозавры.
Танк в это время, поднимая голубоватую пыль, проезжал под деревом. Станислав несколько замешкался, и Владриг предложил:
– Давайте поведу я, быстрее дойдем, дорога мне известна лучше.
Томах посмотрел на Никиту и передал управление провожатому.
– О мимикрозаврах мы наслышаны,- сказал он.- Хочется убедиться воочию.
Владриг уверенно нацепил эмкан,
– Увидите, не сомневайтесь, но не уверен, что это зрелище доставит вам удовольствие.
Филипп сидел слева от Богданова и справа от кресла водителя, созерцание чужой природы заставляло сердце сжиматься в ожидании каких-то необычных встреч, поэтому он не особенно прислушивался к разговорам в кабине.
Сначала они ехали вдоль цепи невысоких увалой, поросших все тем же лесом, создающим впечатление непроходимой чащи. Деревья напоминали земные мангры: короткий толстый ствол опирался на множество "ног" - ходульных корней, и пускал ввысь пучок точно таких же по форме "рук" - ветвей, так что если бы дерево можно было перевернуть, оно нисколько не изменило бы свой вид. Потом танк вывернул в речную долину и, пустив многохвостовую радугу за кормой, всплыл над гладью реки на поддерживающем поле. Кабину сразу перестало раскачивать и бросать с боку на бок.
Берега реки заросли густым лишайниковидным ковром, цветом напоминающим запекшуюся кровь, и среди этих толстых "подушек" и "колючих покрывал" Филипп заметил редкие оранжевые языки пламени. Лишь вглядевшись, понял, что это, скорее всего, тоже растения.
– Цветы? - спросил он, показывая на "огни".
– Спороносы,- повернув голову,, ответил Владриг.- Мы назвали их пламениками. Красивы только издали. То, что светится - язычок пламени,- на самом деле плесень со спорами, колонии микроорганизмов. Стоит "цветок" сорвать, как плесень бурно распадается с выделением непередаваемо гнусного запаха. Однажды наш биолог принес его в кают-компанию…
В этот момент дерево на холме, мимо которого они проезжали, вдруг выдрало свои корни из почвы и обрушило на танк тысячерукие ветви.
Владриг остановил машину, искоса поглядев на пассажиров. Те молчали. "Дерево" обхватило танк со всех сторон и стало трясти и раскачивать. Ствол его изменил цвет на фиолетовый и словно треснул щелью громадной пасти. По броне с визгом прошлись шипы и когти лап, потом пелуметровые зубы.
– Красавец! - нарушил молчание Томах.
Владриг включил защитное поле, и странное "дерево" шарахнулось от машины в воду, раздался шипящий скрежет - крик зверя.
– Вот вам и мимикрозавр,- со смешком сказал Владриг.- Вы так рвались его увидеть.
– Только не я,- буркнул Бруно.- Похоже, человек ему - на один зуб. Но вообще он довольно симпатичен.
"Симпатичный" зверь на глазах превратился в корявую фиолетовую торпеду и с плеском нырнул в глубину реки. В ответ на его скрежет, издалека, словно эхо, донесся пронзительный крик-клекот, от которого у всех заныли зубы.
– О, дьявол! - сказал Владриг, увеличивая скорость.- Если она нас учует!..
– Кто?
– Разве вам не говорили? Ребята назвали ее рок-птицей. Невелика, чуть больше орла, но кричит - только энергозавеса спасает.
– Ультразвук,- проворчал Бруно.
– И ультразвук, и целый набор противных обертонов. Если она заметит танк, работы не получится, придется уходить на базу.
– Отпугнуть, и дело с концом!
– Отпугнуть - значит убить. Никого и ничего птица-рок не боится. Если только ранить - через минуту тут будет светопреставление! Каким-то образом сотни этих исчадий ада узнают о происшествии, собираются в стаю, и тогда приходится или бежать сломя голову под защиту базы, или…
– Ну-ну?
– Или стрелять!
Владриг, подумал, вырвал танк из теснины реки и направил его в расщелину между стенами расколотого надвое непонятным катаклизмом холма. Однако вскоре раздался знакомый крик, и над танком мелькнул силуэт таинственной птицы.
– И-и-р-р-р-ра-з-з-зла-ш-ш-ш! - Словно визг раздираемого железа, скрип стекла и шипение выпускаемого пара.
Владриг резко затормозил.
– Попробуем ее сбить.
– Не надо,- тихо сказал Богданов.- Пусть кричит. Едем дальше. Далеко еще?
– Километров семь, но…
– Не обращайте внимания, потерпим. Станет невмоготу, пoпpoбуем отпугнуть, но это в крайнем случае.
Владриг пожал плечами и повиновался.
Сопровождаемые криками дьявольской птицы, от которых ныли зубы и сверлило в ушах, они направились в заросли леса, состоящего из странных толстых, изъеденных дырами и полых внутри деревьев. Светлоголубые у основания, деревья постепенно темнели с высотой и к вершинам, напоминавшим сжатые кулаки, становились черными. Пространство под ними было усеяно.черными сморщенными плодами с метровыми колючками.
– Каштаны! - хмыкнул Лихолетов.
– Точно,- не оборачиваясь, сказал Владриг.- Мы их так и назвали: каштаны Триаса.
Над танком снова пролетала птица-рок, заставив людей замолчать. Впереди открылась гладкая черная площадка, машина с ходу вылетела на ее середину, дернулась и… стала тонуть.
Владриг выругался сквозь зубы, подключил поле поддержки, танк с трудом выполз на край вязкой трясины.
– Асфальт,- пояснил провожатый в ответ на взгляды десантников.- Таких асфальтовых трубок в этом районе много. Район термально активен, иногда трубки выбиваются метановым паром под давлением и получаются асфальтовые озера или "стадионы".
Через полчаса выехали на обширную лысую поверхность, на которой кое-где торчали гибкие хлысты какого-то растения. Возле громад знакомых "мангров" Владриг остановил танк.
Богданов шевельнулся в кресле.
– Приехали?
– Приехать-то приехали, только почему-то не видно "зеркал".
– А разве здесь не работают ваши группы? - осведомился Томах.
– Конечно, нет. Это место старой базы, мы переехали отсюда неделю назад. Одно "зеркало" было врезано в ствол лабиринтопода,- Владриг показал на самое большое полое дерево,а второе было мерцающим, то есть то появлялось на пустом месте, то исчезало. А сейчас - ничего…
– Завел, Иван Сусанин! И мы хороши: надо было сразу спросить, куда едем, только время потеряли.
– Но они были, честное слово! - Владриг порозовел под взглядами.
– Мы верим,- вздохнул Богданов.- Но дело в том, что "зеркала" появляются только там, где есть люди. Вы ушли отсюда, исчезли и они. Теперь "зеркала" наверняка появились возле базы, на новом месте, просто вы их там не искали. Придется возвращаться. А где работают ваши группы?
– В разных местах. На нашем материке работают три: биологическая и две планетологических. На плато Нежданного Спокойствия потерялись как раз биологи. А на другом материке четыре группы: атмосферники, океанологи, биологи и планетоморфологи. Все группы автономны, базируются на "Мастиффах", имеют передвижные реакторы и инструментальные бункера. До ближайшей около семидесяти километров.
Богданов кивнул.
Танк развернулся и углубился в лес, пускаясь в обратную дорогу.
Через полтора часа вернулись к базе, объехали ее по периметру и обнаружили два "зеркала". Одно пряталось на мощном стволе полого лабиринтопода, второе расположилось на противоположном конце пустыря, в перистом кустарнике.
Момма только хмыкнул, выслушав сообщение, а его заместитель Зотов равнодушно порадовался случившемуся: вблизи лагеря работать было несравненно удобнее и безопаснее, чем вдали от него.
Десантники выгрузили аппаратуру и приступили к исследованию "зеркальных перевертышей", разделившись на две группы.
К вечеру первого дня стало известно, что "зеркала" ничем не отличаются от своих предшественников на Шемали, вплоть до палиндром-эффекта. ТФ-трассеры дважды фиксировали эхо волновых передач: "зеркала" исправно передавали накопленную информацию неведомому Наблюдателю. Однако определить направление передач не удалось, не помогли ни разработанные специалистами техсектора методы ТФ-пеленгации, ни сверхчувствительные датчики направления.
Филипп работал в паре с Бруно на трассерах: оба одинаково хорошо разбирались в ТФ-аппаратуре, знали все ее сильные и слабые стороны. Остальные эксперты техсектора под началом Романенко занимались изучением физических свойств "зеркальных перевертышей", спектральным распределением излучений и плотностей полей вблизи этих объектов, и анализом свойств предметов, пропущенных через "зеркала". Спокойная сдержанность безопасников, очевидно, понравилась Владригу, и он выбирал время помочь новым товарищам "и словом, и делом".
За все время работы вблизи базы не появился ни один маунт, только однажды выполз мимикрозавр, но тут же уковылял в чащу, словно устыдившись своего грозного вида.
– Странное затишье,- признался Владриг Томаху.- Будто вымерло все кругом. Обычно мы не можем даже спокойно выйти из дома, как появляются маунты, или диноптеры, или те и другие разом. А тут целый день возимся почти без защиты, и никого!
– Им стало скучно,- пошутил Станислав, охранявший "тылы" групп на "Мастиффе".
– Нет, действительно что-то странное. Во время нашей поездки тоже было тихо, даже птица-рок не проявила всех своих качеств. Не готовится ли новая волна нападений?
Богданов оторвался от работы и посмотрел на лиловатое небо с кляксами облаков.
– Да,- согласился он.- Странно. Если не сказать иначе.
А спустя несколько минут из леса выпрыгнул маунт, будто подслушав разговор. Взвыла сирена сторожевого автомата.
– Все в танк! - закричал Владриг, хватаясь за "универсал".
До зоны, охраняемой энергозавесой, было всего около двухсот пятидесяти метров, но никто из десантников не тронулся с места, видя, что Богданов не торопится убегать.
– Спокойно, ребята, я вас прикрою,- сказал из танка Томах.- Только подойдите друг к другу поближе.
Работавшие, побросав приборы, сдвинулись тесней. Владриг попятился к ним, выставив короткий ствол пистолета навстречу маунту.
Теперь Филипп мог рассмотреть необычное животное более подробно, чем во время первой встречи. Тело маунта не имело определенной формы, больше всего оно походило на многогорбый, складчатый наплыв лавы высотой около полусотни метров и длиной больше двухсот. Головы у него тоже не было, впереди по ходу движения туловища торчал округлый бугор с двумя пятнами, напоминающими косые треугольники, более светлые, чем все остальное фиолетово-черное тело животного.
Складки на "груди" маунта сократились, и он почти бесшумно, только дрогнула почва, передвинулся вплотную к замершей группе людей. Филипп не ощущал страха, несмотря на нависшую над ними многометровую махину величиной с двадцатиэтажное здание, только любое виденное им существо, и размах природы, сотворившей это чудо света, потрясал.
С минуту длилось томительное равновесие: обе стороны с интересом разглядывали друг друга, хотя определить - где у маунта глаза, было невозможно, разве что светлые трехметровые треугольники на лобовом вздутии? Потом со стороны базы донесся сигнал, и из дверей ангара выкатилась платформа с хищным силуэтом плазменного разрядника. Управлялась она, очевидно, дистанционно.
– Не стрелять! - яростным шепотом сказал Богданов.- Не сметь стрелять!
Но его то ли не услышали, то ли не поняли. Платформа выкатилась на поле космодрома, с решетчатого кожуха разрядника сорвалась неяркая голубая молния и вонзилась в бок маунта. Животное всколыхнулось всеми своими складками и наростами, стремительно развернулось в высоту, как бы "встав на ноги", так что люди увидели его брюхо со множеством отверстий, и бросилось в лес, по пути задев танк Томаха.
С платформы плюнуло вслед громадным языком прозрачносинего пламени, в лесу ухнуло, и всех накрыла волна грохота, словно где-то рушились скалы. Грохот удалился и стих.
– Повезло! - с облегчением сказал Владриг, пряча "универсал".
– А что там загрохотало? - пробормотал Бруно.- Маунт столкнулся со скалой?
– Нет, это его крик.
Десантники переглянулись. С другой стороны поляны к ним бежали Романенко и члены его группы.
– Кто командовал стрельбой? - медленно проговорил Богданов.
Все разговоры смолкли,
– Я, конечно,- раздался в наушниках голос Моммы.- Надо же было его отогнать. Только плазмопушки они и боятся, в следующий раз берите ее с собой сами.
– Вы слышали крик? - сердито спросил Лихолетов.
– Слышал.- В голосе начальника экспедиции прозвучало удивление.- Ну и что?
– Ничего особенного, но нет крика без боли! Понимаете?
Богданов предупреждающе сжал локоть врача, и тот умолк. Момма не отвечал. Филипп представил его жесткое усмехающееся лицо и поморщился: начальника экспедиции мало трогали эмоции окружающих.
– Слава,- сказал тихо Богданов, перейдя на другую волну.Возьми Януша и Романенко и пройдись с ними по маршруту до ближайшей остановки планетологов, поищи "зеркала", поговори с разведчиками. Связь будем держать на этой же волне через каждые два часа. В конфликты с живностью не вступать, оборона в случае нужды - пассивная.
– Есть,- лаконично отозвался Томах.
– Куда это они? - спросил Владриг, провожая глазами танк.- Опасно же!
Никто ему не ответил.
Вечером к исходу третьих суток пребывания на планете группа безопасников собралась в кают-компании базы, негромко делясь впечатлениями прошедшего дня. Томах с Микульским и Романенко вернулись поздно, их каждодневные таинственные отлучки интересовали многих, но по лицам невозможно было судить о результатах рейдов, а спрашивать, куда они ездят, у десантников было не принято. В этот вечер они имели короткий разговор с Богдановым, после чего уселись в уголке рядом с Филиппом, рассеянно прислушиваясь к голосам товарищей.
– Как там дела с пропавшей группой? - спросил Томах Филиппа, вырабатывающего привычку к немногословию.
– Нашлась перед вашим приездом. Их завалило в одной из пещер, с трудом пробились на поверхность.
– Нашли кого-нибудь?
– Новый вид животных, нечто вроде двулапых кротов.
– Нападений не было?
– Не интересовался.
Станислав расслабленно шевельнул рукой.
– Напрасно. Если бы интересовался, набрел бы на интересный парадокс.
В помещение, широко шагая, вошел прямой, холодно-официальный Момма. Остановившись возле Богданова, сдерживаясь, сказал:
– Кто вам дал право снимать энергозавесу вокруг базы ночью?
В кают-компании установилась тишина.
Богданов с недоумением посмотрел на начальника экспедиции.
– Разве я вс не предупредил? Простите, я, кажется, о своем решении сообщил Зотову. По-моему, нет смысла постоянно включать защиту в ночное время. Над базой завешен аэросторож, он подаст сигнал тревоги, если появится опасность. К тому же выяснились некоторые любопытные обстоятельства, мне необходимо было их проверить.
– Меня не интересуют обстоятельства, не относящиеся к компетенции начальника экспедиции. За безопасность экспедиции отвечаю я, и ваши аргументы…- Момма поискал слово,.не нашел и закончил: - Впредь попрошу решения, направленные на изменение статуса базы или внутреннего распорядка, согласовывать со мной.
Богданов молча вынул из кармана куртки оранжевый прямоугольник.
– Посмотрите, это мой сертификат официала УАСС, там написано, что я могу, а что нет.
Момма поиграл желваками, метнул холодное пламя взгляда на лица насторожившихся десантников и работников экспедиции, делавших вид, что они заняты обсуждением насущных проблем.
– Ваши полномочия не могут распространяться на организацию работы экспедиций Даль-разведки. Здесь командую я, и только я имеют право отменять собственные распоряжения.
– Сбавьте свой тон. Я вас предупреждал, что мы будем экспериментировать, искать новые способы охраны базы, но вы пропустили мои слова мимо ушей. Ваши распоряжения я не отменял, защита выключалась по ночам в порядке, предусмотренном первоначальной программой, и ничего за это время не случилось. А единоначалие руководителя экспедиции распространяется до известных пределов. Я не был готов к сегодняшнему разговору, но, коль уж вы начали, слушайте. Право выносить решения, направленные, кстати, не только на соблюдение режима работы и необходимой степени безопасности, но и на выполнение норм экоэтики, имеют и ваши заместители. Почему же ни одно из требований заместителя по экоэтике Дария не только не записано в журнал распоряжений, но и вообще не выполняется? Почему Дарий, место которого здесь, на поверхности планеты, находится на борту корабля? И наконец, последнее: почему вами поощряется конфликтная ситуация экспедиции с животным миром Триаса?
Момма сжал губы так, что они превратились в линию.
– Так! Отвечаю по порядку. Первое, требования моего заместителя по экоэтике полностью расходятся с действительностью, отражаются на графике работ и поэтому, естественно, не выполняются. Второе: Дарий, находясь на базе, бесполезен как специалист. Говоря прямо, он нам попросту мешает… всем. И третье: конфликтная ситуация с фауной Триаса создана не нами. Мы вынуждены защищаться, и только. Вы удовлетворены ответами?
Богданов медленно покачал головой, глядя на Момму с неопределенным сожалением.
– У меня есть еще вопросы. Как вы думаете, почему на нас, я имею в виду прибывший отряд, за трое суток не было совершено ни одного нападения?
Момма пожал плечами.
– Случайность. Причем счастливая случайность.
– Хорошо, пусть будет случайность. Тогда почему на базу тоже до сих пор нет нападения? Я ведь снял защиту двое суток назад.
– Я не ксенобиолог. В психологии и инстинктах маунтов пусть разбираются специалисты. К чему вы клоните?
– Правильно, специалисты,- согласился Богданов.- А главный специалист в этом вопросе, кстати, Дарий. Слушать его, однако, вы не стали, как не послушали молодых биологов из группы Шемисса, предложивших провести эксперимент - прекратить стрельбу и посмотреть, что из этого выйдет. Ну как же, это ведь могло повлиять на план, утвержденный за сто световых лет на Земле. Но вот еще задачка: мой заместитель Станислав Томах трое суток провел вдали от базы, встретил стадо маунтов и целую "рощу" микрозавров, выходил к ним в скафандре, и, заметьте, без оружия. И что бы вы думали?
Момма скривил губы.
– Они, конечно, не напали, так? Хорош эксперимент! Но, помоему, исключения только подтверждают правила.
Богданов оставался самим собой, словно не замечал колкости и резкости высказываний Моммы.
– У биофизиков есть такие понятия: излучение страха, излучение зла и так далее. Каждый человек излучает целый набор биоволн, в том числе и указанные волны страха и зла, а также и противоположные им волны доверия и дружелюбия. Оказывается, маунты остро реагируют на эти излучения, чувствуют их.
Богданов заметил, что его слушают все, и слегка повысил голос:
– Говорю это не для красивого аргумента в споре. Эти данные добыты вашими же товарищами из групп Шемисса и Старикова, только и к ним никто не прислушивался, не анализировал факты. Экспертам десанта пришлось потрудиться, чтобы успеть проверить всю накопленную информацию и уловить связь между излучением наших с вами мозгов и поведением маунтов.
– Видимо, ваши эксперты одинаково компетентны во всех вопросах физики и биологии,- заметил Крут Зотов из-за спин товарищей. При этом он посмотрел на Момму, и Филипп понял значение этого беглого взгляда: Зотов перестраховывался. Ему предстояло еще долго работать с командиров в одной упряжке, и рисковать он не хотел.
– Да, эксперты технического центра УАСС профессионалы не только по отысканию ошибок в технических системах,- сухо отрезал Богданов.
– И все же я не понял.- Момма отвел глаза.- Вы нашли способ избавиться от нападений маунтов?
Томах, так и не вставший со своего места, покачал головой. Филипп успел заметить на его лице тень сожаления, как и у Богданова. Мыслили и оценивали людей они одинаково.
– Вы не догадываетесь? Когда прекратились нападения маунтов на базу?
– Вы же знаете, перед вашим прилетом.
– Очень хорошо. А ваш резерв, все восемь человек, когда покинули базу в поисках группы Шемисса?
Момма задумался, былая уверенность покинула его каменные черты.
– Тоже перед нашим приходом. Но на этот отряд при переходе на плато Нежданного Спокойствия было совершено пять нападений маунтов и мимикрозавров, а на базу ни одного! Легко подсчитать - и мы подсчитали,- что тот поток излучения отрицательных эмоций, который исходил от всех находящихся в лагере девяти человек, недостаточен для того, чтобы пробить энергозавесу, отсюда и умиротворение маунтов. Эти ползающие горы чудовищно чувствительны ко всем биополям, в чем состоит их основное оружие в борьбе за существование: чтобы прокормить себя, они должны чуять добычу задолго до того, как добыча учует их, замаскироваться-то им, как мимикрозаврам, нет никакой возможности. Вероятно, они относятся к вымирающему классу, да так оно и есть, потому что, по данным биологов, на планете обнаружено всего одиннадцать стад маунтов, из них семь - на вашем материке, и в каждом стаде всего по два десятка особей. Двести двадцать маунтов на всю планету! А вы ведете с ними настоящую войну! "Охотники на бизонов"…
Богданов замолчал, молчали и все остальные.
– Вы можете спросить: почему же маунты не напали на нашу группу, когда мы только-только приземлились? Ответ прост: мы не излучали в диапазоне страха и зла! И не излучаем до сих пор, поэтому и на базу прекратились нападения, несмотря на выключенную защиту. А чувство, или, если хотите, инстинкт, заставивший маунтов обратить внимание на человека, не что иное, как любопытство! Да-да, любопытство! А вы с первого своего шага приняли его за проявление агрессивности, палите из всех стволов по существам, которые по интеллекту в родстве с нашими дельфинами.
"Чепуха!" - говорил взгляд Моммы, но вслух он этого не сказал.
– Ловко! - кряхтя, снова вмешался Крут Зотов.- Ловко вы подвели платформу под идеи Дария! Однако, позволю себе усомниться в некоторых ваших выводах. Очень уже быстро у вас получается: пришел, увидел, победил! Фактического-то материала у вас почти нет? Я имею в виду обработанного материала, а не тех фантазий, которыми снабдили вас наши мальчики. А какие утверждения, что начальник…
– Не надо, Круг,- поморщился Момма, и Зотов сразу замолчал.
– Я думаю, вы поняли,- тихо сказал Богданов.- Действительно, фактов у нас мало, но поэтому-то и надо все проверить, а не переть вперед а ля йови. Правда, я не сказал о главном доказательстве,- он помедлил.- Судя "по ситуации на Триасе, "зеркала", к которым вы поразительно равнодушны, появляются именно в тех местах, где человек вольно или невольно начинает вести себя… не как человек, где он переступает грань дозволенного, четко определенную нормами экоэтики. Вдумайтесь в это слово: экоэтика! Глобальная ответственность человека за все, что живет! А вы - плазменные пушки, "универсалы"… лазеры!
В кают-компании разлилось тяжелое молчание, прерываемое тонкими писками пульта возле незрячей стены виома.
– Маунты! - доложил вдруг кто-то из дежурных наблюдателей.- Три с юго-востока.
Момма сделал шаг к пульту, но посмотрел на Богданова и остановился.
– Включить защиту? - обернулся от пульта Владриг.
Богданов молчал.
– Нет,- поколебавшись, сказал начальник экспедиции.Будьте наготове, если они полезут за черту безопасности.
– Мы завтра уходим,- сказал Богданов, подзывая Томаха.Слава, твое мнение?
Остальные поняли, что разговор вошел в русло конфиденциальности, задвигались, заговорили о своем, разбившись на группки.
– Мое мнение - отстранить Исиро Момму от руководства экспедицией,- жестко сказал Станислав.- За несоблюдение второго параграфа должностной инструкции о руководстве экспедиционными отрядами Даль-разведки, а также за игнорирование норм экоэтики в планетарном масштабе.
Богданов пристально наблюдал за Моммой. Тот дрогнул ноздрями, губы сжались, словно перекусывая готовые вырваться слова.
– Согласен,- сказал наконец Никита.- Однако отстранять от руководства экспедицией я вас не буду. Пока. Только теперь все требования Дария будут выполняться так же, как и ваши собственные, а сам он должен находиться здесь. Согласны?
– А что мне остается? - сердито сказал Момма. Он не был способен признаваться в поражении, и, хотя требовательность его была однобока и граничила с жестокостью, руководить он умел. "Что ж,- подумал Томах,- не верится, что столь прямолинейный в стремлении доверять только своему опыту, считать свое мнение единственно верным человек вдруг "исправится", но может быть, он хотя бы способен идти на компромиссы?"
"Мы достаточно легко проникаем в космос,- думал Филипп,технически просто. Вот только решить, как вести себя там, далеко от Земли, в глубинах пространства, непросто. Вернее, решить-то, наверне, легко, а претворять решения в жизнь"…
– Так что же такое ваши "зеркальные перевертыши"? - осторожно спросил Момма у Богданова, когда все разошлись на отдых и кают-компания опустела.
– Видеопередатчики с палиндром-эффектом,- ответил тот, глядя на багровое зарево заката, расчерченное в косую линейку стрелами облаков.- Кто-то через них наблюдает за нами. А, может быть, "зеркала" просто нечто вроде указательных знаков: "Осторожно! По газонам ходить воспрещается!" Или так: "Капризным детям вход воспрещен!"
Момма хмыкнул.
– Не слишком ли вы упрощаете? К чему тогда им палиндромэффекты? Задержка предметов во времени и выдача в повернутом положении? Мне кажется, причина появления "зеркал" намного сложней, чем вам представляется.
– Это нас и тревожит.
Из черной стены леса бесшумно выпрыгнула нелепая масса маунта, и впервые за месяцы пребывания экспедиция на поверхности Триаса в кают-компании не прозвучал сигнал тревоги.
Утром следующего дня, начавшегося угрюмым серым туманом, Богданов первым рейсом отправил на спейсер ненужную больше технику, затем группу экспертов во главе с Бруно; третьим рейсом отправлялись последние десантники: Богданов, Томах и Филипп, мрачно-неудовлетворенный тем, что его помощь никому не понадобилась.
Ни один из "зеркальных перевертышей" захватить с собой не удалось: наутро их просто не стало - свое дело они сделали.
Провожал десантников Владриг, смущенный непривычностью ситуации и неумением прощаться.
– Извините, коли что не так… Ребята передают вам привет и пожелание чистого пространства.
– Спасибо, взаимно,- поблагодарил Богданов, пожимая ему руку.- Только не выставляйте напоказ свое бесстрашие при встрече с маунтами. Не всегда ведь животное поступают так, как нам хочется, осторожность в контактах подобного рода не помешает.
Десантники помахали руками работающим на космодроме инженерам экспедиции и скрылись в когте.
– Ну и тип этот Исиро Момма! - проговорил Филипп, когда они расселись в рубке.
– Полегче, полегче,- вполголоса заметил Богданов.- Все же он вдвое старше любого из нас. Любить его необязательно, но то, что он опытен и решителен, заметно.
– Его же боятся. Откуда браться уважению и любви?
– А что? Мне он нравится,- заявил Томах, вызвав беглую улыбку на губах Никиты.- Серьезный, знающий, целеустремленный, немного жестковат, правда, в отношениях с подчиненными…
– Грубоват, а не жестковат,- возразил Филипп.
– В меру, в меру, дружок, кто из нас не бывает груб в иные моменты? Плохо, конечно, когда эта черта превращается в норму поведения, но, по-моему, Момма просто уверен в непогрешимости, правильности и логичности своих поступков.
– Чересчур уверен, на грани культа.- Богданов сам сел в кресло пилота.- Однако, думаю, наше решение заставит пересмотреть шкалу личных ценностей ориентации.
– А если нет?
– Тем хуже для него. У Дария большие полномочия, просто он не привык требовать от других выполнения тех правил, выполнение которых сам считает само собой разумеющимся. Это, кстати, большой минус ему как руководителю. А с Моммой… в случае продолжения практики фауноцида Даль-разведка сменит руководителя экспедиции. Ну, поехали?
Когг ярко-голубой стрелой вонзился в низко нависшую иссиняфиолетовую пелену облаков. Внизу осталось серое море тумана и грязно-зеленые острова великаньего леса. А затем впереди показался летящий навстречу аппарат, как две капли воды похожий на когг десантников, и, как ни старался Богданов отвернуть не смог. Когг на всей скорости воткнулся в… громадное зеркало! Тьма хлынула в рубку, погасив сознание пилотов, как вода - тлеющие угли костра…
Филипп поднял гудящую голову и в первую очередь осмотрелся, пытаясь сориентироваться и определить, что ему угрожает. К его удивлению, рубка оказалась абсолютно целой, а не разбитой вдребезги, если принять во внимание потрясший их удар. Пульт попрежнему играл спокойной желто-зеленой гаммой индикаторных огней, а в обзорном виоме разворачивалась в плоскость близкая планета.
– Ничего не понимаю! - подал голос Томах.- Голова гудит, будто меня здорово ушибли обо что-то твердое. И не одни раз…
– Мы падаем,- показал на виом Филипп.
Станислав повернулся к молчавшему Богданову.
– Ты жив? Куда мы там падаем?
– Не знаю,- ровным голосом отозвался Никита..
– Как это - не знаю? Включай двигатель и дуй подальше от этого неуютного Триаса! Мне показалось, что мы столкнулись с чьим-то коггом. И в результате у меня от толчка случилось какое-то минутное отключение.
– Во-первых, мы столкнулись с "зеркалом", во-вторых, со времени "толчка" прошло полтора часа, по зависимому времени, конечно, а в-третьих, мы не над Триасом.
– Станислав и Филипп переглянулись, потом одновременно стали разглядывать приближающуюся поверхность планеты.
– Да, это не Триас, - сказал Томах наконец. - Где это мы, мужики?
Богданов мельком посмотрел на него и снял с головы эмкан.
– Спроси что-нибудь полегче. Я знаю только, что когг на всей Свиристи "провалился" в "зеркальный перевертыш", отсюда удар и потеря сознания. А вышли мы из "зеркала" уже здесь, и теперь нас ведут на силовом поводке. Двигательная установка не включается, можете попробовать.
По рубке поползла настороженная тишина. Трое молча смотрели на мозаичное поле планеты, составленное из разноцветных, удивительно ровных квадратов. Каждый квадрат занимал площадь не менее десяти тысяч квадратных километров и с высоты напоминал обработанное поле. Однако в окне дальновидения одно из таких "полей" распалось на холмы и долины, горные страны и равнины, окутанные странным волокнистым туманом, и Филипп перестал подбирать аналоги к удивительной картине.
Когг ускорил движение, провалится вниз сразу на несколько десятков километров. Пол и потолок временно поменялись местами, потом последовал двойной рывок, и когг прочно утвердился на дне странного четырехгранного колодца с разноцветными стенами, уходящими вверх на неведомую высоту. Ошеломленные безопасники, готовые тем не менее к действию - автоматическое проявление специфики спасательской работы, въевшейся в душу и кровь,- смотрели на туманные стенки "колодца", пропускающие ровно столько света, чтобы не напрягать, зрение. Дно "колодца" имело густой черный цвет, так что казалось - его нет совсем.
– Ирония судьбы,- нарушил молчание Томах.- Случись это с кем-нибудь другим - не поверил бы!
– Ирония судьбы - это нечто вроде слепого невидимки,возразил Богданов.- К нашему случаю сие определение не подходит, уж очень явно вмешательство какого-то заинтересованного фактора.
Станислав с минуту раздумывал, потом вдруг что-то вспомнил:
– А ну-ка проверь, двигатель все еще не включается?
Богданов посмотрел на него с удивлением, надел эмкан и через несколько секунд снял.
– Странно, команды проходят! Можем стартовать хоть сейчас.
– В этом все дело. Ты прав, нас "похитили" с определенной целью, посадили здесь специально и ждут, что мы поступим как разумные существа.
– Не мудри.
– Ну, то есть бегство - не критерий разумности в нашем положении. Давайте выйдем, осмотримся, взлететь мы всегда успеем, раз нам оставили эту возможность. Любопытно все же, куда нас занесло.
Спустя несколько минут, уточнив характеристики атмосферы неизвестной планеты и надев легкие "прогулочные" скафандры, они ступили на черное, как свежий асфальт, дно "колодца".
Филипп топнул ногой: черное вещество пружинило и поглощало звук. Отойдя от когга на несколько шагов, он огляделся. Дно "колодца" было квадратным со стороной метров сто двадцать. Стены его казались стеклянными и в то же время зыбкими, колышущимися: одна из них была зеленоватой, вторая - тоже зеленой, но гораздо более яркой, третья - фиолетовой, четвертая - белой.
Филипп коснулся рукой в перчатке зеленоватой стены. Рука свободно прошла сквозь зеленое нечто, исчезая, как в слое тумана, а он почувствовал тепло и выдернул руку.
– Что там? - подошел Богданов.
– Туман… никакого сопротивления… только руке стало тепло.
Никита осторожно повторил эксперимент: рука по локоть вошла в струящуюся зелень стены, пропав из поля зрения.
– И правда, тепло… Вероятно, какое-то физическое поле. Интересно, а другие стены?
Другие стены реагировали на прикосновение точно так же: видимое нечто не препятствовало проникновению в него твердых предметов, но давало о себе знать чувством возникающего тепла.
Побродив по черной площадке, десантники собрались у надежной башни десантного шлюпа.
– Стоит рискнуть проникнуть сквозь одну из стен,- сказал Томах, посмотрев на часы.- По-моему, вещество или поле - из чего она там состоит - безвредно. В глубине души убежден, что все происходящее с нами запрограммировано и контролируется Наблюдателем, иначе наше приключение не имеет смысла. Он решил либо испытать нас, что требует доказательств, либо что-то показать. Отсюда вывод: мы должны быть или сообразительнее, или…
– Ого,- усмехнулся Богданов,- каскад гипотез! Ну, и второе твое "или"?
– Или решительнее. Второе "или" может оказаться верным. Уж в том, что мы часто гораздо более решительны, чем сообразительны, Наблюдатель должен был убедиться.
Филипп привык к тому, как Станислав, внешне грубовато, резко и небрежно утверждал свою точку зрения. Впрочем, Богданов тоже к этому привык.
– Может быть, может быть,- рассеянно заметил он.
– Но почему стены разного цвета?
– Да потому, что выходят очевидно в разные квадраты "мозаики". Помните, какой выглядела планета с орбиты? Нас посадили на стыке нескольких таких квадратов, и этот колодец, наверное, своеобразный тамбур.
– Логично,- кивнул Томах.
– Вопрос: что же нас, собственно, ждет там, за стенами? - продолжал Никита, словно разговаривая сам с собой.
Томах снова отметил время.
– Мы топчемся без толку уже полчаса. Что касается твоего вопроса, то у меня нет особого желания окунаться в неизвестность. Предчувствие совершенно дурацкое; будто нас ждут неприятные сюрпризы. Но ведь делать что-то надо…
– А вдруг наоборот - нас ждет контакт с Наблюдателем?
Станислав неопределенно пожал плечами.
– Не уверен, что контакт будет приятным. К тому же способ доставки нас сюда излишне претенциозен, Наблюдатель давно мог бы установить контакт с нами менее экстравагантным способом. Если бы хотел.
– Хорошо.- Богданов выпрямился и оглядел спутников.- На всякий случай переоденем эти костюмчики на что-нибудь помощней и - на разведку. Вы правы, надо действовать, раз путем размышлений нельзя решить подсунутую задачу.
Через четверть часа, экипированные так, будто им предстояло выдержать осаду десятка природных катаклизмов сразу, безопасники опробовали автоматику скафандров и сошли по трапу на черное дно "тамбура".
– В какую сторону подадимся? - спросил Томах, похожий на угловатую каменную глыбу, впрочем, все они сейчас ничем не отличались друг от друга - остроконечные, непрозрачные внешне, конусы шлемов и горбы генераторов поля на спинах делали их уродами, вернее, выходцами из "иных измерений".
– Может быть, сюда? - Богданов, показал на белую стену.
– Давайте жребий,- предложил Томах.
– Да что вы, в самом деле! - взбунтовался Филипп.- Все равно придется все стены проверить. Еще неизвестно, попадем ли мы куда-нибудь. Меня лично тянет в эту сторону.- Он ткнул пальцем в фиолетовую стену, самую темную из всех.
– Логично! - с восхищением сказал Томах.
Богданов засмеялся. Подошли к стене.
– Можно я первым? - быстро спросил Филипп и, не дожидаясь ответа, шагнул в зыбкую пелену.
По всему телу прошла волна тепла, будто он окунулся в теплую воду. Подождав неприятных ощущений - их не было,- он высунул голову назад, что явилось неожиданностью для оставшихся, и сказал:
– Все нормально, иду дальше.
Затем снова залез в стену и очутился в странном сумеречном мире: перед ним простиралась черная равнина с разбросанными кое-где по ней белыми, как снег, глыбами. Над равниной нависало угрюмое фиолетовое небо с тремя яркими синими звездами, лучи которых высекали в глыбах ослепительные голубые искры. К горизонту уходили какие-то темные массивы, не то горы, не то лес - света трех звезд не хватало, чтобы рассмотреть все более подробно. И еще: здесь мелко-мелко тряслась почва и откуда-то доносился глухой рокот, словно за горизонтом грохотал вулкан. Кроме того, сила тяжести в этом мире превышала земную почти в два раза, пришлось включить генератор поля, снявший с тела пресс силы тяжести.
Филипп огляделся и присвистнул. Сзади него простиралась та же мрачная равнина, никакой стены не было.
Рядом возникла чья-то фигура и изрекла голосом Богданова:
– В следующий раз высеку за самодеятельность!
Томах появился, как чертик из коробки:
– Что-то тяжеловато здесь, братцы.
Богданов сделал два шага вперед и оглянулся.
– Ага. Я было начал сомневаться.
Томах встал рядом, посмотрел на то место, где стоял раньше, и хмыкнул. Филипп с любопытством оглянулся и увидел висящее в воздухе тонкое светящееся кольцо.
– Выход,- сказал Богданов, прошел к кольцу, шагнул в него и исчез. Через несколько секунд появился снова.- Порядок.
Томах осмотрелся.
– Жутковатое место, вы не находите?
Равнина уходила за горизонт, мрачная, выжженная, усыпанная не то сажей, не то пеплом, не то черным песком, и лишь белые глыбы, похожие на ледяные айсберги, играющие в гранях холодным огнем, да три колющих глаза звезды вносили некоторое разнообразие в необычно монотонный пейзаж.
– Похоже на Шемали,- произнес Филипп.- Там тоже все черное и угрюмое.
– Все да не все,- возразил Богданов.- Цветовая гамма не та, слишком напоминает потухший ад. Так и кажется, что здесь недавно все горело.
– Не знаю, потухший ли, мой термо показывает температуру почти плюс двести сорок по Цельсию.
– Тогда те глыбы - не лед и не снег.
Помолчали, чувствуя себя неуютно.
– Не нравится мне этот ландшафт,- пробормотал Томах.- Не знаю почему, но не нравится.
У Филиппа тоже появилось какое-то гнетущее чувство тревоги. В воздухе "пахло" угрозой, но эта угроза не была обращена к ним, она была давняя, застарелая и пропитала все вокруг так основательно, что невозможно было сомневаться в неблагополучии странного "потухшего ада".
Вдруг что-то изменилось. Филипп не сразу понял, что просто прекратилась дрожь почвы и умолк далекий глухой рокот, единственный звук, будоражащий воздух не то ночи, не то дня.
– Не забудьте о записи,- предупредил Богданов, поправляя на плече зрачок видеокамеры.- И запомните, куда надо бежать в случае осложнений.
– Думаешь, придется бежать?
– Не знаю. Давайте пройдемся немного, до первого "айсберга", что ли, и вернемся.
Рассредоточившись так, чтобы видеть друг друга и в то же время наблюдать за обстановкой, они двинулись по скрипящей под сапогами "саже" к одной из сияющих белых глыб величиной с небольшое десятков метров и в длину около сотни, самый маленький не превышал роста человека.
Не успели пройти и сотни шагов, как вдруг из-за горизонта взметнулась дугой длинная искра и вспыхнула над равниной ослепительным клубком голубоватого пламени. Все предметы на равнине выступили четко и рельефно, протянув угольно-черные тени. Лишь неясные темные массы так и остались неразличимыми, словно застывшие бурые клубы дыма.
Из-за горизонта вынеслась еще одна звезда, затем еще одна. И в тот же момент из дымоподобных громад выпрыгнули стремительные ручьи жидкого пламени и потекли, причудливо извиваясь, к белым айсбергам.
По нервам людей ударило болезненно и сильно.
Филипп увеличил напряженность защитного поля, стало легче, но в довершение ко всему ему показалось, что он слышит чей-то долгий, тонкий, мучитильный крик, чей-то призыв о помощи, хотя рядом не было никого, кто мог бы так кричать.
Ручьи преодолели расстояние до белых глыб, и те внезапно зашевелились, стали растрескиваться, окутались бурным белым паром… "Крик" захлебнулся, перешел в хрипящее булькание - все это на уровне мысленного приема - и пропал.
Сквозь пар, окутавший ближайший "айсберг", люди увидели золотистый факел огня, осветивший какую-то сложную многогранную фигуру, нечто, вроде груды кристаллов, затем раздался глухой взрыв, и все скрылось в густом фонтанирующем пару…
Словно сделав свое дело, играющие холодным ртутным блеском "ручьи" возвращались обратно, укорачивались, уходили в пухлие нечеткие массивы другого "дымы", бурого. Исчезли. Световые "бомбы" в небе погасли, и стало почти темно. По всей равнине вместо белых "айсбергов" некоторое время светились странные алые холмики, похожие на кучи углей, но и они потухли. Равниной завладела тьма.
Из-за горизонта донесся знакомый рокот, и снова затряслась почва.
– Вот и весь концерт,- пробормотал Томах.
– Пошли назад,- скомандовал Богданов.- Иначе мы рискуем стать мишенями вместо этих "кусков льда".
Словно в ответ на его слова из густой клубящейся тьмы, оконтуренной только фиолетовым свечением небосвода, вылетел серебристый ручеек и направился к попятившимся разведчикам.
– Не останавливайтесь,- хладнокровно сказал Богданов.Быстро на холм!
Друзья повиновались и в несколько прыжков достигли точки выхода - красное кольцо исправно показало дорогу в "тамбур".
Богданов терпеливо дождался, пока ручей пересечет те несколько сот метров от своего облакоподобного обиталища до людей (даже в полусотне метров от него у Филиппа появились болезненные ощущения в позвоночнике и крупных нервных узлах тела), и включил прожектор. Яркий клинок света вонзился в ручей, и тот резко снизил скорость течения, затем остановился совсем. Никита выключил прожектор, подождал и снова включил.
"Озадаченный" ручей попятился и вдруг… загорелся по-настоящему! Все вокруг озарилось дрожащим пугливым светом. В буром "дыму" прозвучали два глухих удара, вздрогнула почва, и люди увидели, как из тьмы на них сначала медленно, а потом все быстрее покатился бурый бесформенный вал. Голову Филиппа охватила усиливающаяся боль, по нервам словно стегнули горячим кнутом!
– Никита! - крикнул Томах, но Богданов не стал дожидаться новых сюрпризов и метнулся назад. Все трое, тяжело дыша, вывалились на матово-черную поверхность "колодца". В центре квадрата уютно светила габаритными огнями башня когга.
– Тишина и спокойствие,- отдышавшись, сказал Томах.
– Разведали,- в тон ему отозвался Филипп.
В рубке разделись, без единого слова позавтракали и принялись изучать вытянутые физиономии друг друга.
– Что дальше? - спросил наконец Богданов, уходя взглядом в себя; Филипп понял, что Никита взвешивает собственное решение.
– Мы слишком мало видели,- пробормотал он.
– Да,- согласился Томах.- Понять что-либо трудно.
– Придется идти снова,- кивнул Богданов.
– Только уж выбирать направление на этот раз буду я,поднял руку Станислав.
Они снова облачились в тяжелые противоядерные балахоны, известные в Даль-раведке под названием "панголины", и на всякий случай предварительно прощупали эфир в радиодиапазоне антеннами шлюпа. Но эфир был пуст и тих, динамики лишь слабо потрескивали немногочисленными, прорвавшимися сквозь толщу атмосферы колодца быстрыми ионами.
– Я предлагаю нырнуть сюда,- Томах остановился возле темно-зеленой стены.
Богданов пожал плечами, и они почти одновременно шагнули в малахитовое строение перегородки, отделяющей колодец-тамбур от квадрата со своей жизнью. Десантники уже поняли особенность мозаичной планеты: каждый квадрат ее мозаики представлял, очевидно, ограниченную силовыми завесами область с резко отличающимися от соседних жизненными условиями.
Они оказались в котловине, придавленной низкими, несущимися с большой скоростью облаками. Котловина заросла черными шарами с густой щетиной колючек, в центре ее обнаружилось не то озеро, не то болото с проплешинами тяжелой, похожей на ртуть жидкости, затянутое по краям ржаво-зеленой пленкой. Сила тяжести и в этом мире не соответствовала земной, хотя и была близка к ней.
В нескольких шагах от людей на берегу озера возвышался странный холм, покрытый чем-то вроде металлических плит. Филипп первым обошел его, оскальзываясь на зеленых буграх, скользких, как жидкое мыло, и с содроганием обнаружил, что холм - лежащий на боку зверь! Мертвый зверь, судя по гигантской многометровой ране в его боку.
В длину гороподобное страшилище достигало не менее пятидесяти метров и заканчивалось короткой шеей с жуткой головой, похожей больше на грибообразный, весь в перепонках, нарост. В полураскрытой пасти зверя, откуда еще шел синеватый дым, лежало нечто, напоминавшее черное скользкое бревно, перекушенное почти пополам. Ног у мертвого чудовища, как и у "бревна", не было видно, и Филипп вспомнил маунта на Триасе: маунт был, конечно, в три раза крупнее этого гиганта, но и мертвый зверь впечатлял.
– Мать честная!- выдохнул Томах, не подходя близко.- Ну и велика же творческая потенция у природы!
– А ведь его убили недавно,- пробормотал Богданов, стоя у борозды в боку исполина, сочащейся сизым дымом.- Рана свежая.
– Похоже, в него всадили ракету,- сказал Филипп, падая на бок; удержаться на зеленых склонах, покрытых пастообразной, чрезвычайно скользкой массой, было нелегко. И вдруг у него появилось острое чувство тревоги.
– Слава,- позвал он, озирая окрестности,- чую опасность.
Но предупреждать никого не требовалось: и Богданов, и Томах уже насторожились, отзываясь на "звонок" тревоги, включенный подсознанием.
– Все сюда! - негромко проговорил руководитель группы, Скрываясь за скопищем черных "ежей", как они окрестили растительные шары. Убежище было ненадежным, но все же защищало от любопытных взглядов, появись здесь другие существа. И существа появились - собратья погибшего исполина. Издавая гулкие шлепки, с треском вспарывая заросли "ежей", чудовища выползли из-за обрыва на склон котловины и заскользили вниз. Ног у них и при движении не было видно, так что невозможно было понять, как они передвигаются.
Одно из чудовищ вдруг замедлило скольжение, и его безобразная голова, повернулась в сторону спрятавшихся в сотне метров людей. В ту же секунду из болота с плеском вылетела громадная черная торпеда и вонзилась в бок гиганта. Грохот, короткое оранжевое пламя, из бока животного с шипением вырвалась струя синего дыма. "Ящер" молниеносным движением, какого от него трудно было ожидать, поймал "торпеду" раскрытой пастью. Каменно-металлический лязг, хруст, сдавленный вопль - и все стихло. Только из бока раненого продолжала со свистом хлестать струя дыма, на глазах меняя цвет с синего на бурый.
Трое из оставшихся бронированных великанов окружили раненого, остальные направились к мертвому, остановились и - Филипп не поверил глазам - склонили страшные свои головы у трупа! Через минуту к ним присоединились остальные трое вместе с раненым и также застыли неподалеку в недвусмысленном ритуале.
– Честь отдают, ей-богу! - прошептал Томах.
Чудовища разом вздернули головы, покачивая наростами, осмотрели заросли колючих шаров. Одно из них долго и подозрительно глядело в сторону замерших разведчиков, в то время как его приятели что-то делали вокруг мертвого собрата. Когда они закончили возню, от трупа не осталось и следа. То ли они зарыли его, то ли сбросили в болото, то ли вылечили (Филипп пожалел, что не догадался подсчитать, сколько их было вначале). Потом всей группой постояли в неподвижности около минуты на берегу, вглядываясь в воду и ворочая головами-локаторами, и один за другим поползли прочь, причем тот, что стоял на страже, всматриваясь в заросли, все время оглядывался. Они бы так и уползли, если бы не Томах, пробормотавший:
– Могу побиться об заклад, что…- фразы он не закончил.
Оглядывающийся исполин метнул вдруг в их сторону стометровый огненный язык. Сильно зашипело, с треском вспыхнули "черные ежи", людей бросило силой удара на склон холма, однако реакция у всех была отменной, и генераторы поля защитили их от еще одного огненного удара.
Гигант, очевидно, не видя того, что предполагал увидеть, подозрительно поворочал головой и с достоинством удалился за поджидавшими его товарищами.
Постояв с минуту и вслушиваясь в наступившую тишину, десантники наконец зашевелились.
– Что ты хотел сказать? -спросил Богданов.- Ты же хотел с кем-то биться об заклад.
– А-а… уж очень осмысленными выглядели их действия. Вот я и подумал - не разумны ли они?
– А сейчас так не думаешь?
Станислав нагнулся, растер в руке ком пепла, оставшийся от колючего черного шара.
– Не знаю.
– Кто же в них стрелял? - спросил Филипп.- Прямо из озера… как будто торпеду запустили из подводной лодки.
– Никто не стрелял. Эта черная "торпеда", что ударила в бок дракона, скорее всего, тоже какое-то животное. Вспомните, точно такое же торчало из пасти погибшего.
– На драконов эти звери не похожи,- педантично отметил Богданов,- нет крыльев.
– Надо же их как-то называть. Впрочем, ты среди нас единственный, кто близко знаком с ксенобиологией, можешь классифицировать местную фауну сам.
– А ведь интересная ситуация.- Богданов выглянул из-за уцелевших "ежей"; с десяток их догорало малиновым пламенем на склоне котловины.- Мне тоже их действия показались целесообразными. А ну как, в самом деле, разум?!
– Давайте посмотрим, куда они дели убитого,- предложил Филипп.
Но посмотреть им не дали. Потому что из свободных от зарослей окон в болоте полезли на берег знакомые черные "торпеды" толщиной с туловище человека и длиной около десятка метров. Издали они больше напоминали черных скользких червей, но вблизи - громадные столбы с тупыми концами. Ни глаз, ни рта, ни конечностей люди у них н amp; заметили, и тем не менее "бревна" ползли, прямые, ровные, круглые, ни дать ни взять - телеграфные столбы в смоле!
Они выползли на берег, порыскали вокруг, потом собрались вместе и странным образом соединились в какую-то решетчатую конструкцию, нечто вроде скелета пирамиды.
Филипп едва сдержался, чтобы не выразить удивления вслух, но вовремя вспомнил реакцию "драконов" на их разговор. "Бревна" тоже могли воспринимать радиоволны.
"Скелет пирамиды" простоял минут пятнадцать, полчаса, а так как он и не думал распадаться, Богданов дал знак возвращаться. Знакомая алая окружность указала направление, и вскоре они стояли на черном полу колодца, обляпанные в зеленое с ног до головы.
– Мыться,- со вздохом сказал Богданов.- Потом еще раз попытаем счастья.
– Зачем? - буркнул Томах.
– Затем, что я все* еще не знаю причин, по которым нас забросили сюда. Может быть, ты уже разобрался?
– Но и в этих картинах нет намека на ответ. В одном квадрате дерутся, в другом…- Станислав замолчал и задумался.
Филипп насторожился, показалось, что он понял, почему их без предупреждения бросили на планету-мозаику, но мысль мелькнула и исчезла, оставив острое чувство сожаления и досады.
Переодеваться не стали, только очистили в коридорных фильтpax когга скафандры. Богданов заторопился, решив осмотреть оставшиеся квадраты за полчаса.
– Белый? - спросил он, выходя из корабля.
– Меня тянет в зеленый,- заколебался Томах.- Эта стена светлей, чем та, где мы только что побывали.
Никита кивнул, и десантники дружно шагнули в дымную стену, не ведая, какой сюрприз преподнесет им Его Величество Случай…

Глава 12. КРАСНАЯ КНИГА

Того, что они увидели, никто увидеть не ожидал. Они вышли из стены тамбура и оказались… на Земле!
Перед ними лежало поле неубранной ржи, а может быть, и пшеницы - Филипп слабо разбирался в культурных злаках полуторавековой давности, просто знал, что когда-то хлеб получали из зерна. Слева поле отгораживала полоса осеннего, будто объятого пожаром леса, а справа поле и в самом деле горело, и черно-бурые клубы дыма плыли над проселочной дорогой, догоняя странные приземистые машины в пятнах камуфляжа, с крестами на бортах.
Издалека на поле выливалась каша грохочущих, металлических звуков, в которой изредка бухали громкие раскаты, и Филипп догадался, что это перестрелка.
– К ракитнику! - резким неприятным голосом скомандовал Богданов; они, пригибаясь, перебежали пригорок и спрятались в негустом кустарнике за поваленным недавно деревом.
В воздухе над ними раздался сверлящий уши звук, над полем тенью промелькнул знакомый по историческим хроникам силуэт военного самолета.
Перестрелка за лесом усиливалась, приближалась, приземистые машины с длинными дулами орудий остановились на пыльной дороге и развернули башни к лесу. Неподалеку от спрятавшихся зрителей остановился тупорылый грузовик, из кузова на поле посыпались люди в серо-зеленом обмундировании. Донеслись лающие звуки команды, люди бросились к лесу через рожь.
– Мне знаком их язык,- медленно проговорил Томах.
– Немецкий,- бросил Богданов.- Все, что мы видим, это Земля середины двадцатого века. Более точно - сороковые годы двадцатого, действие - Вторая…
– Вторая мировая война!
Богданов прижался всем телом к земле.
– Для моих предков это была Великая Отечественная война. Да, сюрпризец что надо!
Он снова приподнялся на локтях, всматриваясь в чужие машины для уничтожения - танки. На Земле и в двадцать третьем веке существовали танки, но то были исследовательские машины, предназначенные для работы в экстремальных условиях, а тут кто-то решил напомнить людям о грозных предках этих машин. Зачем?..
Танки с крестами на бортах оглушительно замолотили воздух выстрелами. Возле них тоже запрыгали кусты разрывов - ответных выстрелов десантники не видели, но поняли, что по врагам открыла огонь артиллерия русских…
– Наши бьют,- буркнул Филипп, невольно причисляя себя к тем, кто защитил когда-то Землю от варварства фашизма. Никто его не поправил, не бросил шутку, память о том времени была священна, и мысль у всех была одинаковой.
Танки на дороге дрогнули, попятились. Одна машина вспыхнула, остальные, отстреливаясь, повернули к дуге леса, взбегающего на цепь холмов километрах в пяти отсюда.
– Что будем делать? - спросил Станислав, когда с другой стороны показались русские танки и донеслось долгое "ура", от которого у десантников невольно сжались сердца.- По-моему, все понятно.
– Что тебе понятно?
– Ну, с этим вот.- Томах повел рукой, очерчивая круг.Показана часть человеческой истории, далеко не лучшая часть, прямо скажем. Единственное, что пока неясно, видеофильм это вроде наших голографических видеопластов или материальное воплощение.
Филипп потрогал рукой Голые ветки ракитника, попробовал пальцем упавший ствол дерева, ощущая его неподатливую твердость, хотел сказать, что предметы здесь не похожи на топографические призраки, но тут совсем рядом в нескольких шаг-ах разорвался снаряд. Взрывной волной десантников швырнуло на дерево, и, пока они приходили в себя - скафандры выдержали, но сотрясение было приличным, - их заметили.
Филипп сначала не понял, что за толчки пересекли грудь, потом понял - пули! В них стреляли, причем стреляли с двух сторон: отступающие немцы и приближавшиеся русские, солдаты.
– Назад, к выходу! - приказал Богданов, первым включая защитное поле. Он встал, не обращая внимания на выстрелы - со стороны русских стрельба прекратилась,- сделал несколько шагов и словно споткнулся; пригорка, с которого они вступили в этот мир, не существовало. На его месте дымилась воронка глубиной около двух метров, и алая окружность выхода в "тамбур" светилась точно над центром воронки. Допрыгнуть до нее в скафандрах даже при наличии генераторов поля они не могли.
– Надо было взять антигравы,- сказал Томах, оглядываясь. К ним приближались два квадратных танка, угрожающе покачивая орудийными стволами.
Филипп тоже оглянулся, чувствуя, как ему целятся в спину. Он представил, какими чудищами выглядят они со стороны: широкие, горбатые, с конусовидными головами, на поясе ряд непонятных аппаратов - и его охватило сложное чувство ирреальности происходящего. Прошлое Земли ушло, отступило за гранит веков, но здесь оно почему-то возродилось и властно напомнило о себе, раня душу и заставляя память судорожно рыться на полках забытых терминов в поисках нужных слов для объяснения ситуации. И снова Филиппу показалось, что знает он, зачем им все это показывают, и снова мысль "сорвалась с крючка", спряталась в глубинах ассоциаций, ненужных воспоминаний, да и время торопило.
– За мной! - негромко скомандовал Богданов и побежал в распадок, туда, где горела рожь. Через минуту они укрылись за пеленой огня и дыма, сопровождаемые редкой трескотней выстрелов. Атакующие цепи русских воинов прокатились дальше к лесу, "ура" смолкло, и наступила хрустящая тишина, нарушаемая только дальним рокотом уходящего боя.
– Хочешь отсидеться до ночи? - осведомился Томах, усаживаясь на почерневшую, в саже и копоти, землю.- А если смены суток у них не предусмотрены?
Богданов подкинул в руке сплющенную пулю и протянул ее Филиппу. Тот несколько минут разглядывал свинцовую лепешечку, несшую в себе чью-то несостоявшуюся смерть.
– У кого это "у них"?
– У них.- Томах снова широко повел рукой.- У тех, кто все это создал. Не будете же вы утверждать, что мы на Земле.
– И люди тоже созданы? - не сдавался Филипп.- Может быть, все привезено с Земли.
– Что же, по-твоему, они здесь так два с половиной века и воюют без роздыху? С тех пор, как их "привезли"?
– Ну-у…- Филипп пошевелил пальцами.- Время здесь не обязательно должно идти с той же скоростью, что и на Земле. У нас прошло два столетия, а тут, скажем, два месяца. Вспомните, "зеркальные перевертыши", один из которых зашвырнул нас сюда, каким-то образом связаны с преобразованием времени.
– Нерационально,- тихо сказал Богданов.- Техническая мощь существ, создавших мозаику миров, велика, но и они не боги, и наверняка более рациональны, особенно когда дело касается энергетических затрат. Уверен: "Земля военного времени" - не более чем объемный сенсорный видеофильм. Причем включается он только при наличии зрителей.
– Положим, это спорно,- возразил Томах.- Сверху мы видели, что квадраты не пусты, а заняты ландшафтами, а если бы ты был прав, то и мозаики этой не надо: прилетают зрители - включается фильм.
– Ландшафты могут быть созданы навечно,- сказал Филипп.А все остальное - фильм.
– Очень уж реален этот фильм. Пуля-то у тебя в руках настоящая, а? И стреляли в нас по-настоящему…
– Вы не учитываете, что зрителей может быть множество, и картина крутится постоянно: кто-то обязательно смотрит фильмы в каждый момент времени, поэтому и нет "голых" квадратов.
Помолчали.
Перестрелка за лесом стихла, только изредка доносились щелчки выстрелов, вполне безобидные из-за расстояния. Рожь у дороги сгорела и дым поредел, открыв хмурое осеннее небо, начавшее слезиться редким дождем.
– Нет, вы только представьте! - воскликнул вдруг Станислав.- Планета разделена на тысячи квадратов, и в каждом своя жизнь!
– Причем не просто жизнь,- добавил задумчиво Богданов,а, скорее всего, разумная. Вас это не наводит на размышления?
Филипп вспомнил фиолетовую пустыню со сгоревшими "айсбергами", о разуме в человеческом понимании там ничего не напоминало, и вдруг поймал-таки упорно убегавшую мысль. Тысячи миров на одной планете! Тысячи жизней! Но жизней неблагополучных, судя по событиям в трех наугад взятых квадратах! Кунсткамера, вот что это такое! Паноптикум особых ветвей развития жизни во всей Галактике! А то и в скоплении галактик! Но какой же мощью надо обладать, чтобы сделать такой "паноптикум"?!
– Так что будем делать? - деятельный Станислав вскочил и прошелся по сгоревшей стерне, поднимая облачка пепла. И в ту же секунду бросился ничком на землю.- Ложитесь! Тихо!
Десантники попадали рядом, толком не поняв в чем дело, инстинктивно располагаясь спинами друг к другу, чтобы иметь круговой обзор.
Томах похлопал их по спинам, поднес руки к шлему, давая понять, что разговаривать нельзя, и показал в ту сторону, откуда они бежали полчаса назад. В это время ветер отнес последние клочья дыма в сторону, и Филипп увидел странную фигуру, состоящую из нескольких блестящих кубов, выползавшую из "пустоты" входа. Оттуда же, откуда попали в земной квадрат они сами.
Фигура, карикатурно напоминавшая робота, как их рисовали два столетия назад: голова - куб, руки - параллелепипеды, ноги и туловище - тоже кубы - выползла совсем, голова ее качнулась два раза, налево и направо, словно существо осматривалось, потом неизвестный посетитель взвился в небо и скрылся из глаз.
Пролежав четверть часа и никого больше не дождавшись, десантники зашевелились, принимая более естественные позы.
– Кто это был? - спросил Филипп, отряхивая живот.
– А ты не догадался? - сказал Богданов.- Зритель, как и мы с вами. Я же говорил, их должно быть много, со всех концов Галактики. Удивляюсь, как мы не столкнулись с ним раньше.
– С ним?
– Не с ним, так с другим, а то и с целой делегацией… если мои догадки верны.
Богданов повертел в руках сплющенную пулю и зашвырнул в поле.
– Пошли, нет смысла прятаться.
Он вошел в иссякающий струйками дым и быстро поднялся на холм. Товарищи потянулись следом. А у дороги, возле дымящегося подбитого танка наткнулись на лежащего ничком человека. Он был мера, спину пересекала цепочка рваных кровавых дыр.
– Наш, - зачем-то сказал Томах, останавливаясь.
Филипп с трудом сглотнул, отвернулся и шагнул прочь.
– Нет уж,- встал на пути Станислав.- Смотри! Такого больше не увидишь! Непривычно? Жестоко? А ты думал, им было легче?! - Он мотнул головой в сторону сгоревшей ржи.- Не здесь - на Земле? Смотри, парень, и запоминай…
– Не надо, Слава, - оглянулся Богданов. - Он запомнит и без твоего напутствия. Не для того ли нас перенесли сюда и ткнули носом, чтобы мы вспомнили, какими были? Вернее, чтобы не забывали? Не для того ли нам напомнили последнюю из Великих войн, за гранью которой осталось Великое уничтожение цивилизации? Разве не чудо, что человечество сумело остановиться на лезвии суицида?
Несколько минут прошло в молчании, тяжелом, как физическая боль, потом Томах пробормотал:
– Керри как-то спросил: чем измеряется история человечества? Как это выразить кратко? Я отвечу, а тогда не мог: история человечества - это не история покорения Галактики, как считают многие, это, прежде всего, история покорения человеком самого себя.
Никто ему не возразил. Перед ними лежал мертвый. Русский солдат. Человек! И если оглядеться вокруг, на поле лежало еще много людей, своих и врагов, и какая была для Филиппа разница - фильм ему показывали или кусочек настоящей человеческой истории, он и к слову "смерть" не мог оставаться равнодушным…
У воронки, над которой при их приближении загорелась в воздухе алая окружность, Богданов остановился.
– Попробуем допрыгнуть? - с сомнением предложил Станислав.
– Нет, что-то мы упускаем из виду. Мир этот не бесконечен, как нам кажется, и мы это знаем, граница его здесь…Никита прошел слева от воронки, фигура его странно заколебалась и… он оказался развернутым на сто восемьдесят градусов!
– Так! Убедились, стена на месте. Эффект поворота - словно у "зеркального перевертыша", видимо, это все-таки дело рук Наблюдателя" используются одни и те же приемы. Может, мы просто не умеем пользоваться входом?
– Давайте прикажем ему…- Филипп не договорил. Светящаяся окружность погасла и возникла рядом с воронкой.
– Молодец! - хмыкнул Томах, обходя Филиппа.
– Но я еще ничего не…
– А ничего и не надо. Достаточно того, что ты подумал об этом. И здесь автоматика мыслеприказа, разве что почувствительнее нашей.
На знакомом черном полу "колодца" остановились, разглядывая когг.
– Тот, квадратный, вылез отсюда,- высказал общую мысль Томах.
– Ну и что? - Богданов обошел шлюп кругом.- Зритель он, вероятно, квалифицированный, не чета нам, что ему чужая машина? Посмотрел и помчался по своим делам. Может быть, он часто прилетает на спектакли.
Томах потрогал броню шлюпа.
– Куда теперь? Домой?
– А как? - спросил Филипп.- И куда?
Богданов хмыкнул.
– Вот именно. Мне кажется, у нас у каждого складывается свое мнение об увиденном. Не будем спешить с выводами, для полноты впечатлений, можно было бы посмотреть еще одну картинку, у нас осталась в запасе белая стена, но у меня есть идея. Хотите - идите туда без меня, а я еще раз погляжу на земной ландшафт.
Он повернулся и нырнул в зеленую стену, за которой его ждал мир Земли.
Филипп повернулся к Томаху, но так как скафандры не позволяли видеть лиц друг друга, пришлось задавать вопрос вслух:
– Пойдем?
– Куда? - осведомился Станислав.
– За Никитой.
– Иди, а я лучше посещу белый квадрат, все какое-то разнообразие.
Они разошлись в разные стороны.
Ради любопытства Филипп вошел в знакомую зеленоватую стену в полусотне шагов от того места, куда вступил Богданов, но вышел рядом с ним: у субстанции защитных стен имелось свойство выводить гостей в одну точку выхода в квадрат. Он вышел и остановился.
Знакомого пейзажа со сгоревшим хлебным полем не было. С трех сторон их окружал лес, вернее, джунгли: сочный, зеленый ад, делящийся на три уровня. Первый - тунговый кустарник, второй - фикус и пальмы, третий - диптерокарпусы и бамбук. Сразу за лесом начиналась выжженная пустыня, упиравшаяся на горизонте в угрюмые черные горы. Пустыня делилась надвое неширокой рекой, вода в которой была цвета кофе с радужными разводами.
Вдоль противоположного берега реки цепочкой брели усталые люди в пятнистых комбинезонах, в руках у каждого была автоматическая винтовка (название оружия Филипп вспомнил позже), на головах каски с пучками увядшей травы.
Внезапно из-за кромки леса послышался нарастающий рокот, и люди у реки мгновенно попадали на землю. Над лесом показался вертолет с какими-то фермами по бокам и под днищем кабины. С одной из ферм сорвалась дымная молния, вонзилась в то место, где лежали люди, и тех накрыл смерч разрыва. Филипп невольно рванулся вперед, но рука Богданова остановила его.
– Спокойно, парень, спокойно. Это и в самом деле только фильм, сенсорный фильм.
Оставшиеся в живых на берегу открыли огонь по вертолету, но чем закончился поединок, Филипп не узнал.
– Пойдем,- сказал Богданов.- Я так и думал.
Они вернулись, в тамбур.
В когге разделись, подсели к столу, который равернул Станислав, вернувшийся "чуть раньше. Поужинали (обедали еще на Триасе).
– Стартуем? - Томах посмотрел на задумчивого Богданова.На орбите разберемся, что делать дальше. Если наш хозяин забросил нас сюда не по нашей воле, он же должен и вернуть. Я, правда, мало что понял, каша в голове.
– Можем посетить еще пару квадратов. У них здесь, по идее, должна существовать какая-то автоматика посадки в разные зоны планеты. Вспомните, как нас сажали.
– Этот колодец может оказаться единственным переходным тамбуром, и чтобы попасть в другой квадрат, надо пересечь ближайшие от колодца.
– Едва ли, чересчур громоздко и неэкономично, пришлось бы на пересечение квадратов тратить слишком много времени. Колодцев должно быть много.
– Ну, а ты что увидел в белом квадрате?- осведомился Филипп у Томаха, насытившись.
– Почти ничего. Снег там идет - ни зги не видно! Снежинки - с ладонь величиной, а самое интересное - они живые! То есть падают и… ползут! А у нас что?
Филипп оглянулся на Никиту.
– Война там идет, по-моему. Одна из война двадцатого века, но не Великая Отечественная, попозже…
– Вьетнам,- рассеянно отозвался Богданов.- Или Ливан, трудно разобраться. Впрочем, скорее всего, все же Вьетнам.
Сев за пульт управления, он жестом приказал всем зарастить скафандры и поднял шлюп в воздух. Никто не препятствовал отлету, не предупреждал об ответственности самостоятельных действий;
Из колодца-тамбура вышли на высоте тридцати километров. Панорама мозаики выступила отчетливо, хотя с этой высоты поверхность планеты больше напоминала соты. Богданов повел когг над слоем облаков - единственным, что было общим для каждого квадрата и для планеты в целом.
– Зачем ты возвращался в земной квадрат? - спросил Томах.
– Убедиться кое в чем,- коротко ответил Богданов.
– Убедился?
– Вполне.
Пролетели над зеленым квадратом, заросшим вполне земным по виду лесом, потом над голубовато-фиолетовым, за которым шел совершенно серый, ровный и голый как стол. Встречались квадраты белые, и черные, и красные, а над желтым Богданов даже остановил шлюп - в этом квадрате шла война, что было видно и без оптики: армии необычного вида машин методически уничтожали друг друга ракетами, режущими лучами и бог знает чем еще.
В соседнем квадрате исчезал в синем ядерном огне город, а чуть поодаль от него черная, выжженная до блеска равнина раскололась на глазах багровыми трещинами, которые выплеснули ослепительные языки лавы…
– Да,- вздохнул Богданов,- все правильно. Это мозаика историй.
– А ты что думаешь? - повернулся Станислав к Филиппу.
– То же, что и Никита,- схитрил тот, застигнутый врасплох: свою идею он хотел приберечь под занавес.- Здесь собрана коллекция войн, разве не так? Ты мне как-то рассказывал, что в двадцатом веке существовала так называемая "Красная книга исчезаюших видов животных и растений".
– Была такая книга, она и сейчас существует, как любопытный документ потребительского отношения человека к природе на Земле. Ну и что?
– Мне кажется, вся эта планета - "Красная книга" гибнущих цивилизаций нашей Галактики. Не просто исчезающих видов животных, а именно цивилизаций. Ведь мы с трудом излечились от болезни национализма, я имею в виду человечество, войны - только видимая сторона этой болезни. А здесь вот…- Филипп встретил взгляд Богданова и сбился с мысли.
– М-да…- пробормотал Томах, с любопытством рассматривая порозовевшее лицо товарища.- В тебе прорастает социолог.- Он повернулся к Никите.- Ты тоже так считаешь?
Богданов перестал оценивающе смотреть на Филиппа, отвел взгляд и сказал:
– Ты действительно молодец, Филипп Ромашин. Я пришел почти к такому же выводу, но ты дал лучшую формулировку. "Красная книга Галактики"!.. Перечень цивилизаций, нуждающихся в срочной охране генофонда, или, иными словами, состоящих на учете в какой-то высшей инстанции Галактики, как неблагополучные формы жизни…
Они не усрели сориентироваться в пространстве, что желал сделать Богданов. Внезапная темнота упала на когг, хлынула в тела людей и оборвала сознание. Невидимый хозяин "Красной книги" возвращал их назад, к людям. Он показал все, что хотел.
Филипп снова очнулся первым.
В рубке было темно, лишь на пульте горели два зеленых огонька, да над люком светилась алая надпись: "Блокировка".
Экраны работали, в этом он убедился, приблизив кресло к пульту, но снаружи было темно. Ночь, что ли? Шлюп вроде бы стоит на твердом грунте, но где, на какой планете? Где тут прожекторы?
Филипп нашел сенсоры включения прожекторов, но те не сработали. Темнота, казалось, стала гуще. В чем дело? Что с прожекторами?
Филипп нашарил сенсор включения борт-координатора.
– Ускорение ноль, тяготение единица, воздух годен для дыхания, индекс безопасности АД-НОЛЬ, скафандры для выхода не обязательны.
– Почему не работают прожекторы?
– Выработан электроресурс.
– Что там? - раздался за спиной голос Станислава.
– Мы остались без энергоресурса,- оглянулся Филипп.- Но, по-моему, мы на Земле. Сейчас посмотрю.
Он снял скафандр, открыл люк. Темнота и тишина.
– Снова ТФ-прыжок в неизвестность без подготовки,- продолжал Томах.- В стационарных метро ничего не чувствуешь, а тут прямо удар по организму… Куда-то нас теперь занесло? Неужто и впрямь на Землю?
– Включите свет, - попросил Богданов.- У нас в аптечке были тонизирующие иглы, не бог весть какое средство, но от встрясок немного помогает.
Дальнейшего разговора Филипп не слышал. Спрыгнув из внешнего люка на землю с высоты двух метров, он не удержался на ногах, перекувырнулся через голову и угодил лицом во что-то колючее и знакомо пахнущее. Отодвинувшись, провалился рукой в какую-то яму, ощупал ее край и ползком сдал назад, потом встал на ноги и выпрямился. Глаза уже адаптировались к темноте: над ним повис фиолетово-черный небосвод с золотистым шарфом Млечного Пути, знакомые созвездия добродушно подмигивали с высоты, откуда-то налетел ветерок и принес терпкий запах зелени, сырого песка и смол; рядом с глыбой шлюпа шелестели крупными листьями деревья, знакомо крикнула птица, и Филипп улыбнулся: он был на Земле.
В рубке его встретило многоголосие эфира и вопросительный взгляд Богданова.
– Определился? Или включать связь?
– Скорее всего, север Южной Америки. Хорошо виден Южный Крест, да и запахи специфичные - сельва.
Никита набрал шифр тревожного канала УАСС, выключив звучание каналов связи и сети радиовещания. Над пультом вспыхнула нить виома, дазвернулась в квадрат, обрела глубину, встрепенувшийся дежурный американского филиала, приняв сосредоточенный вид, произнес:
– Слушаю, сорок третий южной тропической.
– Дайте прямую связь с начальником отдела безопасности центрального бюро Керри Йосом.
Дежурный нахмурился.
– По времени у них сейчас поздний вечер… Что-то срочное?
Богданов кивнул.
– "Две девятки".
Дежурный молча соединился с Европой и исчез из виома. Через. две минуты на его месте показалась недовольная физиономия Керри Йоса.
Встретив легкую усмешку Богданова, начальник отдела от неожиданности закрыл глаза и потряс головой. Убедившись, что видит своих работников наяву, хмыкнул.
– Вот это номер! Я сплю, или вы уже вернулись? Где вы сейчас?
– В Америке, где-то у дельты Амазонки.
– Но я только что имел с вами беседу, вы собирались уводить с Триаса!
Десантники с "Искателя" переглянулись.
– Как давно?
Керри мигнул, он был озадачен.
– Разве вы не знаете сами? Ну и дела!.. Минут двадцать назад. А вы, часом, не разыгрываете старика?
– Не до розыгрышей.- Богданов посмотрел на Томаха; гот подтверждающе кивнул.- Нас вернули в ту же минуту, что и похитили, только не на Триас, а на Землю. Так, Слава?
– Причем с легкостью неимоверной.
– Может быть, объясните, в чем дело?
– При встрече.
– Хорошо. Сами сумеете добраться или прислать транспорт?
– Ресурс шлюпа высосан, но мы доберемся. Придем в себя и доберемся.
– Тогда жду! Уфф! Час от часу не легче.
– Не забудь дать отбой на Триас, чтобы не начали авральный поиск. "Искатель" пусть продолжает работу по плану.
– Сделаю.- Керри выключил связь.
Через два часа рассвело.
Перед тем как улететь, Филипп на минуту выскочил из когга посмотреть, куда это он едва не свалился ночью.
Корабль стоял на ровной серой площадке, покрытой кое-где пучками метельчатой травы и сморщенными засохшими плодами величиной с кулак, напоминавшими каштаны Триаса. Пахло ванилью, прелью и почему-то ржавым железом. Площадка была окружена со всех сторон четырехъярусным лесом. В первом ярусе, высотой около трех метров, Филипп узнал фикус, петли лиан и папоротник, а над ними высились гигантские сейбы с мощными досковидными корнями, кое-где взломавшими серый материал площадки. Подойдя к глыбам взломанного покрытия, Филипп убедился, что это бетон.
Дыра, в которую он угодил рукой ночью, оказалсь идеально круглым колодцем диаметром около четырех метров, уходившим вниз на неведомую глубину. Филипп представил, как он летит в колодец, и передернул плечами. Его ночной прыжок мог закончиться весьма плачевно.
Рядом со стволом сейбы он обнаружил в бетоне квадратное углубление и в нем выпуклый ржавый щит люка с выдавленной шестиугольной звездой в центре. Он безуспешно подергал ручку люка, прикинул возраст сооружения: лет двести, если не больше. Обошел когг кругом, недоумевая, кому на Земле двести лет назад понадобилось строить в центре сельвы площадку с колодцами, и столкнулся с Томахом.
– Мы его ждем, а он прогуливается,- осуждающе проговорил Станислав, оглядываясь.- Что ты здесь обнаружил?
Филипп молча показал колодец.
– Как ты думаешь, что это такое? Бетон… все заброшено. Надо, наверное, археологов вызвать, это в их компетенции.
– Зачем археологов? Я догадываюсь, что это такое. Сюда, скорее, надо вызывать ребят из "Аида".- Томах обошел площадку, заглядывая под корни сейб, подозвал Филиппа.- Видишь? - еще колодец. Это, вероятно, древняя ракетная база. Колодцы - пусковые установки. Некогда существовала стратегическая система ракетного нападения, основа получения власти и могущества монополий и одновременно вынужденная мера защиты. Учил в школе? Вот мы и наткнулись на одну из баз. Совпадение? Мало того, что нам показали "Красную книгу", так еще и перенесли в такое место, которое ярче других напоминает худшие страницы человеческой истории.
– Что вы там нашли? - спросил Богданов, когда они вернулись в рубку.
– Ракетную базу,- сказал Томах.- Стартовые колодцы пусты, оборудование демонтировано, но все же предупредить "Аид" не помешает, пусть проверят.
Через час, посадив посланный за ними куттер на стартодроме сорок третьей южно-американской базы УАСС, путешественники отправились на метро в секториат Управления, расположенный под Брянском, на берегу Десны.
Керри Йос ждал их в отделе; он так и не ложился спать. Вместе с ним в кабинете находились седовласый Норман Спенсер, вечно усмехающийся чему-то Генри Бассард, председатель СЭКОНа Морозов и Тектуманидзе, сухой, жилистый, седоусый, бросившийся их обнимать, как только все трое переступили порог.
– Рассказывайте,- коротко сказал Керри Йос после сдержанных восклицаний и приветствий.
Богданов на мгновение замялся, но Керри его понял.
– На "Искатель" я сообщил, он пошел к Шемали. Будет там послезавтра, потом пройдет вдоль погранпостов Ориона и вернется на Землю через "Темные облака".
Богданов достал кассеты с видеозаписью, которую сделал на планете-мозаике, и включил Проектор.
Во время рассказа и демонстрации фильмов Филипп исподтишка наблюдал за реакцией слушателей. Керри Йос и Спенсер были задумчивы и спокойны, хотя по разным причинам. Морозов иногда морщился, словно от зубной боли, но это была его обычная манера держаться. Бассард шевелил густыми бровями и вздыхал, и на лице его недоумение сменялось скептической усмешкой и неприветливой холодностью.
– Да, это весьма интересно! - сказал Керри, когда Богданов закончил, и повернулся к Филиппу.- Мысль, что и говорить занятная. "Красная книга Галактики"!.. А, может, не только одной нашей, а всего местного скопления галактик?
– Не увлекайся,- проворчал Морозов.
– Я анализирую, и только. По всем самым оптимистическим подсчетам, в нашей Галактике не более двухсот цивилизаций, а по рассказам "путешественников", на планете около десяти тысяч областей-клеток, и в каждой своя жизнь! Что ж это получается - в нашей родной Галактике около десяти тысяч цивилизаций?!
– Не забывай, что твои "путешественники" видели только несколько "клеток", со своими сценариями, остальные могли быть пустыми, подготовленными для очередных хищных обитателей.
– Смею напомнить,- вмешался Бассард,- что все это не более, чем предположение,- я насчет "Красной книги". Может статься, что эта "книга" к цивилизациям не имеет никакого отношения.
– Тогда наше приключение не имеет смысла,- пожал плечами Томах.- Зачем кому-то понадобилось переносить шлюп с экипажем на эту планету? Показать разнообразие ландшафтов? Не слишком ли щедр Наблюдатель - уверен, что это его рук дело,развлекая нас подобным образом?
– А почему вы связываете этот случай с Наблюдателем? Четких доказательств-то нет.
– Мы столкнулись с "зеркальным перевертышем",- не согласился Богданов.- Видели все трое, так что у нас сомнений нет.
– И все же на отсутствии сомнений не построишь ни теории, ни дальнейшего плана работ, ни доклада Совету.
– Но совпадения разительны. Налицо еще одно доказательство того, что космическая экспансия человечества кому-то очень не по душе. Вернее, не кому-то, а именно Наблюдателю.
Бассард поджал губы.
– Хорошо, пусть будет по-вашему, нас придерживают. Но, позвольте спросить, почему? С какой стати? И почему именно теперь, когда мы покончили с антагонизмом в планетарном масштабе, когда социальная ветвь эволюции почти достигла наконец вершины?
– Потому что мы, к сожалению, продолжаем экспорт равнодушия,- сказал Томах.- Только раньше, два века назад, мы "владели" им локально, в пределах Земли, а теперь экспортируем равнодушие в космос.
– Поясните,- попросил молчавший до сих пор Спенсер.
– Пожалуйста. Давно ли мы согласились с тем, что космос - не свалка отходов человеческой технологии?
Бассард нахмурился.
– Сказано сильно. Мы давно используем безотходную технологию.
– Ошибаетесь! В Солнечной системе - да, используем, потому что это наш дом, но безотходная технология с замкнутыми циклами водо-, воздухо- и энергоснабжения дорога и применяется нами далеко не на всех планетах колонизуемой зоны. Примеры? Шемали, История, гамма Суинберна…
– Но это же…- начал Морозов.- Простите, я вас перебил.
– Вы правильно поняли. Именно на этих планетах, где не все благополучно с чистотой исследований, с экоэтикой, и проявил себя Наблюдатель. "Зеркала", например, впервые обнаружены на Шемали, хотя есть сведения, что нечто одобное наблюдалось и на Земле, и в Системе. А нарушения экоэтики? Ведь случай с экспедицией Моммы вовсе не единичен! Давайте посмотрим на себя со стороны, какими мы выглядим в глазах Наблюдателя? А то и многих Наблюдателей. Что мы успели сделать великого за двести лет выхода в космос? По-моему, самое великое - это успели кое-где исправить содеянные ошибки! Нет? Я читал дошедшие до нас произведения писателей-фантастов и футурологов прошлых веков. В одном из них говорилось, как Мироздание начинает бороться с человечеством, чтобы сохранить себя, то есть Мироздание, таким, какое оно есть. Верх пессимизма! Мать рожает дитя в надежде, что оно станет заботиться о ней, любить, ценить и помогать. Мы, человечество,дитя Мироздания, дитя Природы, почему же мы зачастую забываем о ней? Забываем до такой степени, что пробуждается обратная связь Природы, по выражению Филиппа, "глобальная совесть Вселенной", голос которой мы и слышим-то не всегда!
Но, наконец, заметили. "Зеркальные перевертыши" и все такое прочее. Дали формулировку - Наблюдатель. Да, возможно, это наш старший брат в семье Природы, так давайте же чаще оглядываться на уроки истории, лучше прогнозировать последствия своих действий, чтобы надежды Матери сбылись. Иначе снова когда-нибудь упремся в тупик загаженной среды обитания. "Человек-разрушитель" - красиво звучит? А ведь именно так мы, наверное, выглядим в глазах Наблюдателя!
– Выбирал бы выражения… оратор,- поморщился Бассард.- С экспедицией Моммы надо еще разобраться, а то мы любим вешать ярлыки. Нарушил инструкцию - хищник! Усилил требовательность - эгоист!
Богданов и Йос переглянулись.
– В торжественной речи Станислава, конечно, многовато патетики,- сказал Морозов, подмигивая Томаху,- но во многом он прав. Итак, ваш вывод - нет повода для тревоги?
– Повода нет и он есть,- подумав, сказал Керри Йос.- Уверен, извне человечеству ничто не грозит. Поэтому повода для тревоги такого масштаба нет. Наблюдатель в очень деликатной форме - смерть Василия Богданова не в счет - предупредил нас о пагубности экспорта равнодушия, говоря словами Станислава, и тут повод для тревоги есть. Он в нас самих, в нашем отношении ко всему, к чему прикасается человеческая рука.
– Схоластика,- буркнул Бассард.- Психологические этюды. Может, нет никакого Наблюдателя, а все эти ваши "проявления его деятельности" не что иное, как непознанные явления неодушевленной природы, фантазия которой, в отличие от нашей, безгранична.
– Такая мысль уже высказывалась,- мрачно сказал Томах.Мне лично больше нравится выдвинутая Ромашиным идея глобального галактического поля совести. Все, что мы, люди, делаем - отражается и преломляется в космосе и возвращается к нам обратной связью в качестве тех самых "психологических этюдов", о которых вы так пренебрежительно отзываетесь, то есть в качестве напоминаний: нельзя быть равнодушным к последствиям своих действий, слишком часто мы обжигаемся на этом; нельзя быть равнодушными к красоте, ибо в результате мы теряем ценнейшие качества души; нельзя быть равнодушным к чужой боли, потому что в этом случае мы в конечном итоге становимся равнодушными к самим себе.
Бассард усмехнулся.
– Ты, Станислав, своей "теорией равнодушия" становишься в Управлении притчей во языцех.
– А знаете, Генри,- сказал Спенсер, усмехаясь в свою очередь,- я с вами не соглашусь.
Бассард промолчал, у него был свой метод доказательства правоты.
– Считаю, что вы действуете правильно,- продолжал Спенсер, не меняя позы.- Но до конца ли вы представляете всю важность открытия Наблюдателя? И те последствия, которые нас ожидают в результате неправильной оценки событий?
В комнату вместе с молчанием вполз зябкий туман тревоги. От стен повеяло холодом и неуютным ощущением скрытно присутствующего среди них Чужого, словно Наблюдатель знал о встрече и встроил свое "зеркало" в одну из стен.
– Может быть, стоит перестраховаться? Дать по всем секторам общий "Шторм", объявить поиск Наблюдателя?
– Экстренные меры для перестраховки не годятся,- покачал головой Морозов.- Прямой угрозы человечеству нет, да и не верю я в то, что такое возможно.. Не исключаю, но не верю. Генри может меня упрекнуть в ненаучности моей веры,- Морозов слабо улыбнулся,- но она тоже рождена из фактов. Несмотря ни на что, человечество существует и намерено, существовать и впредь!
– Хорошо.- Спенсер встал.- Я тоже верю, в людей в первую очередь. Действуйте, как сочтете нужным, но информируйте меня обо всех новостях.- С этими словами он исчез: присутствовал руководитель УАСС визуально, как и Бассард, "испарившийся" следом.
– Я помню его выступление на контроль-отчете полгода назад,- сказал Томах. - Тогда он был против "Шторма".
– Он и сейчас против, потому что понимает - "Шторм" мало что даст нам в сложившейся ситуации,- прищурился Богданов.Эта форма тревоги хороша для предотвращения катастрофы планетарного масштаба и выше, но никто из ее разработчиков не рассчитывал на вмешательство разума, опередившего нас, по крайней мере, на тысячу лет.
– Глобальные проблемы надо решать на свежую голову,- сказал Керри Йос и тронул, пальуцем сенсор: кабинет принял вид кусочка амазонской гилей, влажно-тропического леса.- Даю вам сутки отдыха. Завтра подключу ребят из отдела Шалвы и пограничников, они сделают машинный анализ вашего путешествия, а через пару дней вернется "Тиртханкар" и привезет сведения о "перевертышах" на планетах Суинберна. После этого будем пробиваться в Совет с нашими заключениями и рекомендациями. Да-а…- вдруг задумчиво протянул он.- Хотел бы я побывать на этой вашей "Красной книге"! Знать бы где, у какой звезды вращается эта планета. Может быть, она расположена где-то рядом?
Филипп молча попрощался с Богдановым, торопившимся домой, и остался в зале метро вдвоем с Томахом.
– Ты в медцентр? - Станислав искоса посмотрел на товарища.
– Не знаю…- пробормотал Филипп.- Может быть. Боюсь я туда идти, Слава.
Томах едва заметно улыбнулся.
– Интересное признание. Боишься - не ходи.
Филипп хмуро посмотрел на него.
– Тебе легко говорить. А ты бы пошел?
– Я? - Глаза у Томаха похолодели.- Я не упустил бы своего шанса еще пять лет назад. Не обижайся, но это правда. Ну, пока?
– Я не обижаюсь,- Филипп опустил голову, потер лоб.- Подожди, еще вопрос, у Керри я постеснялся спрашивать. Мы согласились, что проникновение человека в дальний космос начинает притормаживать Наблюдатель, так? Но если он так силен и вездесущ, а мы так порочны и бездумны, почему же, образно говоря, он не "захлопнет дверь космоса" перед нашим носом?
Станислав с минуту размышлял, посматривая сквозь прозрачную стену станции метро на веселое око солнца в океане сини, потом мягко обнял Филиппа за плечи.
– Видимо, он надеется на нас. Понимаешь? Он верит, что мы сами справимся со своими слабостями, сами в состоянии управлять своей историей.
Филипп мастерски посадил пинасс на белый снежный пятачок между красной кирпичной стеной и шеренгой молодых лип и бесшумно выпрыгнул из кабины на снег, оставив зажженным желтый огонек - предупреждение, что такси занято.
Вечерело. Парк, расчерченный безлистыми деревьями, -как рисунок тушью, был погружен в полутьму и тишину, и теперь стало видно, что он недостроен: птицы еще не успели его обжить.
Проваливаясь по колено в сыпучий снег, выпавший совсем недавно, вдыхая холодный, чистый до головокружения воздух, Филипп пробрался к стене, недоумевающе оглядел ее - кладка выглядела чересчур древней - и, опираясь на руку, перемахнул на другую сторону. Только теперь, попав сюда второй раз, он смог рассмотреть дом Ребровых. Выстроенный в стиле древнекорейской пагоды, дом стоял перед ним, молчаливый -и темный, как и парк вокруг. Не надо было даже проверять, чтобы удостовериться - никого в нем сейчас нет.
Филипп приуныл, задумчиво прошелся по дорожке, очищенной от снега: автоматика дома исправно несла службу и в отсутствие хозяев.
Как и все специалисты с высоким коэффициентом социальной значимости, Май Ребров имел право на постройку отдельного дома в любом уголке земного шара. Не все из них пользовались своим правом, предпочитая селиться с друзьями в общественных домах, снабженных к тому же всеми чудесами современной бытовой техники, но Ребров, по мысли Филиппа, использовал свое право с лихвой.
– Так! -сказал инспектор сам себе, усаживаясь на ступеньки мансарды со стороны главного входа, не замечая укусов мороза: начало марта на Курилах - это еще зима, причем зима без всяких там легкомысленных солнечных дней и оттепелей, и вечером шестого марта две тысячи двести восемьдесят первого года мороз на Симушире стоял нешуточный - минус двадцать четыре по Цельсию.
"Где же они могут быть? - подумал Филипп, включая тепловой обдув воротника; уши сразу перестало щипать и на затылок пахнуло приятным теплом.- Аларики нет ни в медцентре, ни на Луне, в Институте видеопластики. Реброва нет ни в Москве, ни в спортцентре, ни дома. Запросить диспетчера Управления? У них-то уж наверняка есть координаты Аларики, особенно если она дежурит. Но не хотелось бы терять преимуществ неожиданности… А, может быть, она не ждет меня так рано?"
Перепрыгнув полутораметровую стенку уже без помощи рук, Филипп отыскал пинасс и рванул навстречу снежному заряду, спешно перебрасываемому метеопатрулем в океан.
Через час он добрался до метро Южно-Сахалинска, введеному в строй всего месяц назад, и перенесся в Москву. Еще через четветь часа он стоял перед.дверью квартиры Ивара Гладышева, досадуя на себя, что не догадался позвонить ему раньше.
Ивар был дома, но собирался уходить: по московскому времени шел десятый час утра. Увидев Филиппа, он с удивленной и обрадованной полуулыбкой пожал ему руку и крякнул, разглядывая слипшиеся пальцы.
– Полегче, братец! Ты же мне чуть руку не раздавил! Проходи, что встал на пороге? Не узнаешь?
– Извини,- Филипп прошел в гостиную.- Какие новости, семьянин? Кстати, где Кира?
Гладышев сел на один из кубов пневмомебели, разбросанных по комнате в художественном беспорядке, с любопытством разглядывая инспектора, жестом пригласил его сесть тоже.
– Однако за то время, что мы не виделись, ты возмужал. Даже хочется встать в стойку "смирно", честное слово. Не оглядывайся, Кира в Рязани, с сыном. Отдыхает, после родов.
– У тебя сын?! Поздравляю! Не знал. Сколько же ему?
– Два месяца. Вот фото.
Филипп подошел к столу, на котором стоял объемный снимок ревущего во всю глотку малыша.
– Богатырь!
– А ты думал! - Ивар выпятил грудь.- Бери пример с меня. А насчет новостей - у тебя их наверняка больше. Поделишься, надеюсь? А у нас… Солинд спрашивает о тебе изредка, интересуется. Зашел бы ты к нему как-нибудь или позвонил в крайнем случае.
Филипп промолчал, ощутив укол вины.
– Что еще? Из команды ушел Леон Хрусталев. Говорят, он вообще бросил большой спорт, но точно не знаю. Кристо получил травму, проходит курс лечения. Скоро будем выступать в розыгрыше Приза Весны… Вот и все, пожалуй.
– А Ребров?
– Что Ребров?
– По-прежнему остается тренером сборной?
Гладышев как-то странно посмотрел на Филиппа.
– Разве ты не знаешь?
– Нет,- встревожился инспектор.- Что я должен знать? С ним что-то случилось?!
– Ребров утвержден начальником первой межгалактической экспедиции.
Филипп от неожиданности лишился дара речи. Гладышев, оценив его состояние, засмеялся.
– Для тебя это неожиданность? Странно, что ты об этом не знаешь. Уже больше двух недель прошло с момента объявления состава экспедиции. Или ты удивляешься по другому поводу? Почему именно он?
– Н-нет… хотя, если честно…
– Тогда ты просто плохо знаешь Реброва. Он не только тренер сборной Земли по волейболу, но и еще выдающийся социолог, доктор истории и ксенопсихологии Института внеземных Культур.
Сообщение было полнейшей неожиданностью для Филиппа. Ни Солинд, ни Томах, ни Аларика не говорили ему об этом.
Ивар встал.
– Останешься у нас? Извини, я на час-два отлучусть в цех приземельного ЗВЛ, у них что-то застопорилось с пуском новой линии, а я, как ты знаешь, наладчик-энергетик. Подождешь?
Филипп качнул головой.
– Вечером забегу, сейчас некогда.
– Ну, как знаешь. А то раздавили бы бутылочку шипучки. Кстати, если ты ищешь Аларику,- Гладышев хитро прищурился,то она, скорее всего, в Центре подготовки экспедиций Даль-разведки.
– Спасибо, телепат.
– Не за что, влюбленный.
Они поднялись на крышу тридцатиэтажного дома, выстроенного в стиле "пшеничный колос", Ивар вызвал такси.
– Подброшу тебя к метро, а дальше доберешься сам.
Больше они не разговаривали. Филипп смотрел перед собой и видел лицо Аларики, то улыбающееся, то грустное, но чаще задумчивое, спокойное, и думать о чем-нибудь другом был просто не в состоянии. Ивар искоса посмотрел на него и увеличил скорость. К пятой станции метро, ближайшей в этом районе, они примчались через несколько минут, побив все рекорды скорости и вызвав легкий переполох у патруля общетранспортнои инспекции.
Высадив Филиппа, Гладышев молча поднял над головой кулак, и пинасс улетел к далекой белой спице орбитального лифта, а Филипп с минуту стоял на месте, провожая его взглядом. Рядом приземлился синий куттер с эмблемой инспекции, но Филипп, целиком поглощенный мыслями о встрече с Аларикой, не обратил внимания на жесты патрульных, желавших познакомиться с личностью гонщика, и растворился в толпе у метро.
Вскоре он уже выходил из финиш-камеры метро в кратере Аристарх на Луне, под поверхностью и на поверхности которого располагался Центр подготовки звездных экспедиций.
Разобраться непосвященному в расположении отделов и комиссий Центра было непросто. Прошло время, пока Филипп уяснил, наконец, где находится комплекс служб, занятых подготовкой первой межгалактической экспедиции. И лишь еще через полчаса он добрался через мешанину коридоров, лифтов и транспортных линий к отделу снабжения экспедиции, который нес на данном этапе основную нагрузку и где должен был находиться Ребров, а с ним, по мысли Гладышева, и Аларика.
В широком коридоре, стерильно-белом, с десятками дверей и ниш, бесшумно сновали люди в форме службы звездного флота. Они ловко лавировали в потоке таких же спешащих людей, появлялись из дверей и исчезали в проходах, и Филипп несколько растерялся, не ожидая столь интенсивного движения на глубине двухсот метров под поверхностью Луны. Открыв наугад одну из дверей, снабженную обычной кнопочной защелкой, он оказался в темноте.
– Наконец-то, - раздался из темноты голос,- тебя только за смертью посылать. Принес? Вываливай.
– Извините,- пробормотал Филипп, выбираясь обратно.
Присмотрев в толпе симпатичное лицо, он снова извинился, преграждая незнакомцу путь:
– Простите, не скажете, где можно найти Мая Реброва?
– Реброва? - быстро переспросил встречный, оглядывая инспектора черными смородинами глаз.- Это сложно, знаете. Если у вас дело не спешное, обратитесь к любому из его заместителей.
Филипп отвернул лацкан куртки, показывая значок отдела безопасности Управления. Энергичный незнакомец кивнул.
– Тогда другое дело. Вы найдете его в зале инженерного обеспечения. Прямо по коридору и направо в дверь с алой полосой.
Филипп кивнул и поспешил по указанному пути. У двери с красной полосой его задержали. Пришлось снова прибегнуть к запрещенному приему со значком. Однако его вежливо попросили объяснить причину, по которой он стремится пройти в зал, и которая соответствовала бы "шкале обстоятельств", как туманно объяснил один из дежурных на входе.
Причина у Филиппа была веская, но было бы смешно пытаться доказать это незнакомым людям.. "Вот влип! - подумал он с веселой злостью.- Автоматика у них, что ли, не работает? Дежурные на входе - люди! Анахронизм!.."
– Вы пройдите в пост управления залом,- с сочувствием подсказал пожилой дежурный, видя его колебания. - Ребров может находиться и там, а если нет - вам его вызовут.
Филипп молча двинулся к лифту.
Реброва в посту управления не оказалось, зато один из немыслимо молодых диспетчеров - лет семнадцать, не больше! - подсказал ему, где найти Аларику:
– Реброва вы можете найти через видеопластиков,- сказал он, не поднимая головы от панели пульта.- Он сейчас занят интерьерами кораблей экспедиции, выбирает видеопласты для оформления внутренних помещений. Спуститесь на третий горизонт и спросите, где комната видеопластических композиций.
Филипп не дожидался новых пояснений: он не собирался искать Реброва, ему нужна была Аларика, художник-видеопластик по оформлению замкнутых пространств.
Перед дверью с зеленым кругом он остановился на секунду, задержал дыхание и шагнул вперед, будто нырнул в воду.
Он оказался в сыром осеннем лесу. Пахло прелью, горьковатой осиновой корой и увядшей травой. Под ногами зачавкало, словно Филипп и в самом деле стоял на лесной почве, мокрой от только что прошедшего дождя. Деревья стояли плотной стеной: замшелые сосны и ели, могучие березы, клены и осины с бархатной, зеленоватой корой. Слева от тропинки сверкнули кустики ежевики, Филипп невольно протянул к ним руку, и подлесок осыпал его крупными каплями воды с ветвей и листьев. Не очень радостный пейзаж, подумал инспектор, или для психоразгрузки и такие нужны?
Из-за деревьев послышались приглушенные голоса:
– Уменьшить хотя бы наполовину,- мужской, хрипловатый.
– Тогда пропадет впечатление глубины,- женский.
– Пойдем на компромисс,- второй мужской, чуть тоньше.
– Не люблю компромиссов, Эд,- снова женский.
– Я не возражаю,- хриплый.
Женщина засмеялась. Аларика?..
– И все же надо уменьшить процентов на двадцать пять,снова мужской тонкий.
– Что ж, попробуем.
Голоса смолкли, а Филипп почувствовал, что стало легче дышать, с толстого ковра опавшей листвы и сосновых иголок исчезла влага. Регулируют, догадался он. Однако идти напрямик или подкрасться незаметно? А вдруг это не она?
Инспектор тихо свернул с тропинки, раздвигая ветви осинника и рябины, пробрался к небольшой поляне, откуда раздавались голоса.
На поляне у трех небольших дисковых пультов возились двое мужчин в серых комбинезонах и Аларика в брюках и спортивной футболке. Они были заняты делом и по сторонам смотрели изредка, когда нужно было проверить результаты корректировки видеопласта, запрограммированного не только на воспроизведение голографических "призраков", но и на сенсорные эффекты.
– Оставим так,- предложил молодой, небольшого роста мужчина с залысинами.
– Я проверю границы, не нравится мне остаточная вязкость среды,- сказал второй, высокий, черноволосый, с хрипловатым голосом. Он то и дело поглядывал на Аларику, и Филиппу это не очень понравилось.
– Я сама,- сказала женщина, разгибаясь.- А вы пока закрепите лес в развитии; от дождя до сухого солнечного дня. И смоделируйте, фауну - птиц, пару белок, сохатого и так далее.
Она потянула за шнур, и диск пульта поплыл за ней в метре от земли.
Филипп подождал, пока она пройдет мимо и углубится в чащу, и беззвучно скользнул следом. "Охотник! - посмеиваясь над собой, подумал он.- Мальчишество это, уважаемый безопасник, любите вы эффекты". Однако от исполнения замысла отступать не стал, и когда Аларика выбралась к стене помещения и остановилась, наклонясь к пульту, прыгнул из-за дерева и подхватил ее на руки.
Аларика ахнула, напряглась, пытаясь высвободиться, потом увидела его лицо и судорожно ухватилась руками за шею.
– Филипп!..
– Пусти,- сказала она через минуту, продолжая обнимать Филиппа и прижимаясь к нему всем телом.
Он молча покачал головой и снова потянулся к ее губам.
Аларика высвободилась из его рук, поправила волосы.
– Рика,- позвал он негромко, как называл очень давно, в детстве.- Рика, я за тобой.
Рука Аларики дрогнула, она с испугом, как-ему показалось, посмотрела на его значок, выглянувший из-под лацкана куртки. Филипп взял слабо сопротивлявшуюся женщину за руки, привлек к себе, и в этот момент в комнату вошел Май Ребров.
Покашляв, он обогнул кустарник и подошел к смущенному. злому, не знающему, куда себя деть, Филиппу.
– Рад тебя видеть, Ромашин. И, насколько берусь судить, не только я.
Аларика отняла руки и твердо взглянула на Реброва.
– Он не виноват, Май.
– Какое право я имею кого-то винить?
– Имеешь, но только меня. Я дала ему повод надеяться.
– И что же?
– Не знаю.
Филипп наконец сбросил оцепенение и вмешался в диалог.
– Извините, Май. Я знаю, что вы любили брата. Сергей был настоящим человеком… - слова прозвучали беспомощно, и Филипп замолчал.
Ребров поднял на него тяжелый, взгляд и несколько мгновений смотрел, будто взвешивал, что с ним делать.
– Дело не в том, что он мой брат. Но он любил ее! Понимаешь, юноша? И я люблю ее, и моя жена, и дети. А ты?
– Май! - сердито сказала Аларика.
Ребров лишь повел плечом.
Филипп выдержал его взгляд, потом повернулся к женщине.
– И я люблю ее… разве что понял это совсем недавно… До свидания, Рика. Прощайте, Май. - Он повернулся уйти, но Ребров остановил его.
– Погоди. Как ты понимаешь, я имею право требовать. Я улетаю, улетаю надолго, а ты остаешься. Что ты намерен делать?
– Май! - снова проговорила Аларика, искоса посмотрев на Филиппа.
– Что? Жить. Вместе с ней. Я хочу называть ее своей женой.
– Это будет непросто.
– Знаю. Но это случится.
Каменное лицо Реброва дрогнуло, тень тоски промелькнула на нем, промелькнула так быстро, что Филипп усомнился, было ли это на самом деле.
– Что ж, удачи! В конце концов, выбор всегда был уделом женщины, хотя я не уверен в правильности выбора Аларики. Я уже говорил это, когда она стала женой Сергея, говорю и еще раз.
– Май! - в третий раз сказала женщина.
– Но почему? - спросил угрюмый Филипп, хотя уже догадался, к чему клонит Ребров.
– Потому что ты уже не конструктор ТФ-аппаратуры и не спортсмен, ты - безопасник. И значит, основной твой дом - база погранслужбы, основное свободное время твое - время завтрака, и основное ваше с ней счастье - сомнительное счастье ожидания счастья, и для этого обоим нужно обладать неким достоинством - запасом терпения. За нее я спокоен.
– Я понял,- сказал Филипп.
– Иди, - сказала Аларика.- Иди же, я позвоню тебе…
Филипп поклонился и вышел, унося в душе два разных взгляда - умоляющий Аларики и холодно-вопрошающий Реброва.
Когда он вышел, Ребров прошелся по лесу, касаясь стволов рукой, и проговорил:
Причин не знаем. Ясно лишь для нас -
Любовь проходит сквозь цензуру глаз.
Рассудочность не зажигает кровь.
Не вечно ль первый взгляд родит любовь?
– Кристофер Марлоу. Ты любишь его? Я имею в виду Филиппа.
Аларика выключила аппаратуру и зажмурилась, потому что ей внезапно захотелось плакать. Она вдруг бросилась к Реброву, уткнулась лицом в его грудь, борясь с рыданиями.
– Не знаю я ничего, не знаю… дайте мне время разобраться самой… Ты улетаешь, и никто, никто… не посоветует… и Сергей… и Сергей тоже…
– Ничего, ничего,- пробормотал Ребров, гладя ее вздрагивающие плечи. - Сергей бы тебя понял…
Из-за деревьев на них с молчаливым недоумением смотрели напарники Аларики.

Глава 13. АВСТРАЛИЙСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Керри Йос выслушал диспетчера и посмотрел на часы:
– Через десять минут соедините, я закончу инструктаж.
– Земплан? - спросил Богданов.
– Земплан.- Керри нахмурился.- А ты почем знаешь?
– В твое отсутствие звонил их инспектор. Наш отдел за январь-февраль превысил какие-то там нормы расхода материальных ресурсов.
– Какие-то… Надо было соединить их с плановым бюро и сообщить в секгориат. Впрочем, теперь я сам. Продолжим. Отделу вменили в обязанность обеспечение безопасности эксперимента "Галактическое просвечивание", в связи с чем я перераспределил обязанности. Богданов будет продолжать осуществлять мероприятия по Наблюдателю, в его распоряжении остается группа Микульского, Станислав с этого момента занимается только экспериментом, в его распоряжение поступает группа Ромашина. Текущая работа переходит к Щеголеву. Вопросы?
– По эксперименту. Кто ответственный за его проведение?
– Институт ТФ-связи и Академия астрофизики. Конкретное распределение обязанностей выясните в консультативном комитете СЭКОНа. Если вопросов, больше нет, все свободны.
Керри Йос знаком показал Томаху остаться, подождал, пока руководители групп покинут кабинет, и сказал:
– Забыл тебя предупредить, Слава. Первым делом перепроверь расчеты по эксперименту. Эксперты просчитали его, но…
– Ученые утверждают, что эксперимент безопасен. Во всяком случае, место его проведения выведено достаточно далеко за пределы обитаемой зоны Системы.
– У Дикушина иная точка зрения. Нептун, как и Сатурн,- не лучшее место для эксперимента такого масштаба. У тебя есть свои ТФ-специалисты, тот же Ромашин… В общем, ты меня понял.
Томах кивнул.
– Перестраховаться в таком деле не помешает.
Керри задумчиво посмотрел поверх его головы, и у Станислава вдруг возникло ощущение неловкости, словно он сказал что-то невпопад…
Филипп вошел в кабинет и остановился у порога.
– Проходи,- сказал Томах, несколько удивленный его хмурой сдержанностью.- Чем-то расстроен?
– Нет, все в порядке.- Филипп прошел к столу и сел на диван.
– Ага. Как говорится: и на челе его высоком не отразилось ничего. Тогда слушай. С сегодняшнего дня твоя группа переходит в мое непосредственное подчинение. Начинаем вплотную заниматься экспериментом физиков "Галактическое просвечивание". Отсюда первое твое задание: проверь расчеты ТФ-взрыва, проведенные экспертами.
– Так я сам его считал, по заданию Травицкого.
– Вот как? Мне он ничего не говорил. Тогда это меняет дело.
– Если необходимо, покручу цифры еще раз. Вторичных эффектов я не рассчитывал, только глобальные характеристики.
– Договорились. Повидайся с Травицким, пусть поможет с аппаратурой. Кстати, он добился разрешения у ВКС на свой эксперимент, так сказать, таймфаговый минивзрыв для проверки некоторых сообращений частного порядка, как он выразился. Мощность эксперимента невелика, всего шесть кларков, и проводить его разрешили на нашем полигоне в Австралии. Если хочешь, можешь поучаствовать не только как инспектор-безопасник, но и как ТФ-инженер. Но сначала проверка, потом небольшая инспекция по местам строительства новых ТФ-антенн, твоих, кстати, антенн, а дальше работа на полигоне.
– При чем тут мои антенны? Какое мы к ним имеем отношение?
– Самое прямое. Мы отвечаем за безопасность всего эксперимента, антенны же нужны для улавливания ТФ-эха от всех звезд и тяготеющих масс Галактики. При взрыве обычно образуется ударная, волна, при ТФ-взрыве - ТФ-волна…- Томах, посмотрел на лицо Филиппа и засмеялся. - Что я тебе объясняю, профессионалу? Короче, антенны поймают эхо взрыва, остальное - дело теоретиков, считать и анализировать, что получилось. Задание понятно?
– Так точно! - вскочил Филипп.- Когда прикажете начинать?
– Вчера, - не моргнув глазом ответил Станислав.
Два дня Филипп потратил на проверку параметров намечающегосяв эксперименте "Галактическое просвечивание" ТФ-взрыва. Подтвердились все выводы специалистов и первый собственный о том, что взрыв на Тритоне, спутнике Нептуна, где решили проводить эксперимент, никак не отразится на поселениях человечества в Солнечной системе. В пересчете на эквивалент старинного ядерного оружия он был равнозначен взрыву мощностью в шесть миллионов мегатонн, но так как его намеревались осуществить под поверхностью Тритона на глубине в тридцать километров - планетологи отыскали вулканический канал такой глубины,- то никаких видимых разрушений рельефа на поверхности не должно было появиться: вся энергия взрыва уходила на ТФ-излучение, почти свободно пронизывающее вещество планет и звезд.
Филипп дважды проверил результат окончательного расчета, все сошлось, но у него остался на душе какой-то тяжелый осадок, словно он чего-то не учел или был недобросовестен в работе. Наверное, это был чисто психологический отзвук работы, уж очень много людей занималось расчетами и перепроверкой выводов, но что-то заставляло их еще и еще раз просчитывать варианты взрыва, его влияние на окружающую среду, и эта настойчивость порождала неуверенность и желание отыскать причины такой многократной перестраховки.
Доложив Станиславу о результатах анализа, Филипп отбыл на Меркурий, где строилась одна из приемных ТФ-антенн нового типа, рассчитанная по его формуле, "формуле Ромашина"..
На Меркурии Филипп не задержался: антенна, километровая металлическая игла, была уже готова к работе, а у него не было желания разгуливать по раскаленным плоскогорьям, усеянным оспинами кратеров и шрамами трещин и разломов. К тому же это было не первое его посещение Меркурия, полгода назад он уже побывал здесь с Травицким, на испытании прототипа настоящей антенны, и подробности посещения еще не стерлись в памяти.
Следующая из шести антенн строилась на Плутоне.
Здесь дела шли похуже: был закончен только монтаж центрального вибратора, эталонные ТФ-генераторы еще ждали часа своей установки, не были готовы и лепестки-отражатели.
Филипп в вакуум-скафандре облазил существующие конструкции, с интересом осмотрел прозрачно-голубое озеро жидкого кислорода, необходимого для заполнения волноводов, и записал все желания и просьбы прораба стройки, не уверенный, что сможет выполнить их в полной мере.
Плутон его не поразил, несмотря на то, что спутник Плутона Харон был настолько близок к планете, что оторопь брала, когда он, занимая четверть небосклона, пухлой снежной глыбой нависал над ледяными равнинами Плутона. Сам же Плутон, форпост земной цивилизации на границе Солнечной системы, служил идеальным полигоном для разного рода астрономических и физических экспериментов. Несмотря на присутствие десяти тысяч работающих, планета казалась необитаемой - небольшой каменистый шар, укутанный в пятнистую шкуру снежно-ледяного покрова. Три стандартных городка астрономов, физиков и планетологов не могли, конечно, создать иллюзии его заселения.
Филипп было задумался над тем, что эксперимент с ТФ-взрывом могли бы проводить и здесь, раз уж Плутон самой природой предназначался для "громких" экспериментов, но молодые планетологи старожилы Плутона, рассеяли его недоумение: оказывается, Плутон не был мертвой в геологическом смысле планетой, он имел раскаленное ядро, вязкую, но жидкую мантию, и взрыв мог породить в его оболочке колебания, которые смели бы все на его поверхности, полностью перестроив рельеф.
Единственное, что позволил себе Филипп, это полюбоваться восходом Харона и заходом Солнца - крупной голубоватой звезды, дробящей свои лучи на алмазные брызги отражений и преломлений во льдах Плутона.
Остальные три антенны строились в открытом пространстве: одна в поясе астероидов, две другие над полюсами эклиптики Солнечной системы. Они были почти готовы и не вызывали беспокойства темпами монтажа.
Последним в совем инспекционном вояже Филипп посетил Тритон.
Этот естественный спутник Нептуна относится к самым крупным спутникам планет системы, наряду с Титаном, спутником Юпитера, земной Луной и Ганимедом Сатурна. Сила тяжести на его поверхности в три раза меньше земной, так что люди здесь передвигались. своеобразной семенящей ходьбой; прыгать не рекомендовалось - было трудно сохранить равновесие. Несмотря на это, старожилы, в основном спортивная молодежь, часто прибегали к полубегу-полуполету, устраивая шутливые соревнования на скорость бега или точность приземления после прыжка.
Филипп пробыл на Тритоне два дня, но привыкнуть к своеобразию его ландшафтов не смог. Трижды он был свидетелем восхода Нептуна, и трижды это зрелище потрясло его фееричной красотой неожиданных сочетаний форм и красок облаков.
Нептун зарождался на горизонте мерцающим оолаком, ничуть не похожим на диск или шар планеты. На серебряную гладь аммиачных озер ложились первые зеленые блики, и озера превращались в чаши необыкновенного прозрачного хрусталя. "Облако" продолжало расти, медленно и торжественно, пока не закрывало полнеба; свет от него усиливался, преобладали в нем зеленые и пепельнопалевые тона, тончайшие оттенки серого цвета, однако на пятнистополосатой громаде Нептуна можно было'отыскать все цвета спектра, причем соседствующие друг с другом в самых произвольных сочетаниях. Но лишь тогда становилось понятным, что перед вами планета, исполинский газо-жидкостный шар, когда Нептун поворачивался к Тритону освещенной солнцем стороной. Тогда по передвижению облачных струй и спиралей становилось видимым его вращение. Особенно сильным впечатление грозной планетарной массы оказывалось в момент прохождения по диску Нептуна его небольшого спутника Нереиды…
Оторвавшись от созерцания пухлой дымящейся горы Нептуна, Филипп в сопровождении одного из работников постоянной исследовательской станции Тритон-9 направился к ангару, вмещающему четыре пинасса, с десяток флейтов и куттер - весь машинный парк станции. Провожатым на этот раз была на удивление малообщительная девушка, физик-оптик станции. Разговаривала она мало, чем невольно заставляла Филиппа чувствовать себя обязанным ей за хлопоты.
До места строительства шахты для взрыва было около двухсот километров. Пинасс преодолел их за полчаса, и Филипп, поблагодарив девушку, тут же отослал ее обратно, сославшись на то, что дальше ему помогут строители. Провожатая не возражала, и вскоре ее оранжевая машина искрой вонзилась в распухшее тело Нептуна, напоминавшее зыбкую полосатую гору тумана, опрокинутую за горизонт. С высоты посадочной площадки, расположенной на плоской вершине одного из столообразных холмов, Филипп не смог оценить размеры стройки. Устье шахты было невелико, метров десяти в диаметре, и возле него сновали всего три машины, не то киб-укладчики, не то подъемно-транспортные механизмы, не то переработчики вещества. Правда, чуть поодаль от шахты стоял широкий конус грузового когга, из вспоротого брюха которого автоматы выгружали лиловые блины контейнеров, а рядом с ним - искристо-белый куб стандартного кварк-реактора, похожий на кусок сахара-рафинада.
Сойдя вниз и заглянув в жерло шахты, Филипп несколько призадумался, а когда, объяснив цель визита начальнику стройки, спустился на всю тридцатикилометровую глубину шахты и оказался в гигантском естественном зале, словно нарочно созданном природой для нужд человека, заполненном десятками сложных машин и устройств, возле которых работали сотни людей, еще раз убедился, что оценить масштабы какого-то явления по внешним признакам нельзя.
– В настоящее время ведем монтаж импульсных трасс, силовую проводку, тянем цепи управления, - сказал начальник стройки, скафандр которого не позволял оценить его возраст.Через два дня начнем установку опор инициатора. Думаю, закончим все работы точно по графику. Если, конечно, снабжение не подкачает.
– Не подведет,- заверил Филипп. Ему вдруг захотелось самому участвовать в стройке, монтажником или механиком, в ладонях даже появилось ощущение прикосновения к шершавому металлу силовых конструкций, требующих в известной мере применения ручного труда, но такого задания у инспектора не было, и он только вздохнул, сожалея о потерянной свободе выбора. "Впрочем,- вспомнил он древнее изречение,- что такое свобода выбора, как не осознанная необходимость?"
Спустя несколько дней Филипп вернулся в Управление и сообщил о ходе строительства Томаху и Керри Йосу, заодно передав все пожелания монтажников и строителей.
– И еще один момент,- сказал он, вспоминая свои ощущения.- Все исследовательские станции на Тритоне на время эксперимента придется эвакуировать. Волна сотрясения коры планеты в местах их расположения достигнет десяти-двенадцати баллов. Купола станций не приспособлены к таким встряскам.
– Эвакуируем,- кивнул Керри.- Нет проблем.
Филипп не стал уточнять границ возможностей отдела безопасности и, получив разрешение на участие в Австралийском эксперименте, подготавливаемом группой специалистов Института ТФ-связи во главе с Травицким, покинул отдел.
Аларика все еще жила на Луне в центре подготовки экспедиции Реброва, до старта, назначенного на двадцатое мая,.оставалось всего десять дней, и она была занята чуть ли не круглосуточно. Филиппу не удавалось добиться встречи с ней, и это обстоятельство, конечно, не способствовало улучшению его настроения. Странное предчувствие надвигающейся беды не покидало его ни днем, ни ночью, и он, не зная, откуда ждать этой беды, в чем она заключается, когда случится, был настолько невнимателен на работе, что удивил даже Станислава.
Двенадцатого мая Филипп прибыл на Австралийский полигон УАСС вместе с Томахом и Керри Йосом.
Место для проведения малого ТФ-взрыва или, как его называли физики, "эксперимента предупреждения", выбрали на окраине полигона, переходящего в пустыню Гиосона.
Филипп, выпрыгнув из куттера, с недоумением осмотрелся по сторонам. Видимо, здесь когда-то что-то взрывалось и горело: влево до горизонта уходила безотрадная коричневая плоскость спекшегося в корку песка. Справа на горизонте вырастали пологие вздутия гор Макдональд. Площадку, где сел куттер, окружало несколько валов перепаханной, взломанной земли; углубления между валами были заполнены чем-то черным я грыхлым, как сложившийся, намокший пепел.
В отличие от стройки на Тритоне установку дла ТФ-взрыва на Земле монтировали на поверхности полигона; со стороны она выглядела внушительно: стометровой высоты рупор, расширяющийся в небо, укутанный в ажурную вязь вторичных конструкций.
Представителей отдела безопасности встречал Кирилл Травицкий, неторопливый и грустный, как всегда. У Филиппа; доевельнулось в душе чувство вины, но Травицкий, проницательный Травицкий, знавший его, как отец, не дал ему уйти в дебри самоанализа. Сдержанно поздоровавшись со всеми, он задержал руку Филиппа в своей и сказал:
– Ты, конечно, хочешь поработать на материале?
– Хочет, хочет.- Томах беспечно махнул рукой.- Мне он порядком надоел, забирайте его к себе.
– Спихиваете? - пошутил Травицкий с едва уловимым упреком, направленным неизвестно кому, и задумался.- Угловский работает на каскаде автоматики инициатора, возьми на себя контроль управления - если не утратил навыков.
Еще один маленький укол Филиппу-инженеру, но Филипп - безопасник принял его как должное. Кирилл Травицкий имел право быть недовольным его выбором, хотя выражал чувства в очень, корректной форме.
Керри Йос и Томах остались с руководителем эксперимента, а Филипп, прежде чем отправиться на определенный ему участок, для ознакомления обошел стройку кругом. Одет он был в универсальный рабочий костюм: голубовато-серую куртку и такие же брюки с автоматической регуляцией температуры, так что переодеваться не пришлось.
Конструкторы, с которыми он проработал бок о бок шесть лет, приняли его без лишних расспросов, и, обрадованный их реакцией, Филипп с головой ушел в работу.
– Прежде всего такой вопрос, - сказал Керри Йос и в упор посмотрел на Травицкого.- Почему вы решили провести этот предупреждающий эксперимент?
Тот выдержал взгляд и попытался улыбнуться, но, так как улыбаться он не умел, то Керри пожалел, что задал вопрос.
– Потому что я вдруг испугался,- сказал Травицкий.- Научно обоснованного ответа у меня нет, не надейтесь, есть только предчувствия, а это, сами знаете, из сферы психологического субъективизма, весьма далекого от всякой науки.
– Однако ВКС и СЭКОН вы убедили,- сказал Керри. - Как и Земплан. А им подавай аргументацию, а не предчувствия. Дело в том, что у меня тоже есть нехорошие предчувствия, и я хотел бы их развеять. Надеюсь, ваш опыт "малого" взрыва расставит точки над "i" и большой эксперимент на Тритоне пройдет успешно.
– Я тоже надеюсь,- вздохнул Травицкий.
– И все же странно, что Земплан пошел на расходы, связанные с этим дорогостоящим опытом. Насколько я знаю, есть более важные задачи, требующие больших затрат энергии и материалов. Ведь в научном плане ваш эксперимент не слишком информативен?
Травицкий поморгал.
– Я бы так не сказал. По сравнению с чем он не слишком информативен?
– Земплан пошел на расходы потому, что вмешался отдел дальнего координирующего прогноза ВКС,- вступил в разговор скучающий Томах.- Обнаружилось, что совпадают мнения двух разных организаций: УАСС в лице руководителя первого сектора Дикушина и СЭКОН в лице его председателя Морозова. Плюс мнение руководителя бюро Травицкого.
– Ага,- сказал Керри Йос.- Ну, если ВКС, заинтересовался… Все равно непонятно. Что касается Владибора, то я знаю, чем он руководствовался, а какие соображения, кроме предчувствий, выдвинул Травицкий?
– Кирилл чересчур восприимчив к ТФ-эху,- сострил Томах.Отсюда все его страхи.
Керри недовольно посмотрел на Станислава.
– С чего это ты веселишься? Шутки какие-то плоские…
– А, может быть, я тоже…- туманно пояснил Томах.
– Видите ли, - начал Травицкий; на панели видеоселектора заработал виом, начальник стройки выслушал сообщение, кивнул и выключил связь.- Видите ли, человечество до недавнего времени было географически незрелой цивилизацией. С тех пор прошло определенное количество лет, мы полностью обжили Землю, и география перестала быть романтической наукой. Сейчас мы обживаем космос. Солнечная система теперь для нас зсе равно, что Земля для путешественника, скажем, двадцатого века. Но вот стало ли человечество космически зрелой цивилизацией?
Керри Йос искоса посмотрел на Станислава. Тот, казалось, тоже был удивлен преамбулой.
– Кирилл, друг мой,- сказал он,- ты стал длинно говорить.
– Длинно, - грустно согласился Травицкий. - Но короче не умею.
– Не перебивай,- негромко произнес Керри.- Продолжайте, Кирилл.
– Собственно, я уже все сказал.- Травицкий беспомощно посмотрел на неподвижного Йоса и пожал плечами.
– М-да… Если я вас понял правильно, вы говорите о способности человека совершать ошибки? Нет?
– Собственно… н-нет. Ошибки - это уже результат каких-то стремлений, понимаете? Я говорил о несоответствии, в первую очередь, о несоответствии научных и психологических стремлений человека философскому содержанию познавательного процесса, психологии и этике космического масштаба. Не об этом ли, кстати, предупреждает нас Наблюдатель? Такое отставание в двадцатом веке грозило гибелью цивилизации, а теперь?
– Странно подумать! - фыркнул Томах.- Развалим весь космос!
Травицкий улыбнулся.
– Может, быть.
– Вы и о Наблюдателе знаете? - пробормотал Керри Йос.
– Может, и в самом деле мысль можно выразить иначе,- через некоторое время сказал начальник конструкторского бюро.Если говорить о несоответствии, то в двух словах можно сказать так: мы не всегда замечаем несоответствие своих желаний и возможностей.
– Мысль, честно говоря, не новая.
– А разве от этого она потеряла смысл?
– Хорошо, кажется, я вас понял, - вздохнул помрачневший Керри Йос.- Показывайте свое взрывчатое хозяйство.
– Чего ты меня будишь среди ночи? - сердито сказал Томах, протирая кулаками глаза.- Не мог подождать утра? Что стряслось?
Филипп молча протянул пуговку объемного фото.
Станислав сдавил пуговку пальцами, и сон его как рукой сняло.
– Где?!
– В блоке ограничителя, на крышке каркаса.
Томах еще раз вгляделся в мигающую в материале "звезду Ромашина", вернул фото.
– Ч-черт! Этого нам только не хватало!
– Не нравится мне это.
– Думаешь, мне нравится? Видишь, и Наблюдателю тоже… знать бы, что именно.
– Полагаешь, это он?
– Кто еще?
– Н-ну, пошутил кто-нибудь… Бассард, например. Что делать?
– Бассард шутить не способен. Погоди, дай сообразить… Во-первых, сообщи Никите, ну и Керри, само собой. Во-вторых, обыщи всю аппаратуру, может, отыщется еще что-нибудь странное. Ну, а потом решим, что делать дальше. Беги.
Филипп не совсем понял, что он должен искать, но переспрашивать не стал. Тревожное чувство приближающейся беды снова всколыхнуло душу, заставляя ум напрягаться в поисках причин тревоги. Он походил по комнате, ожидая, пока оденется Томах.
– Тебя еще что-то беспокоит? - спросил тот.
Филипп остановился на полшаге, очнулся.
– Извини, замечтался. До связи.
Томах удивленно смотрел ему вслед.
Спустя полчаса Филипп подлетел к стройке, выросшей на горизонте гроздью огней и световых конусов, рассеивающих ночной мрак на сотни метров вокруг. Негромкий, равномерный шум стройки разносился ночью довольно далеко, не прекращаясь ни на минуту. Строители торопились, и работы велись непрерывно, днем и ночью.
Отпустив машину, Филипп подвесной дорогой доехал до верхней строительной площадки, а оттуда пневмолифтом опустился на дно установки, где располагались основные узлы энергораспределителя и каскад автоматики.
Как и ожидалось, в помещении каскада ничего нового не обнаружилось, хотя Филипп обшарил буквально все углы и закоулки. Потрогав как ни в чем не бывало "поющую светом" "звезду" на крышке прибора - единственное доказательство присутствия здесь Наблюдателя (в чем Филипп сомневался, так как получалось, что Наблюдатель либо совсем потерял осторожность, либо стал вмешиваться во все события, что было явно несолидно с его стороны) - Филипп стал развивать свою идею о причинах появления мерцающих "звезд", и в это время в гулком объеме конуса установки сквозь шум послышались громкие голоса. Он выглянул из помещения каскада автоматики и спросил пробегавшего мимо монтажника, в чем дело.
– Канавокопатели возле основного фундамента наткнулись на чей-то старый кабель,- крикнул парень на бегу.
Филипп поспешил выбраться наверх и через несколько минут подходил к группе людей, сгрудившихся у замерших роботов-диггеров.
– Разрешите? - сказал он негромко. Люди расступились. В канаве на глубине двух метров, выхваченные из тьмы прожекторами машин, уходили из стены в стену очищенные от земли два толстых кабеля в черной оплетке. Вид у них был совсем не старый, но Филипп понял, почему строители употребили слово "старый". Канава была прорезана в окаменевшем до твердости скалы грунте, а, чтобы песок и пыль могли слежаться до такого состояния, должен был пройти не один десяток лет.
Филипп разогнулся и посмотрел на замолчавших строителей.
– Прошу вас ничего здесь не трогать. Диггеры убрать подальше, а вокруг этого места хорошо бы поставить ограждение.
– А кто вы такой? - не выдержал стоявший впереди остролицый некрасивый парень.- Сейчас придет координатор, он и будет распоряжаться.
Филипп спокойно пожал плечами.
– Я работник отдела безопасности УАСС. Пожалуйста, выполните мою просьбу, пока я вызову тревожную группу.
Еще раз оглядев безобидные с виду кабели, Филипп поспешил к пункту координации строительства и набрал телекс дежурного полигона:
– Я Ромашин, официал-девять отдела безопасности. Дайте вызов технической бригаде отдела и экспертам "Аида".
– Тревога степени А? - спросил невозмутимый дежурный.
– "Штормовое предупреждение".
– Координаты?
– Новая стройка на границе полигона. Нашли в земле кабель, возраст примерно сто - сто пятьдесят лет, но я могу и ошибаться.
– Принял.- Дежурный выключил связь.
Вскоре к месту находки подлетел десятиместный флейт с алой мигалкой "Аида" и куттер с группой экспертов безопасности. Из них высыпали молчаливые крепкие ребята и споро принялись устанавливать какие-то приборы, тянуть провода и антенны. Филипп был теперь им не нужен, да и не навязывался в помощники. Узнав, что он инспектор отдела безопасности, старший тревожной группы попросил только обеспечить установку зоны внимания, что Филипп и сделал без особого энтузиазма. Захотелось вдруг спать, навалилась усталость, скорее всего, от пережитой нервной нагрузки, и, потеряв интерес к событиям, Филипп ушел со стройки.
Наутро стало известно, что первые концы найденных кабелей тянутся на восемнадцать километров к горам Макдональд и заканчиваются в заплывшем песком бункере с аппаратом выдачи команды подрыва, а вторые уходят прямо под стройку на глубину в двадцать с лишним, метров и подсоединены к подготовленному для испытаний взрывному ядерному устройству. Возраст кабелей, устройства и бункера оценили в двести шестьдесят лет, тем не менее они находились в рабочем состоянии и не потеряли своего зловещего предназначения.
– Очевидно, кто-то двести с лишним лет назад здесь тоже экспериментировал со взрывом,- сказал Томах, встретившись с Филиппом утром возле громады почти готовой установки.
– Странное совпадение, если не сказать больше. Странно уже то, что взрывное устройство оставили не законсервированным, а готовым к взрыву. Набирай код на командоаппарате и взрывай. Не найди мы кабели, могла бы произойти катастрофа. Что здесь было до полигона?
– Кажется, космодром. Но точно ли на этом самом месте, утверждать не берусь. Сюрприз, конечно, отменный. Ты докладывал Керри?
– Он только что отправился домой, в отдел.
– Удалось установить, кто принял решение разместить установку именно на этом месте?
Томах неопределенно повел плечом.
– Нет, и это весьма удивительно. Компьютер СЭКОНА, ведущий запись заседания рабочей комиссии, момент решения почему-то не записал, так что никто не знает, чья это идея. В связи с этим у Никиты появились важные соображения, он просил найти его до оперативки у Керри. Да вот он, кстати.
От стоянки малых машин-антигравов к ним шел Богданов в сопровождении вечно озабоченного Бруно Осинниго, помахал издали рукой.
– Однако Наблюдатель добрался сюда раньше нас,- сказал он со странной интонацией, пожимая друзьям руки.
– Что ты этим хочешь сказать? - прищурился Томах.
– Потом поймешь. Пошли посмотрим?
Томах посмотрел на часы.
– Времени у нас мало, но посмотреть надо.
Все четверо двинулись к подъемнику.
– Точно такой же,- сказал Богданов, погладив пальцами продолжавшую мигать "звезду Ромашина" в металле крышки прибора, когда они проникли в помещение каскада автоматики.Где мы их только не встречали, а?
– Впервые на промежуточной ТФ-станции,- начал загибать пальцы Бруно и мельком посмотрел на Филиппа.- Но узнали об этом, кстати, в последнюю очередь. Потом на орбитальных станциях над Орилоухом, на Шемали, на Истории, на бортах разведкораблей, на Триасе.
– Непонятно, с чего вдруг Наблюдатель взял человечество под столь недвусмысленную опеку.
– Вероятно, потому, что мы долго раскачиваемся,- сказал Филипп.- "Звезда", скорее всего, не что иное, как знак внимания, а не запрета. Запретить нам Наблюдатель ничего не может, а вот предупредить, обратить внимание компетентных органов может. Что и делает.
Томах посмотрел на Богданова.
– Мы его возможности испытали на себе, так что ты не прав насчет "не может запретить". Не хочет, так будет точнее. А цель его понятна, ты сам ее сформулировал недавно. Как только мы задумываем вмешаться в природу иных миров или провести эксперимент, способный повлечь за собой какие-то последствия космического масштаба… кстати, вот вам вектор вмешательства Наблюдателя - экоэтика космического, галактического масштаба! Правда, я назвал бы "звезду" не знаком внимания, а знаком предполагаемой беды. Для нашего времени даже один равнодушный взгляд может стать знаком беды, не то что "звезда".
– Наблюдатель вроде няньки? - хмыкнул Бруно.- Плохо верится. Мало нам СЭКОНа? Вообще сама идея глобального контроля над деятельностью человечества - фикция.
– Фикция? - обманчиво ласково переспросил Томах.- А факты, которые мы имеем, тоже фикция? Что бы ты сказал, если бы вечером, когда ты сел смотреть интересный фильм, стена твоей комнаты вдруг рухнула из-за действий соседа, который решил проделать кратчайший путь к другому твоему соседу? Через твою комнату? Чем мы отличаемся от этого чудака? Привести примеры?
– Пример ты уже привел, не совсем удачный, но образный,сказал Богданов.- У меня вопрос иного плана: как он это делает? Я имею в виду "звезды".
Бруно пожал плечами.
– С точки зрения технологии такую "звезду" сделать нашими средствами невозможно, Я уже говорил, что в этой точке наблюдаются странные эффекть; типа нарушений причинно-следственной связи на микроуровне.
– Как невозможно? - удивился Станислав.- Сфокусировал на поверхность слабенький лучик ТФ-эмиттера…
– И разнес эту поверхность вдребезги! Даже самый немощный ТФ-импульс разрушает любую броню разведкораблей, несмотря на подпитку каркаса Шиловым полем. Вы что, не изучали в школах ТФ-физику? Судя по всему, "звезды" - это следы каких-то обратимых во времени процессов, и проявляются они бесшумно и без каких-либо деформаций зоны в материале. А это уже уровень внутрикварковых процессов! Я, пожалуй, останусь здесь со своими орлами.
Богданов кивнул.
– Понадобишься, я тебя найду.
Они выбрались в солнечный день, царивший вне гулкого помещения взрывной установки.
– Зачем ты нас искал? - спросил Томах, из-под козырька руки глядя на конус, имевший вполне законченный вид.
Богданов помолчал минуту.
– Вас не насторожило совпадение места установки ТФ-взрыва с местом предполагаемого двести шестьдесят лет назад ядерного взрыва?
Филипп и Станислав переглянулись.
– Мы говорили об этом. Случайность.
– Вы еще верите в подобные "случайности"? После того. что произошло на орилоухских станциях? После смерти Василия? После "зеркал" и всего прочего?
– Ну и что? - Томах начал сердиться.- Не говори недомолвками, начальник.
– Пошли посидим, неудобно говорить на виду у всех.
Томах направился к антигравам. Сели в кабину четырехместного пинасса.
Филипп был заинтригован необычным поведением Богданова, но не подал вида.
– Знаете, кто определил место строительства установки? - спросил Никита, глядя на друзей сквозь прищур век.
– И об этом мы успели поразмышлять. По-моему, определить это уже невозможно. Запись заседания СЭКОНа оказалась неполной.
– Ошибаетесь. То есть я хочу сказать, что запись действительно неполная, и тем не менее я нашел того, кто первым, посоветовал выбрать окраину полигона, именно этот район.
Томах приподнял брови.
– Интересно. Ну, и кто?
– Керри!
– Ты с ума сошел! - Станислав встретил взгляд Богданова и поежился.- Неужели ты хочешь сказать, что…
– Совершенно верно,- подтвердил Богданов вежливо.- Оказывается, человечество контактирует с высшим разумом уже сорок лет и не знает об этом!
Томах скептически покривил губы.
– Керри не сорок, а шестьдесят. Ты что же, веришь, что Керри Йос и есть Наблюдатель? Чушь! Извини.
– Именно такой реакции я от вас и ожидал. И все же прошу поразмыслить на досуге. Только не показывайте этого самому Керри, я не хочу, чтобы кого-нибудь из вас постигла участь Василия. Высаживайтесь, мне пора.
Томах и Филипп, одинаково ошеломленные словами Никиты, вылезли на Землю. Пинасс захлопнул фонарь и взлетел. Проводив его глазами, инспекторы снова переглянулись, и холодок тревоги струйкой протек вдоль лопаток Филиппа. Словно очнувшись, он оглядел панораму строительства. Кругом было полно людей, веселых, уверенных, сильных, знающих, что они делают и что им предстоит сделать. Филипп глубоко вздохнул: жизнь шла своим чередом, и природа не выглядела обиженной, несмотря на безрадостный ландшафт пустыни. Но тревога в душе осталась…
Точно такая же заноза тревоги сидела в душе Томаха, который знал, что Богданов никогда не бросает слов на ветер.
Старт первой межгалактической экспедиции, состоящей из двух космолетов "Витязь" и "Дерзкий", передавали по всемирному информвидению во все уголки Солнечной системы. Лишь немногие, в том числе Аларика и Филипп, видели его непосредственно в пространстве, хотя и через оптику, но без фотоэлектронных умножителей и передатчиков изображения.
Оба корабля неподвижно висели в двух тысячах километров от поверхности Луны, в ее тени, озаряемые только пепельно-голубым светом полной Земли. Они не предназначались для посадок на планеты, в отличие от крейсеров УАСС, и форму имели даже отдаленно не напоминающую стремительные обводы первых ракетных кораблей: "Витязь" представлял собой четыре диска, насаженные на три трубы длиной около полутора километров, "Дерзкий" - три конуса на одной четырехугольной трубе.
Филипп и Аларика стояли на обзорной палубе монитора предстартовых операций, плавающего над Луной на той же высоте, что и уходящие космолеты. Из зала управления они ушли давно, как только закончился последний перед отлетом контроль систем обоих кораблей. Все слова были уже сказаны, прощальные речи произнесены, оставалось ждать време.ни старта.
До "Дерзкого" было без малого двести километров, и выглядел он на фоне звездных россыпей слабой искрой света, словно оправдывая название. Но оптический панорамный квадрат позволял видеть корабль во всех деталях, как и "Витязя", отошедшего от напарника на расстояние безопасности - сто километров.
Первым стартовал флагман экспедиции "Витязь". Май Ребров находился на его борту.
Космолет вдруг стал терять четкую форму, расплываться в сияющий голубой факел. В какой-то миг этот факел пронзили изнутри ослепительно-белые тонкие лучики света, а когда факел погас, пространство оказалось пустым. "Витязь" начал первый прыжок в "струнном" режиме к Большому Магелланову Облаку, выглядевшему с расстояния в сорок шесть тысяч парсеков маленьким пятнышком света в созвездии Золотой Рыбы.
Старт "Дерзкого" для непосвященных ничем не отличался от старта его предшественника. Лишь Филипп, знавший, что в конструкции космолета были использованы новые ТФ-антенны, разработанные согласно "формуле Ромашина", различал нюансы в стартах обоих кораблей, но это не заставило его ощутить сопричастность к большому событию. В настоящий момент его больше волновала близость Аларики и ее настроение, поэтому он думал преимущественно о том, как отвлечь ее от горьких дум. И. придумал. Прямо с монитора, опустившись лифтом в Геоград и на метро добравшись до Москвы, он увлек ее на концерт современного ньюбалета в Большом театре.
В десять вечера они медленно возвращались с концерта, отпустив такси за несколько кварталов-зон до жилой зоны Басове, где жил Филипп. Пешеходные дорожки, прорезанные в лесном массиве и соединяющие дома и зоны, были пусты: плоские квадраты светопанелей. подвешенные на пятиметровой высоте, усиливали свечение при их приближении и угасали позади.
Шли молча. Филипп держал Аларику за руку. Издалека изредка долетал чей-то смех, голоса, звон тормозящих антигравов. Аларика думала о чем-то своем, и Филипп не мешал ее мыслям. Она сама назвала киб-пилоту машины его адрес, и это было единственное, в чем он не сомневался.
– Вот и улетел Май,- сказала наконец Аларика, когда они прошли с полкилометра, вслушиваясь в шум листвы и скрипы каких-то ночных насекомых. Филипп невольно поднял голову, бросая взгляд на вызвездившее небо. На западе бесшумно вспыхивали зарницы и вонзались в зенит туманные шпаги орбитальных лифтов. Где-то далеко-далеко от Солнца посланцы человечества продолжали путь к цели, с каждым прыжком удаляясь от Земли на десятки световых лет…
– Они уже прошли дельту Золотой Рыбы,- пробормотал Филипп и внимательно посмотрел на спутницу. Аларика отвернулась, но он успел заметить дрожащие в ее глазах слезы.
– Они вернутся.- Филипп обнял ее за плечи, повернул к себе и осторожно вытер ладонью две мокрые дорожки на щеках.Через пять лет они вернутся. Экспедиция защищена от всех существующих опасностей.
– Я знаю.- Аларика зябко поежилась, прижалась щекой к его ладони.- Пойдем быстрее, мне стало холодно.
Дома они уселись друг против друга и, заказав коктейль, безмолвно подняли бокалы с золотистым шампанским. Отпили по глотку.
– За тех, кто в пути,- сказал Филипп.
– За нас с тобой,- ответила Аларика.
Выпив шампанское и попробовав коктейль,- Филипп открыл стену-окно, выбрал программу в пенале музыкального "Орфея", и комнату заполнили нежные звуки виолы. Аларика смотрела на него, чуть прищурясь, и медленно потягивала тоник из бокала.
– Дождь, - тихо сказала она.- За окном дождь… Природа оплакивает кого-то. У меня такое чувство, будто случится что-то ужасное! Словно какой-то злой рок навис надо мной, преследует, не дает покоя… Не знаю, откуда взялась эта тревога, ты ли ее принес или кто-то другой?
Филипп молча подошел к ней, наклонился, тронул застежку пенелона на плече. Но женщина покачала головой, провела рукой по волосам, поцеловала в висок.
– Ты стал другим, Филипп, и… дорог мне… но не торопи меня. Я все еще не…- Она поискала слово. - Не уверена. Молчи,- остановила она попытку Филиппа заговорить, знакомым жестом, прижав пальцы к его губам.- Я не уверена в себе, понимаешь? Не торопи события, так не хочется ошибаться…
Она встала.
– Потанцуем?
Наплывающая темнота - автомат пригасил светопанели - выбелила лицо Аларики, и глаза ее казались неестественно черными на этом нежном фоне. Филиппу вдруг показалось, что между ним и женщиной прошла призрачная фигура Сергея Реброва, но он только сжал губы и осторожно, словно боясь причинить боль, обнял Аларику.
Человек, помоги себе сам…
– Ничего мы там не нашли,- сказал Томах, отворачиваясь.Никаких следов. Обыскали снизу доверху тридцатикилометровую шахту, все оборудование - "звезд Ромашина" нет. А почему ты уверен, что "звезды" обязательно должны быть?
Богданов со вздохом откинулся в кресле, разминая кисти рук.
– Потому что "звезда" появилась на установке в Австралии, которая отличается от установки на Тритоне только мощностью взрыва. Наблюдатель не мог не предупредить нас об опасности эксперимента на Тритоне, если дал предупреждение на Земле.
Томах подумал.
– Логично. И что же теперь? Обследовать весь Тритон? Наблюдатель, если он в Системе, от наших поисков, наверное, уже скончался от смеха. Ты все еще грешишь на Керри?
– А ты нет?
– Не знаю. Мне кажется, мы ошибаемся в оценке ситуации. Не знаю только, в какую сторону, лучшую или худшую. Если бы Наблюдатель хотел контактировать с нами, он давно сделал бы это. Видимо, в какой-то момент мы что-то где-то там задели в его области влияния или повели себя неэтично, с его точки зрения, вот он нас и предупредил… и исчез. И Керри к этому не причастен.
Богданов упрямо покачал головой.
– Тогда он не оставил бы "звезду" на установке в Австралии. Нет, он здесь, в Системе, и его что-то беспокоит.
– Что его может беспокоить, кроме предстоящего эксперимента? Но расчеты взрыва проверены и перепроверены не один раз. СЭКОН тоже заседал дважды и не нашел причин, по которым можно было бы запретить эксперимент.
– Я знаю. Меня это не успокоило.
– Меня тоже,- со вздохом признался Томах. Они невесело улыбнулись друг другу, собираясь расходиться. В отделе уже никого не было, кроме них двоих.
– И все же, почему ты так уверен, что Керри и есть Наблюдатель? Я долго ломал голову, пытаясь оправдать твою уверенность. По-моему, его решение о проведении австралийского ТФ-взрыва - просто случайность.
Богданов перестал массировать кисти.
– Ты хорошо знаешь Керри?
– Достаточно, как мне кажется.
– Он способен удивляться?
Томах озадаченно посмотрел в глаза Никиты.
– В каком смысле?
– В прямом. Ты был когда-нибудь свидетелем его удивления по какому-либо поводу?
– Ах, это… конечно, и не один раз.
– А появление "зеркальных перевертышей", исчезновение грузов и все события с Наблюдателем его не удивили.
Томах подождал несколько минут, пока Богданов ходил в приемную отдела и умывался.
– И только на этом основании ты заподозрил…
– Не только. А тот факт, что на установке на Тритоне не обнаружена "звезда", лишь подтвердил мое предположение. "Звезду" он мог не оставить по двум причинам: из боязни обнаружить себя или по причине безопасности "большого взрыва".
– Но какова в таком случае его Цель?
– Его цель - заставить СЭКОН действовать эффективнее, пристальнее "оглядываться вперед" на последствия действий человечества и думать не только о нуждах человеческой цивилизации, но и о сохранении среды ее обитания.
Томах невольно покачал головой.
– Эти песни о последствиях поются уже больше трех столетий. Я и сам их пою время от времени. Но если дела действительно обстоят таким образом, ты рискуешь, как Василий. Ты ведь становишься опасным для Наблюдателя своей информированностью. И он не остановится на предупреждении, он тебя уберет, как свидетеля.
Никита потряс кистями, улыбнулся.
– Перетренировался вчера - побаливают. Убрать меня непросто, хотя и возможно. Но обещаю - буду осторожен. К тому же если он умный Наблюдатель, а он, без сомнения, очень умный, то, добившись цели, не станет расшифровываться до конца.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
Киб кабинета, повинуясь мысленной команде Богданова, притушил светопанели. Комнату заполнили сумерки. Вдруг в соседней комнате что-то легонько скрипнуло. Томах вздрогнул, не столько от неожиданного звука, сколько от реакции друга.
Никита замер, бесшумно вскочил, скользнул к двери, в его руке оказался "универсал".
В следующее мгновение дверь отворилась и на пороге возник Керри Йос. Не обращая внимания на последовавшую немую сцену, он прошел в кабинет и сел лицом к обоим, инспекторам.
Томах перевел взгляд с его спокойного лица на пистолет в руке Никиты, и ему стало жутко.
– Вы все слышали,- утвердительно сказал Богданов, переходя на "вы", продолжая держать Керри на прицеле.
Начальник отдела кивнул.
– Случайно вы не выключили интерком.
– Значит, наше предположение…
– Вы даже не представляете, ребята, с кем играете в прятки. Подумайте трезво: будь я Наблюдателем, разве я разрешил бы вам сомневаться в себе, разве стал бы раскрываться? Вы бы просто умерли от вполне естественных причин, как Василий, вот и все. Слишком большие и важные материи затронуты в нашем осязательном контакте с Наблюдателем, чтобы он позволил себя раскрыть. А возможностей у него хватает, вы это знаете.
Богданов подумал и опустил пистолет. Керри Йос смотрел на него без улыбки, устало и задумчиво.
– Помните, у меня сгорел пульт? При вас буквально. После этого я обнаружил внутри "звезду Ромашина". Неужели вы поверили объяснению техника, что я "перепутал" силовой и слаботочный разъемы? Это было предупреждение, ребята. А самое интересное, что тот молодой техник в штате Управления не числится, я проверил. Такие вот пироги.
Томах откашлялся.
– Извини, Керри, мы… в общем, никто не сомневался.
– Неправда, - тихо и твердо сказал Богданов. - Я сомневался, вернее, не то слово - был уверен. Я и сейчас уверен, что вы - Наблюдатель.
Керри Йос продолжал смотреть на него, но взгляд.его ушел в себя, словно он решал, что ему делать.
– Да оставь ты пистолет,- буркнул Станислав,
Богданов озабоченно посмотрел на "универсал", спрятал его в карман куртки, отошел от двери и сел рядом с Томахом.
Керри почесал шрамик на лбу, слабо улыбнулся.
– Ну и ситуация. Не хватало мне заботиться о вашей охране. Спасибо еще, что вы не сообщили о своих подозрениях в Совет безопасности. И что вы собираетесь делать со мной дальше?
– Ничего, - сказал Богданов, подумал, встал и вышел.
Керри посмотрел ему вслед и перевел взгляд на Томаха.
– Извини его, - хмуро сказал тот. - Не знаю, что на него наехало, обычно он сдержаннее.
– Я его понял.- Начальник отдела закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла.- Просто он не увидел другой возможности, прошел мимо, увлекшись цепью совпадений. Разгадка лежит на поверхности, Василий до нее докопался, работая с компьютером - временные парадоксы. И "звезда Ромашина", и "зеркальные перевертыши", и ваше путешествие на "Красную книгу" связаны с эффектом обратимости времени, подумайте над этим на досуге.
Томах подождал немного, кивнул, сказал:
– Ну, я пойду?
Керри Йос не ответил.
Станислав еще немного подождал, на цыпочках вышел из кабинета и перевел дух только на крыше здания. Щеки горели, было стыдно. И зябко одновременно, и было жаль Никиту за его необычную ошибку. "Впрочем, почему ошибку? - пришла вдруг здравая мысль.- А если он-таки прав? Керри-то не доказал обратного…"
Полюбовавшись безоблачным фиолетовым шатром неба. Томах вызвал по видео Филиппа:
– Ты уже дома?
– А где мне еще быть? - ответил бывший конструктор.
– Неважно выглядишь. У тебя все в порядке?
– У меня все, а вот ты явно не в своей тарелке. Получил нагоняй от Керри?
– Не в бровь, а в глаз, ясновидец ты наш. Мне просто не спится.
– Мне тоже. Сижу и зачем-то жду вызова, хотя вызова быть не должно, мы предусмотрели все, что могли предусмотреть. Ребята дежурят на полигоне, а я вот… жду.
– Честно говоря, у меня тоже на душе кошки скребут. Эксперимент завтра, в десять по московскому, а у меня "мандраж", как перед схваткой на татами. Слушай, давай еще раз проверим все на полигоне, прощупаем своими руками.
– Для очистки совести? - иронически приподнял бровь Филипп.- А впрочем, спать все равно не придется. Встретимся через час на базе. Кстати, как дела у Никиты? Подтвердились его сомнения насчет… э-э.?
– Нет,- коротко ответил Томах и выключил видео. Постояв еще несколько минут, опираясь руками на ограждение, опоясывающее площадку на крыше, и глядя на мерцание огней вокруг здания Центра, он решительно шагнул к лифту.
Травицкий закончил расчет, откинулся в кресле, глядя перед собой невидящими глазами" затем дрожащими от невероятной усталости руками снял эмкан и выключил вычислитель.
– И все же мы ошибаемся,- прошептал он, растирая лицо ладонями.- Я тоже ошибаюсь…
Прежде чем встать, он долго сидел перед пультом вычислителя и с брезгливой жалостью рассматривал свое отражение в зеркале. Перед ним сидел совсем старый, рыхлый человечек с синими от усталости и нервной перегрузки тенями под глазами и большими залысинами.
– Эк тебя! - пробормотал Травицкий с сочувствием к своему отражению.- Не хватает таким явиться на эксперимент!
Он встал, вспомнил об аптечке, достал две таблетки витмобилизатора, медленно прожевал и проглотил. Стало легче. Тогда он вызвал такси и покинул институт, высившийся на фоне лучистого сияния на горизонте темной неживей громадой.
Домой не полетел. Подумал и назвал адрес Кристины. Через сорок минут бесшумного скольжения над темным океаном парка с редкими огнями пинасс доставил его в третий округ Деснянска, к большому зданию, формой напоминавшему пшеничный колос. Отослав машину, Травицкий неизвестно зачем обошел его кругом, прошелся по речному откосу; снизу, от невидимой реки, доносился плеск волн и шуршание камыша. Травицкий поймал себя на желании оттянуть визит, рассердился и вызвал лифт, вознесший его на девятнадцатый этаж.
Дверь открыла Кристина, уютная, спокойная, одетая в домашний халат, не скрывающий ее несколько полноватых форм.
– Не поздно? - пробормотал он, стараясь улыбнуться.
Она поглядела на него, не узнавая, и по тому, как расширились ее глаза, он понял, что выглядит все так же скверно.
– Ты?! Проходи.- Кристина отступила вглубь прихожей.
– Извини, я только на минутку…- Он прошел за ней, спотыкаясь обо что-то мягкое, потом вернулся и снял обувь. Она обернулась, и Травицкий, остановившись, с жалкой улыбкой развел руками.- Понимаешь, Крис, мне плохо сейчас, вот я и пришел.
– Это я вижу,- усмехнулась она.- Приходи в зал, я уложу детей и приду.
Травицкий прошел в гостиную, потом вернулся снять куртку. Из детской доносился смех, звонкие голоса детей и ворчание Кристины.
"Ну да, дети,- подумал он почти спокойно, без обычной боли в сердце.- Живут с ней… Почему она не отдаст их в школу полного цикла? Разве можно уделять им все время? Брала бы на выходные или по вечерам, как все… странная привязанность… А, может быть, вовсе не странная, а нормальная? Любовь матери?"
Он на цыпочках проскользнул в гостиную и сел в свое любимое кресло, принявшее его в объятия, как старого друга.
"Три года прошло… я был здесь три года назад… и четыре, и семь, и одиннадцать, и ничего не изменилось… кроме обстановки… и не изменится… Почему она не выходит замуж? Ей же всего сорок три… Впрочем, я ведь тоже до сих пор не нашел пары… Странно, что я никогда об этом не задумывался, просто жил и все. Может быть, она ждала моего слова? Нет, нет,- вспомнил он,- дети - вот главное, что удерживало меня… и ее. Дети не мои, это всегда казалось мне главным… хотя теперь кажется, что я ошибался. Какая разница, чьи дети, если она мне нужна? Несмотря ни на что… Вероятно, я что-то упустил из виду. Когда? Три года назад? Одиннадцать, когда появились дети? Когда все,еще можно было поправить?.."
Кристина с подносом в руках, на котором лежали бутерброды и дымился в бокалах голубоватый лунный кофе, вошла в комнату, освещенную рассеянным светом вечернего бра, остановилась. Травицкий спал. Голова его сползла на валик кресла, лицо было измученное, осунувшееся, с черными тенями под глазами, губы вздрагивали, словно он с кем-то разговаривал во сне и морщился при этом. И было ему плохо, так плохо, что хуже не бывает.
Кристина поставила поднос на столик, села рядом и тихо, почти неощутимо коснулась рукой его лба. Травицкий вздрогнул, брови его страдальчески изогнулись, но он не проснулся.
"Он же совсем один! - подумала она вдруг, ужаснувшись.Он всегда плохо сходился с людьми, и все это время был один, а работа - не отдушина для сердца…"
– Бедный…- прошептала женщина, снова касаясь пальцами его лба.- Бедный мой…
Травицкий пошевелил губами и внятно прошептал ее имя.
Над коричневой пустыней было сумрачно, дул холодный ровный ветер. Метеотехники постарались, и сплошной облачный покров, обложивший небо с утра, к середине дня достиг такой толщины, что невольно душа ждала снегопада.
Филипп по видео проверил посты, расставленные вокруг ТФ-установки по радиусу в двадцать километров, доложил о готовности всех подконтрольных служб Томаху и остался стоять на открытой галерее, соединяющей бронированные конусы наблюдательных пунктов.
Отсюда до раструбов ТФ-установки, готовой к взрыву, было около двенадцати километров по прямой, и выглядела она неэффектным светящимся клинышком. Но недаром вокруг нее чуть ли не сплошной стеной расположились поглотители ударной волны, защитные башни и прочие грозные машины, начиненные кибтехникой и молектроникой, готовые вмешаться в ход событий, при первых же признаках опасности для людей за границами охраняемой зоны. Все-таки мощность ТФ-взрыва, довольно скромная по масштабам современной эпохи, намного превышала мощность многих земных природных катаклизмов, и, вырвись эти адские силы из-под барьера защиты, они многое бы натворили на австралийском материке.
Начал сеять мелкий холодный дождик. Филипп разочарованно покачал головой, посмотрел на часы - оставалось всего двадцать минут до пуска - и спустился в люк наблюдательного пункта, служившего одновременно и централью управления экспериментом,
В круглом зале с наклонными стенами, представлявшими собой контрольные виомы и экраны оптических усилителей, было тихо, у центрального пульта монитора управления стояли и сидели научные руководители эксперимента, в том числе выглядевший больным Травицкий, Керри Йос, Владибор Дикушин в своей неизменной белой паре и Генри Бассард.
Филипп не понял, почему Бассард, руководитель второго космического сектора, изъявил желание присутствовать в ходе эксперимента, но ничем не выдал своих чувств.
– Посты готовы,- доложил он, подходя к Йосу.- Дезактиваторы на исходных, тревожные группы в готовности один.
– Добро,- отозвался начальник отдела, пряча в глазах усмешку: Томах только что доложил ему об этом, причем теми же словами.
Филипп извинился и подошел к Травицкому.
– А, это ты,- сказал тот вместо приветствия.- Побудь здесь пока, я сейчас вернусь. У меня к тебе есть разговор.
Начальник конструкторского бюро кивнул и быстро вышел из зала, оставив Филиппа в полном недоумении относительно своего замысла.
Кто-то включил видеосистемы, и слепые до сих пор окна дальновидения прозрели, показывая ТФ-установку во всех мыслимых ракурсах; в том числе и сверху, откуда на нее смотрели зависшие над пустыней видеозонды.
– Одного не пойму,- сказал Дикушин, превратив глаза в узкие щелочки.- Почему установки здесь и на Тритоне неоднотипны? Там под слоем материковой коры, здесь на поверхности земли…
– Потому что эксперименты преследуют разные цели,- живо отозвался один из ученых.- Эксперимент на Тритоне глобален, с его помощью мы "высветимо всю Галактику, а то, что взрывное устройство спрятано на тридцатикилометровой глубине, так это для устранения влияния каких бы то ни было факторов и незагрязнения Солнечной системы. Здесь же, в Австралии, ТФ-взрыв на шесть порядков слабее, поэтому "осветить" всю звездную систему Млечного Пути он не сможет, и мы решили энергию взрыва сфокусировать в узкий луч. Такая направленная ТФ-волна пронзит Галактику по радиусу через активное ядро, а мы попытаемся уловить эхо с помощью уже готовых антенн.
– Уяснил, спасибо,- кивнул Дикушин.
– Внимание! - гулко разнесся по залу голос координатора.Три минуты до окончания инициации! Даю отсчет.
Из динамиков раздалось клацание метронома и голос автомата, считывающего секунды в обратном порядке. Над башнями силовой защиты загорелись угрожающие алые огни, над пустыней прокатился вой сирен, предупреждая людей о необходимости укрыться в убежищах.
Филипп, с нарастающей тревогой дожидаясь прихода Травицкого, вспомнил его последнюю фразу, и тревога его переросла в панику. Выбравшись из толпы возбужденных специалистов, он незаметно включил рацию и тихо проговорил появившемуся над браслетом изображению заместителя:
– Келвин, проверь-ка быстренько, никто не появлялся в зоне без сигнала? И предупреди посты, Только быстро, аллюром!
– Жди, - кивнул заместитель.
Рядом с Филиппом вдруг очутился Томах.
– Что случилось?
– Травицкий… - инспектор не договорил, пискнул сигнал вызова.
– В зоне пинасс! - доложил встревоженный Келвин.- Держит курс за линию перехвата, догнать его мы уже не успеваем. Никто не думал, что он…
– Эх, что же вы сами-то не догадались! - скрипнул зубами Филипп и крикнул на весь зал.- Остановите пуск!
– Остановите пуск! - эхом подхватил Томах.- Немедленно!
Но было уже поздно. Автомат досчитал секунды, реакция инициации-ТФ-распада достигла критического сечения, и началась цепная реакция, которую уже нельзя было остановить ничем.
В двенадцати километрах от наблюдательных пунктов над угрюмой мокрой пустыней - вспыхнул изумрудный огонь, клинком воткнулся в низкие тучи. Дрогнула земля. Чудовищный вихрь вывернул тысячетонные пласты песка и бросил во все стороны с громадной, непреодолимой силой! Сразу стало темно. Но через секунду наэлектризованные песчаные валы пронзила первая молния, а еще через секунду грохотало и сверкало отовсюду. Эта кипящая, электрическая туча ударила в невидимую силовую стену, закрутилась волчками смерчей, прорвала тучи на десятки километров в стороны и вверх, обрушилась назад, снова с гулом ударилась в защитные барьеры…
Воздушные потоки, словно из исполинского дуршлага, выдутые взрывной волной сквозь очищающие раковины поглотителей ударной волны, выстрелили за пределы двадцатикилометровой зоны, мгновенно сдули с барханов корку такыра и накрыли наблюдательные конусы непроницаемой желто-коричневой пеленой…
Филипп вместе с работниками своей группы выскочил из зала, не обращая внимания на предостерегающие крики, но пробиться сквозь беснующуюся плотную песчаную мглу не смог. Лишь через полчаса, когда ветер несколько стих и мгла рассеялась, они добрались к машинам в капонире и вылетели на поиски неизвестного антиграва-пинасса.
Травицкий лежал под разбитым корпусом пинасса в трех километрах от защитных устройств. Целыми у него остались только руки, прикипевшие к рукояти аварийного выброса.
Филипп с помощью товарищей вытащил его из-под обломков и безучастно смотрел, как суетятся врачи скорой, примчавшиеся вслед за спасателями. С врачами прилетел Томах. Он посмотрел на тело Травицкого, опутанное проводами, на врачей, разворачивающих бесполезные свои аппараты, и дотронулся до плеча Филиппа:.
– Пойдем, инспектор. Никто не виноват в том, что случилось. Предусмотреть такое мы не могли. Пойдем, ему уже не поможешь.
Филипп не шевельнулся. Станислав повздыхал, потоптался рядом и отошел к врачам.
– Плачь, плачь,- пробормотал он с тоской.- Кто не плакал - как не жил!…
– Простите.- К Филиппу подошел старший из врачей.- Мы прибыли слишком поздно… тридцать семь минут… многочисленные кровоизлияния, три десятка переломов… Вот, возьмите.- Врач протянул ему какой-то небольшой плоский предмет.Это нашли в его руке.
Филипп спрятал предмет в карман, встал и пошел прочь, в пустыню, не разбирая дороги.
Врач растерянно смотрел ему вслед.
– Эксперимент, в общем-то, удался,- подошел к Станиславу с мрачно-довольным видом Генри Бассард.- А ваша служба подвела, подвела. СЭКОН теперь не слезет…
Томах посмотрел на него, багровея, и Бассард быстро отошел.
– Зачем его сюда понесло? - пробормотал Станислав, почувствовав за спиной дыхание Керри Йоса, успокоил дыхание.
– Спешил, - понял тот, глядя на тело Травицкого. - Значит, рассчитывал успеть.
– Куда успеть? Всем оборудованием комплекса можно было командовать из НП.
– Не всем. По моим сведениям, он установил в главном конусе взрывной установки дополнительную ТФ-антенну с блоком аппаратуры управления и резонатор. Как ты думаешь, что его задержало? Ведь он мог успеть туда и обратно, времени хватало.
– Я задаю себе тот же вопрос.
Они встретились глазами.
"Генри прав,- сказал взглядом Керри Йос,- подвела наша служба".
"Я знаю, - ответил этим же способом Томах.- Разберемся".
Станислав подождал, пока врачи заберут тело Травицкого, и сел на крыло своего флейта ждать Филиппа.
Природа наконец успокоилась, и сквозь редеющие тучи проглянул настороженный лик солнца.

Глава 14. ОГЛЯНИСЬ ВПЕРЕД

Зона взрыва была все еще обнесена цепью маркерных огней и предупреждающих надписей, но ионизация почвы уже снизилась до безопасного уровня, поэтому робота-сторожа, сняли, и Филипп мог пройтись по зоне, не рискуя вызвать сиренный гнев автомата.
Снизившись, он спружинил на ноги и выключил пояс-антиграв.
Пустыня уже почти зализала нанесенную взрывом рану шершавым языком песков, но в том месте, где стояла ТФ-установка, зияла стометровой глубины воронка, и на километр вокруг почва была покрыта слоем странного голубого праха, текучего, как вода.
Поднимая облачка голубоватой пыли, Филипп прошлепал к краю воронки, заглянул вниз. В глубине пропасти увязла густая тень, но все же благодаря низкому солнцу, лучи которого высвечивали противоположный край воронки, можно было разглядеть, что желтые стенки провала усеяны порами так густо, что напоминают полурастаявший в стакане чая кусок сахара. От ТФ-установки, конечно, не осталось и следа. Филипп представил, какие силы бушевали здесь месяц назад, чтобы, стиснутые фокусирующим полем могли ударить в зенит, и ему на миг стало не по себе.
Присев на край воронки, он свесил ноги в пустоту и задумался над своими ощущениями, гонявшими его по Земле в поисках утраченного равновесия, в поисках неведомой истины. Кирилл Травицкий погиб, не успев сообщить, что он хотел доказать экспериментом. Почти все в Управлении считали, что погиб он глупо, и только Томах, Филипп да Никита Богданов имели другое мнение, но и у них не было доказательств. Единственный известный факт состоял в том, что по заданию Травицкого строители смонтировали на дне установки сложную антенну, способную возбуждать ТФ-волну необычайной, сверхвысокой частоты, и ТФ-резонатор, но зачем они ему понадобились, не знал никто.
– Убежден, он хотел до эксперимента подключить резонатор с антенной к главной антенне установки,- сказал после трехдневных разбирательств трагического случая Томах на коротком совещании у директора УАСС.- В каскад управления была встроена кроме всего прочего еще к аппаратура синхронизации пуска.
– Но проверить это невозможно,- буркнул Спенсер, не глядя ни на кого.- Поэтому конкретный виновник его гибели - ваш отдел.
– Мы и не снимали с себя вины,- поморщился Керри Йос.Но, к сожалению, Травицкий не оставил никаких записей, свидетельствующих о его намерениях, и что он хотел проверить-неизвестно.
– А я думаю, это не случайность,- проговорил Богданов, покосившись на Томаха.- Снова вмешался Наблюдатель.
– Наблюдатель не может быть равнодушным,- покачал головой Керри Йос.- В этом случае он действовал бы гораздо более жестко. Смерть Василия Богданова, конечно, связана с появлением Наблюдателя, но в смерти Травицкого гораздо больше загадочного и случайного. То же самое можно сказать и о совпадении точки взрыва с древним ядерным устройством. Кстати, не мешало бы просчитать все характеристики построенной по указанию Травицкого колебательной ТФ-системы. Вспомните, "зеркальные перевертыши" тоже использовали запредельные частоты. Зачем Кириллу понадобилось разрабатывать ТФ-контур с теми же параметрами?
– Не совсем с теми же, его антенна-резонатор способна излучать ТФ-поле на гиперчастотах, не изученных даже теорией.
– Вот и давайте привлечем теоретиков, пусть покумекают, на что рассчитан ТФ-луч с такими частотами.
– Что нам это даст?
– Не знаю.- Керри Йос поднял на Спенсера прозрачный взгляд.- Может быть, ничего. Глаза подчас бывают слепы, надо искать сердцем…
– Может быть, ничего,- пробормотал Филипп вслух, поднимаясь на ноги; солнце зашло, и в пустыне резко похолодало. Какая-то мысль родилась в мозгу, смутная, неопределенная, ускользающая…
– Характеристики ТФ-антенны…
Да, ученые провели расчеты ТФ-волны, которую могла излучать построенная по заказу Травицкого антенна, но выводы оказались такими необычными, что в них трудно было поверить: в зоне излучения должны были наблюдаться эффекты "сдвига" и даже "поворота" времени на макроуровне, и к чему это могло привести - никто предугадать, а тем более, рассчитать не мог. Теоретики в том числе. Они только начинали свои колдовские исследования.
"Что хотел проверить Кирилл? Новую конструкцию антенны? Ценой жизни? Ерунда! Он плохо рассчитал время в пути до установки, кто-то его задержал или отвлек, вот и не успел долететь. С другой стороны, кто мог его задержать? В зону его пустили без единого вопроса, все были уверены, что он через минуту вернется. Но цель, цель его полета?"
Филипп слепо побрел прочь от воронки, остановился, вернулся и уставился в глубокую темноту ее дна.
Эксперимент в Австралии прошел удачно… если не считать гибели Травицкого, который так и не успел включить свой контур повышения ТФ-частот излучающей системы в общую систему и синхронизировать ее работу. ТФ-луч пронзил Галактику и ушел за ее пределы, приемные антенны поймали эхо отражений от сгущений материи, черных дыр и квазаров, оказавшихся на пути луча, а ученые засели на циклы новых расчетов, с нетерпением ожидая "большого взрыва" на Тритоне.
Частота таймфага… нестандартная частота… Кирилл не оставил ни одной зацепки, никаких записей на этот счет… не оставил…
Филипп вдруг вспомнил, как один из врачей скорой помощи сунул ему в руку какой-то плоский предмет, коробочку. Что это было? И где этот предмет?
Он слепо пошарил себя по карманам, с досадой поморщился: костюм был другой. Старый, месячной давности, уже, наверное, в утилизаторе. Но не мог же, он не проверить карманы, прежде чем опустить костюм в щель утилизатора?
Филипп включил антиграв и дал полную тягу. Фиолетово-синее небо с розовыми перьями облаков, еще освещенных упавшим. за горизонт солнцем, распахнулось навстречу…
Дома он вытащил из стенного шкафа старую одежду и обнаружил в кармане куртки голубую плоскую коробочку. В ней дребезжал какой-то небольшой предмет - кристаллическая кассета домашнего видео.
У Филиппа вдруг задрожала рука с зажатым в ней кристаллом. Как же он мог забыть о коробке? Целый месяц в голове ералаш, полное отсутствие памяти!.. Он лихорадочно развернул видеопроектор в комнате и вложил молочно-белый стерженек кассеты в отверстие копира. В углу заклубился радужный туман, рассеялся, и взору явилось "продолжение" комнаты, созданное голографическим генератором видео. У пульта вычислителя сидел "живой" Кирилл Травицкий и разговаривал сам с собой.
Филипп сглотнул вязкую слюну и подался вперед, словно хотел поздороваться с учителем.
– Кирилл! - глухо выговорил он. - А все думали, почему не осталось записей…
– Итак, проблема не решается трансгрессивно,- сказал Травицкий, глядя куда-то в стену комнаты перед собой.- Может быть, она вообще не решается с позиций нашей современной физики. Ты разберись, Филипп, ты сможешь…
Филипп окаменел. Травицкий, мертвый Кирилл Травицкий обращался к нему, живому. Словно, знал, что Филипп первым прочтет запись.
– Пойдем дальше.- Травицкий переменил позу, положил руку на пульт.- Эксперимент необходим, спору нет, но боюсь, малая мощность взрыва даст качественно иные характеристики ТФ-поля. Во-первых, бедность спектра и, может быть, даже отсутствие гормоник, на которых работают метро и ТФ-станции даль-связи. Вовторых, следует еще раз вспомнить, что ТФ-поле не имеет ничего общего с материальным силовым полем, это свойство пространства, связанное с его топологией; образно выражаясь, это "судорога" пространства. И в-третьих…- Начальник бюро поднял глаза, и у Филиппа невольно сжалось сердце.- В-третьих, как оказалось, ТФ-теория гранично связана с теорией времени - одна переходит в другую при увеличении частоты и мощности ТФ-поля. А ведь мы собираемся ни много, ни мало сотрясти всю ТФ-метрику космоса! - Кирилл пожевал губами, обдумывая последнюю свою речь.- Короче, если я прав, мне не дадут провести эксперимент с новым колебательным контуром, потому что это чревато разрушением ТФ-скелета мироздания. Если я прав, я погибну, если нет - тревоги напрасны, и отделу безопасности не стоит беспокоиться о судьбах человечества и Вселенной…
Изображение Комнаты растаяло цветным туманом. Чуть слышно щелкнул замок копира, запись кончилась.
Несколько минут Филипп сидел неподвижно, глядя перед собой ничего не видящим взором. Кирилл Травицкий запрограммировал свою смерть! А поскольку он оказался прав, его убрали. Его убрали!.. Филипп достал кассету видеозаписи, оделся и покинул дом, не оглядываясь, как обычно.
В вычислительном центре Управления он появился через час. Вечер уже властвовал над природой, примирив земное с небесным, и здание ВЦ было на две трети погружено во тьму.
В отделе эфанализа "ФА-Шторм", где когда-то работал Василий Богданов, горел свет, а на его бывшем месте работал незнакомый Филиппу грузный мужчина в ярко-голубом костюме, бросавшем вызов мягкому цветовому комфорту комнаты. Присутствие чужого неприятно поразило Филиппа, хотя мгновение спустя он признался себе, что глупо упрекать себя в том, что он незнаком с другими аналитиками.
Поздоровавшись, Филипп после некоторых колебаний прошел к терминалу Богданова и сел в спарринг-кресло. Мужчина снял с головы эмкан и с раздражением посмотрел на непрошеного гостя круглыми, немигающими, как у совы, глазами.
– Собственно, кто вы такой? - спросил он неожиданно высоким голосом.- Может быть, ошиблись дверью? Это "ФА-Шторм", молодой человек.
– Не ошибся,- пробормотал Филипп.- Очень прошу вас уступить канал "Умника", это очень важно. Я Ромашин.
Незнакомец мигнул, на лице его проявилось озабоченное выражение.
Филипп молча закрепил эмкан и перещелкнул задатчик терминала в положение "прямой контакт". Василий Богданов перед смертью сделал точно такое же переключение, пришла мысль, но Филипп отогнал ее.
Мужчина в голубом быстро собрался и через несколько минут привел сухого и длинного начальника сектора ФА, заменившего Богданова. Войдя в комнату, сухопарый подошел к Филиппу и тронул его за плечо. Филипп вопрошающе посмотрел на него снизу вверх.
– Самостоятельная работа с "Умником" запрещена,- сказал новый начальник сектора.
– У меня карт-бланш операции "Наблюдатель".
– В таком случае возражения снимаются, но предупредить об опасности режима "один на один" я обязан. Помощь нужна?
– Спасибо, понадобится - обращусь. - Филипп поправил эмкан.- Только прошу не отвлекать, мне необходима полная сосредоточенность.
– Ради бога! Жора не в курсе, вы на него не обижайтесь.
Филипп мельком посмотрел на недовольно-недоуменную физиономию толстяка в голубом и включил режим "один на один", вспомнив свой удобный конструкторский комбайн. "Бывший, бывший своим! - подумал он с неприязнью к самому себе.- Довольно уже напоминать людям о причастности к Институту, мешать им, наконец. Здесь, в секторе футур-анализа, да и в техническом секторе Управления не менее мощные вычислители, так что дорогу в Институт ТФ-связи пора забыть,, тем более что там уже нет Кирилла. Ну, "Умник", держись! Ты мне скажешь, что узнал Василий и отчего он умер!.."
Сначала Филипп прошелся по этапам расчета свойств антенны, которую соорудил в Австралии Травицкий. Это заняло полтора часа, несмотря на применение мыслерапида, и уйму энергии, так что пришлось прибегнуть к тонизирующим препаратам, хотя их применение во время работы запрещалось инструкцией медкомиссии СЭКОНа.
Результат оказался более поразительным, чем представлял Филипп, но ему не хватало данных, чтобы довести исследование до конца.
Прихлебывая тоник, Филипп полежал в кресле, наслаждаясь ощущением уходящей психологической усталости.
– Проблема не решается трансгрессивно,- повторил он слова Травицкого.- Или я прохожу мимо решения, не замечая его. Почти все характеристики антенного комплекса я рассчитал, эффекты перемены знака времени определил, но ничего страшного" не обнаружил. Взрыв на Тритоне ничем не грозит ТФ-метрике, хотя и тряхнет ее хорошенько. С самим Тритоном ничего не случится, разве что пробежит восьмибалльная волна "тритонотрясения". Что еще?
Перемена знака в уравнении пространства-времени, вспомнил он снова. Кирилл упомянул об эффекте обратимости ТФ-поля в тангенциальное поле времени… что он хотел сказать? При чем здесь встряска ТФ-метрики всего мироздания?
Филипп отхлебнул глоток, сока и поперхнулся. Он вдруг понял, что хотел сказать Травицкий своей смертью. Не хватало только одного звена в цепи гипотез и предположений, чтобы цепь стала прочной и вещественно осязаемой. И звено это было запрятано в колоссальной памяти "Умники", вернее, "размазано" по всем ее блокам эфемерным "пеплом" электронных облаков, следов работы Василия Богданова.
Торопясь, Филипп кое-как натянул эмкан, удивляясь,, отчего он так неловок, потом увидел в руке бокал с соком, залпом допил и швырнул бокал в угол.
Дважды во время работы срабатывал автомат психонагрузки, и дважды Филипп выключал его, пока не заблокировал насмерть.
Во втором часу ночи он дрожащими руками снял эмкан и уставился перед собой слепым взглядом беспредельно уставшего человека. Проблема была решена. Точно так же сидел в этом кресле Василий Богданов, пришедший к такому же выводу только с помощью фантазии и интуиции, разве что организм его оказался слабее, чем у Филиппа.
Инспектор просидел полчаса, не думая ни о чем, вслушиваясь в оглушительный бой крови в голове и пытаясь умерить сверлящую головную боль. Наконец сказались результаты йога-тренинга, боль слегка утихла, но все тело казалось ватным, хотелось лечь и закрыть глаза, пока истощенный нервной перегрузкой организм сам не приведет себя в порядок. Но вот сквозь утихающий гул кипящей крови в мозг пробились посторонние звуки. Филипп прислушался и понял, что это сигнал входного автомата. Кто-то просил разрешения войти.
Филипп удивился: в четвертом часу ночи кто-то решил поработать? Кое-как встал, поморщился и открыл дверь. Перед ним стояла Аларика.
– Ты здесь? О, господи! - Женщина, всхлипнув, прижалась к нему, обняв за шею так, что стало трудно дышать.
– Задушишь,- глухо сказал. Филипп.- Как ты меня нашла?
– Помог дежурный по Управлению. Думала, что с тобой что-то случилось… вдруг заболело сердце… начала искать, спрашивать, звонить, пока Жора Тунгусов не признался, что ты у эфаналитиков, если еще не ушел… Я позвонила, но ты не отвечал, и я чуть не сошла с ума… Господи! Целый месяц ты не звонил, не приезжал, исчез куда-то, и я поняла - нуждаешься в помощи, но просить уже не…
– Не стал бы,- пробормотал Филипп и поцеловал ее в ухо.Рика, мне было плохо, потому что погиб Травицкий.
– Я знаю, но ведь ты же не виноват.
– Может быть, и не виноват, но он дал мне такую мысль!..
В мозг вдруг выплеснулась волна тревоги: Тритон! Эксперимент опасен! Скорее в Управление…
Он отстранил Аларику и едва на упал от нахлынувшей слабости. Испуганная женщина помогла ему добраться до кресла, и он, ничего не объясняя, потянулся к пульту связи.
Несколько минут ушло на бесплодные вызовы Керри Йоса, потом Филипп вспомнил, что уже ночь, и легче всего позвонить диспетчеру отдела; обругал себя, вызвал дежурного. Керри Йос вместе с Томахом должны были находиться в этот момент на Тритоне или в центре управления экспериментом, то есть на крейсере УАСС над Тритоном, и дозвониться к ним можно было только через трек - тревожный канал спасательной службы.
Вспыхнул глаз виома, развернул световую нить в объем передачи и вырезал "окно" в диспетчерский пункт.
– Слушаю вас,- поднял голову над пультом диспетчер, строгая женщина с пристальными серыми глазами.
– Ага…- пробормотал Филипп, опомнился.- Извините. Я Ромашин, официал Отдела безопасности. Мне необходимо срочно связаться с Керри Йосом или с любым из его заместителей, по косвенным данным, они сейчас не дома, а на Тритоне, где готовится эксперимент "галактическое просвечивание".
– Ждите,- лаконично отозвалась женщина. В течение нескольких минут она дозванивалась до узла связи на Тритоне. Аларика в это время положила на затылок и лоб Филиппа прохладные ладони и наскоро провела сеанс биопереноса. Филиппу стало легче. Дежурная выслушала ответы абонентов и отрицательно покачала головой.
– На Тритоне никого нет, все руководители эксперимента находятся на борту крейсера "Святогор". Но Керри Йоса нет и среди них, час назад он покинул крейсер и улетел на Землю. Нет его и в Управлении, связи с ним нет.
– То есть к-как улетел на Землю?! - Филипп ошеломленно смотрел на дежурную.- Зачем улетел?
Женщина-диспетчер сочувственно оглядела его растерянное лицо и протянула руку, собираясь выключить связь.
– Подождите,- взмолился инспектор.- Тогда дайте связь со Станиславом Томахом или Никитой Богдановым, они-то на крейсере.
Диспетчер, сказав кому-то: "Минуту, я занята",- снова принялась искать названных безопасников. Но ни Томаха, ни Богданова на "Святогоре" также не оказалось.
"Ну, конечно,- пронеслось в голове.- Проверяют готовность постов по всей Системе. Что же делать? Кому звонить? Морозову?"
Диспетчер, видимо, заинтересовавшись странным абонентом, медлила выключать виом.
– Может быть, вам дать канал с руководителем эксперимента на крейсере? - предложила она.
Филипп посмотрел на часы: до начала эксперимента оставалось немногим более двух часов.
– Попробуйте,- хрипло сказал он, откашлялся:- Хотя… н-нет, спасибо, лучше вызовите кого-нибудь из ответственных за безопасность от Управления.
Через минуту переговоров: диспетчер проделала это профессионально - четко, быстро, без лишних слов - виом мигнул, изображение в нем сменилось. Вместо круглого помещения диспетчерского пункта перед Филиппом раскрылся треугольный командный зал крейсера "Святогор", заполненный группами специалистов всех рангов, несмотря на то, что до начала эксперимента оставалось еще достаточно много времени.
Возле центрального пульта координатора команд стояла небольшая группка людей, среди которых Филипп узнал Дикушина и вездесущего Генри Бассарда в форме официала УАСС. Видимо, он здесь и был официальным представителем Управления, отвечающим за безопасность по Системе в целом.
Бассард в ответ на вызов удивленно посмотрел на диспетчера центра и подошел ближе к видеокамере. Филиппу совсем не улыбалось докладывать о результатах своего бешеного ночного бдения кому бы то ни было из официальных лиц других секторов, а Бассарду в особенности, но делать было нечего, время уходило, выбора не было.
– У вас ко мне дело? - спросил Бассард, подчеркивая последнее слово.
– Ко всем ответственным,- мрачно сказал Филипп,- и к вам тоже. Дело в том, что я проделал новые расчеты ТФ-взрыва, с учетом некоторых сомнений… вернее, рекомендаций Кирилла Травицкого. Эксперимент проводить нельзя, он опасен, и опасен настолько, что…
– О чем вы?! - перебил его Бассард.- Расчеты взрыва сделаны давно, причем проверялись специалистами высокого класса, и ваш новый расчет на основе "сомнений"…- Руководитель сектора с улыбкой пошевелил пальцами, подбирая выражение.Согласитесь, несколько легкомысленно на такой основе поднимать вопрос - опасен или не опасен взрыв в "подвале" Тритона. Да и что может случиться? Тритон разнесет в пыль, что ли?
– Дело не в Тритоне…
– Что еще? Нептун? Солнечную систему? Не смешите меня.
– А вы не иронизируйте,- разозлился Филипп, чувствуя на затылке вздрагивающие пальчики Аларики.- Последствия взрыва более грандиозны, чем вы представляете, Наблюдатель не зря начал кампанию предупреждения задолго до взрыва.
– С этим вашим мифическим Наблюдателем еще далеко не все понятно. Кстати, а какое нам до него дело? С чего вы взяли, что он предупреждает нас именно об опасности эксперимента на Тритоне? Взрыв неопасен даже этой планетке, а вы беспокоитесь за всю Галактику!
– В прежних расчетах взрыва не учтены фазовые переходы ТФ-поля в ветвящиеся поля времени…
– Простите, но это голая теория, а меня ждут. И поверьте, нами сделано все необходимое для безопасности Системы.- Бассард повернулся к Филиппу спиной и добавил через плечо с кривоватой улыбкой.- Вас, кажется, тоже ждут? Ночь, как-никак.
Кровь бросилась Филиппу в лицо, но усилием воли он сдержал готовое вырваться проклятие. Очнулся от голоса диспетчера. Женщина смотрела на него из виома и что-то спрашивала.
– Что? - переспросил он, сожалея, что не рассказал все Дикушину.- Простите.
– Связь в ТФ-диапазоне прекращаю,- повторила диспетчер.По Системе объявлено "штормовое предупреждение", приказано перейти на световую и радио. Прошу извинить.
Виом погас.
"Так! Интересно, что сказал бы я на месте Бассарда, обратись ко мне кто-нибудь с подобным заявлением? Наверное, высмеял бы наглеца… Но что же все-таки делать? Звонить в Управление нет смысла, в отделе никого. Может, действительно найти Морозова? Как-никак председатель СЭКОНа… или сразу выйти на Спенсера? Успею ли?"
Аларика стояла рядом, гладила затылок и виски, и это было до того приятно, что не хотелось ки думать, ни шевелиться.
С пульта вдруг прозвучал трехтональный сигнал общего внимания. Филипп мащинально протянул руку и включил виом.
– Передаем объявление,- сказал диктор центрального информвидения.- В связи с проведением эксперимента на спутнике Нептуна Тритоне пассажирские линии метро не будут работать с четырех до шести по среднесолнечному времени. Повторяю…
"Керри подстраховывается,- подумал философски Филипп.Если бы он знал, что нас ждет!.. Однако я теперь даже со Спенсером не успею связаться, особенно, если он не на Земле!"
Инспектор включил часы видеобраслета: шел четвертый час ночи по времени Москвы, иначе четвертый час по среднесолнечному времени.
Что же делать?
– Надо лететь на Брянский полигон,- тихо подсказала Аларика, поняв все из переговоров Филиппа.- Только оттуда ты сможешь попасть на Тритон… если докажешь целесообразность вылета дежурного крейсера.
– Туда легче позвонить…
– Ты же слышал, ТФ-связь уже отключена, а радиосвязь неоперативна. Пойдем, до четырех мы еще успеем добраться до полигона на такси, а по пути что-нибудь придумаем насчет того, как попасть на "Святогор".
Она протянула руку. Филипп с усилием поднялся, заставляя работать вялые мышцы.
Идущий по коридору дежурный механик вычислительного центра с удивлением посмотрел вслед бегущим: тоненькая, хрупкая на вид женщина буквально волокла здоровенного, спотыкающегося на каждом шагу мужчину…
На стоянке такси стояла всего одна машина, да и в ту садились двое парней и девушка.
– Подождите,- задыхаясь, сказал Филипп, ухватился за крыло флейта,- Пожалуйста, нам очень нужна машина… Разрешите взять… эту.
– Что за спешка, дорогой? - засмеялся, один из парней, подсаживая девушку.- Позвони через ноль-ноль-два и будет тебе машина.
– Мы не можем ждать… это очень важно! Прошу вас.
– Может быть, отдадим? - заколебалась девушка, тонко угадав в волнении инспектора безыскусственность и тревогу.
– Пусть берут, - коротко сказал второй, уступая сидение.
– Спасибо, мужики! - хрипло поблагодарил Филипп, с трудом забираясь в кабину.- Может быть, вы спасаете сейчас все человечество.
Флейт вонзился в ночное небо. Филипп "с мясом" вырвал ограничитель скорости, и аппарат сразу перешел звуковой барьер.
В отделении Брянской общетранспортной инспекции диспетчер услышал сигнал контрольного спутника, схватился за голову и дал сигнал тревоги по воздушному коридору, в котором появился лихач.
Все закончилось бы хорошо, не смени Филипп горизонт, по привычке выбирая кратчайший путь к северной оконечности города, за которой располагался полигон УАСС. Именно в этот момент на пути заработал один из орбитальных лифтов Брянска, выключенный до этого времени на профилактические ремонтные работы. Филипп не заметил светящихся в воздухе предупреждающих знаков, а когда впереди вдруг вырос световой столб, было уже поздно - шел он на ручном управлении…
Шедший в полукилометре на перехват нарушителя патрульный автомат инспекции успел применить "красную завесу", но на таком расстоянии компенсирующее силовое поле только ослабило инерцию удара. Флейт вонзился в защитное поле канала лифта ("Надо было идти на "Джордже"!" - мелькнула мысль), хрустнул колпак кабины, разлетаясь прозрачными брызгами, вскрикнула Аларика, в кабину хлынула тьма…
В сознание Филипп пришел от боли и, еще не открыв глаз, вспомнил удар, фейерверк осколков фонаря кабины, крик Аларики и резко поднял голову. Он лежал на склоне холма, лицом вниз. Рядом, у неровной стены кустов лежала Аларика, накрытая смятым сидением флейта. Поодаль что-то горело, и на мокрую траву и обломки машины, рассыпанные полосой, на тело Аларики ложились оранжевые блики от языков пламени. Вглядевшись, Филипп понял, что горит патрульный автомат, успевший перехватить разбитое такси и ценой своей гибели предотвратить смерть пассажиров.
Инспектор с усилием встал, скрючившись от боли в спине, подошел к женщине, сбросил с нее останки сидения, опустился рядом на колени.
– Рика,- позвал он глухо.- Ты слышишь меня, Рика?
Кто-то вдруг тронул его за плечов. Филипп поднял голову; сзади стоял Керри Йос.
– Отойди-ка, парень.
Филипп послушно встал, как во сне, отодвинулся.
– Вы?! Здесь? Как вы тут… а я только что искал вас. Помогите ей… видите?
– Вижу.- Начальник отдела безопасности опустился на корточки возле женщины.- Зачем ты искал меня?
– Эксперимент на Тритоне… но Аларика!
– Сейчас здесь будет скорая. Помоги-ка…
Вдвоем они положили женщину удобнее. Аларика чуть слышно застонала, и Филипп едва не закричал от радости: жива!
– Итак? Я слушаю тебя.
– Да, я искал вас,- шепотом сказал Филипп, сглатывая комок в горле.- Надо остановить эксперимент на Тритоне, он опасен.
– Ясней, пожалуйста, и покороче.- Керри выпрямился и вытер пальцы платком.
Филипп несколько мгновений боролся с собой: наступила реакция, и тело снова стало слабым и непослушным.
– ТФ-взрыв такой мощности, какая готовится, даст гармоники частот высших порядков вплоть до вакуум-барьера,- наконец выговорил он, не поднимаясь с колен. Потом поднял голову и с мольбой посмотрел на начальника отдела.- Где же скорая, черт возьми?! Аларика будет жить?
– Травма серьезная, повреждена грудная клетка, сломаны руки, но жить будет. Скорая в двух минутах лета. Продолжай.
Филипп подумал и сел, виновато улыбнувшись.
– Простите, я работал с "Умником"… в режиме "один на один" и перегрузил мозг, а тут еще это! Не заметил охранной зоны лифта! Простите… Что я говорил? Да, значит, взрыв на Тритоне, возбудит ТФ-поле на запредельных частотах, а это может послужить причиной цепной реакции фазового перехода пространства. Это полное разрушение континуума, понимаете?! Родится новый вакуум с новыми свойствами, существующая материя будет уничтожена, а вместе с ней и человечество, и… другие разумные существа! Все!
– Не преувеличиваешь? - Керри Йос остро, без тени усмешки глянул в глаза инспектора.
– К сожалению, нет.
– И ты до этого открытия дошел один?
– Нет, помог Травицкий, я нашел его записи… а до меня подобный финал взрыва просчитал Василий Богданов… вернее, он считал, конечно, не взрыв, а характеристики "зеркальных перевертышей" и сумел на минимуме фактов сделать правильный вывод.
– Я догадывался.- Керри помрачнел.- Я догадывался, но не хотел верить. Значит, в самом деле все упирается в обратимость времени?
– Не обратимость, а переход времени в иное качество. Кирилл близко подошел к решению, а в Австралии хотел проверить, так ли он понял предупреждение Наблюдателя.
– Он понял правильно, а я вот нет. Наблюдатель предупреждал об опасности некоторых видов знания…
– Нет,- тихо возразил Филипп,- об опасности незнания.
Керри Йос, помедлив, кивнул.
– Ты прав. Кажется, мы подошли к пределу, за которым наши действия могут привести к гибели Мироздания, несмотря на то, что творятся они из лучших побуждений.- Начальник отдела поднес к глазам браслет видео.- Та-ак, до начала взрыва около часа, но эксперимент уже запущен. Ты сообщил о своих выводах на крейсер?
– Пытался, но… там Бассард, он не захотел меня понять.
Керри мгновение размышлял, потом повернул кольцо включения видео. Вспыхнул миниатюрный объем передачи - лицо главного диспетчера центра.
– "Шторм" по всем секторам УАСС! - сказал Керри Йос.Выключить и заблокировать не только пассажирские и транспортные линии метро, но и линии. ТФ-связи и контроля, кроме спецканала трека! Системам СПАС и ПОД на время эксперимента отключить от прослушивания ТФ-диапазон, сразу, после эксперимента перейти на низшие регистры частот! Дежурным патрулям проверить станции метро, убрать обслуживающий персонал из аппаратных на линиях, соединяющих дальние звездные системы!
Диспетчер смотрел на Керри, открыв рот.
– Да вы что, Керри?! Отключив метро, мы минимум на месяц прервем сообщение по Системе! Чтобы запустить каналы, надо…
– Знаю. Поэтому и не блокирую станции звездных систем, а только внутрисолнечные метро. Кроме того, дайте аварийную проводку крейсера "Искатель" к Тритону. Время расчета траектории - четверть часа, время отработки вспомогательных службпять минут. Записал? - мягко произнес начальник отдела.- Действуй, Мартин!
– Я обязан доложить Морозову в СЭКОН и Спенсеру…
– Докладывай, но параллельно с включением тревоги. Минут через десять я свяжусь с ними сам.
Диспетчер мотнул головой, словно пробуждаясь ото сна, и отключился.
Керри Йос повернулся к Филиппу, все еще сидевшему на земле. Аларика слабо вздохнула, и оба одновременно посмотрели на нее.
– Тебе надо спешить,- тихо проговорил Керри.- Бери мои пинасс. С полигона тревожной линией ты еще успеешь добраться до Австралийской базы, там возьмешь "Искатель"…
– Зачем? - поднял на него запавшие глаза Филипп.- Легче связаться с крейсером, вам поверят больше, чем мне.
– Поздно. Таймер уже сработал, и через час реакция ТФ-инициации достигнет, говоря словами специалистов, критического сечения. Остановить эксперимент можно, лишь уничтожив бланкет с активным веществом или генератор ТФ-возбуждения… не знаю как, об этом подумаешь сам. И только ты сразу сможешь определить на месте, что надо сделать. Остальным надо объяснять.
Керри достал из кармана куртки необычный значок золотистого цвета в форме закрывшего голову руками человечка, протянул Филиппу.
– Это сертификат официала УАСС по сигналу "Шторм", возьми. Предъявишь командиру "Искателя". Таких значков изготовлено всего три, и рассчитаны они на такой жестокий случай. Картбланш на спецрейс возьмешь в сейфе, в рубке крейсера, шифр замка на оборотной стороне значка. Надо успеть на Тритон и остановить взрыв. Делай, что хочешь, но успей! И вернись живым!
Филипп взял значок, преодолевая себя, поднялся с земли, сморщился: блокада воли прошла и ушиб спины давал о себе знать дергающейся занозой боли.
– Что? - встревожился начальник отдела.
– Спина… ушибся, кажется. Справлюсь.
Филипп шагнул к пинассу Керри, оглянулся на догоравший костер и остановился. Лицо его отразило душевную муку. Керри Йос понял.
– Не беспокойся за нее, сынок, скорая на подлете. Все будет хорошо. Удачи тебе! И всем нам тоже,
Филипп поцеловал Аларику и побежал к машине, припадая на ногу, неловко придерживая локтем бок, кусая губы. Но по мере приближения к машине бег его становился все. более свободным, движения целеустремленными, и в кабину он уже запрыгнул, как будто полный сил и ловкости.
Начальник отдела подождал, пока он улетит, подошел к Аларике. Женщина дышала с трудом, на губах ее при каждом вздохе пузырилась кровавая пена. Керри нахмурился, посмотрел на видео: с момента катастрофы прошло шесть минут, скорая запаздывала. Он нагнулся, поднес ладони рук к груди Аларики, застыл так, полузакрыв глаза. Потом перенес руки к ее голове и снова замер. Лицо Аларики заметно порозовело, разгладилось, кровь на губах исчезла. Она вздохнула с тихим стоном, повернула голову на бок…
Керри Йос вытер со лба выступивший пот, разгладил посеревшее лицо ладонями, руки его дрожали. Постарел, подумал он, как о чем-то само собой разумеющемся. Раньше биоперенос я выдерживал легко…
Над головой послышался короткий вой скорой,; вспыхнул свет, и рядом опустился бело-красный галеон медслужбы. Из кабины выпрыгнули врачи скорой помощи, двое мужчин и женщина. Керри помог им перенести Аларику в саркофаг реаниматора, но лететь отказался. Галеон умчался, но следом прилетели две машины инспекции, и начальнику отдела пришлось рассказывать, что случилось.
Через четверть часа он освободился наконец, пешком направился к белому столбу лифта в сотне метров: через кусты орешника и мокрую, по пояс, траву. Мысленным взором он видел, как стартует с полигона крейсер УАСС "Искатель", беря курс на Нептун, как тысячи, десятки тысяч людей готовятся по первому зову броситься на помощь, и грустная улыбка появилась на губах Керри Йоса.
"Тяжело тебе придется, парень,- подумал он.- Наблюдатель не оставит тебя в покое и когда-нибудь выйдет навстречу… когда я уже не смогу подстраховать тебя, как сегодня. Слишком много ты знаешь. Единственное, чего ты еще не понял, что Наблюдатель живет вперед и, в будущем, только так можно объяснить все происшедшее с момента появления "зеркальных перевертышей". Дай бог, чтобы ты не ошибся, остался спортсменом, и человеком…"
Керри Йос вдруг остановился.
Навстречу из-за кустов вышел молодой человек в костюме техника ремонтного сектора УАСС. Керри узнал в нем парня, который "ремонтировал" когда-то пульт в его кабинете.
– Доброе утро,- слегка поклонился он.- Кажется, пришла моя очередь? Богданов, Травицкий, теперь я…
"Техник" покачал головой.
– Все обстоит несколько иначе, чем вы думаете. Богданова мы не убивали, а Кирилл Травицкий… если бы он догадался вызвать нас - был бы жив.
– Почему же вы убили его?
– Мы не хотели убивать, хотели только остановить, но он рассчитал все слишком вплотную к порогу, контроля. Он был прав, как прав и Филипп Ромашин: при возбуждении высших частот ТФ-поля возможен спонтанный фазовый переход вакуума и, как следствие, рождение новой Вселенной с уничтожением старой. Травицкий решил формулу Ромашина до границ ее полного применения и высчитал тот диапазон частот, на котором ГФ-метрика наиболее неустойчива. Один толчок и…
– Понятно. Кто вы?
– Если речь обо мне лично, то я интеллект-автомат - через несколько лет будут говорить: интелмат: Так вот я - интелмат с конечной целью, в мой функции входит и связь с вами. А если вы о тех, кто меня создал и послал…
– Наблюдатель.
– Наблюдателя как такового не существует, есть прошлое, настоящее и будущее, так вот мои хозяева и друзья - будущее. Вернее, существа, которых можно назвать вашими потомками.
Вселенная родилась около двенадцати миллиардов лет назад и пока еще расширяется, через сто миллиардов лет она начнет сжиматься, придет фаза фиолетового смещения, а так как потомки за этот кажущийся гигантским промежуток времени не сумели найти способ уберечь Вселенную от гибели в черной дыре, они решили повернуть время вспять. То есть у них от конца эры расширения до начала снова остается сто с лишним миллиардов лет, и они надеются, что этого хватит для решения задачи сохранения мироздания и себя самих.
Керри почесал лоб. Собеседник сочувственно кивнул.
– Сложно?
– Не вижу связи…
– Закончу. Итак, мы повернули во времени и пошли назад, но поскольку мы реализовали не прямо идущие обратные процессы типа "старые начинают молодеть", "звезды начинают не излучать, а поглощать энергию", то можем вмешиваться в дела пращуров, способных в неведении запросто перевернуть мир и уничтожить все - и прошлое, и настоящее, и будущее. И все же мы хотим, чтобы Вселенная, в которой мы живем, уцелела. Как и другие вселенные с уникальными наборами свойств, позволивших родиться разумной жизни, наша Вселенная не менее уникальна, но ее так просто уничтожить!
Помолчали. Потом посланец будущего вполне натурально вздохнул.
– Я мог бы и не открываться вам, потому что верю - вы поняли все и без прямого контакта, но еще долго люди будут ошибаться, тяжело и больно, пока не научатся вовремя останавливать свое любопытство, порой жестокое и злое. Прощайте.
Молодой человек превратился в облачко света, потом в плоское "зеркало": на Керри Йоса глянул из зеркала он сам. А затем его отражение вдруг подмигнуло ему и исчезло. "Зеркало" свернулось в световую нить, ушло в зенит.
Керри Йос, пришурясь, посмотрел в ночное небо Земли.
"Прощайте,- сказал он мысленно.- Надеюсь, пути наши больше не пересекутся. Прошлое и будущее не должны пересекаться в местах, не предусмотренных природой, кроме точки настоящего, где одно вытекает из другого, остальное - схоластика. Может быть, мир устроен гораздо сложнее и мои внуки,и правнуки жили и умерли задолго до того, как родился я? Иначе откуда иногда всплывает ощущение, что все это уже было со мной в иные времена?"
– Да, это так,- раздался ниоткуда, из воздуха или прямо в голове, чей-то негромкий голос.- Время - не кольцо и не спираль, а тем более не прямая линия, время - гораздо более сложная фигура, и все живущие в нем соединены незримой цепью бытия. Цель жизни - не есть человек, нет, цель жизни есть Вселенная. Вы поймете это и без особого контроля.
Голос уплыл из сознания, потерялся в шумах звездного ветра, да и не голос это был - тень будущего. Керри постоял еще немного и двинулся к шатру света, зорко глядя под ноги, думая о людях, своих предках и современниках, о тех, кто борется и живет в пространстве непокоя и нуждается только в одном виде контроля - контроля совести и доброты.
1982-1989 гг.

Хроновыверт

Докончить фразу он не успел, в рубке над пультом зажегся алый транспарант: "Тревога степени А" и приглушенно взвыл ревун. Лозински отвернулся от собеседника, не дожидаясь команды Центра, ткнул пальцем в грибок кнопки экстренной готовности. Последовавшие вслед за этим минуты прошли в молчании: автоматика корабля отрабатывала вводную оперативных постов Центра: люди - четверо в рубке, десять в отсеке десанта и еще десять в отсеке отдыха - ждали своего часа.
Экран оперативной информации выстрелил очередью пылающих цифр и знаков. Пульт управления, темный до этого момента, ожил и принял вид разноцветного панно, меняющего узор с калейдоскопической быстротой. Корабль включил все чувствительные элементы, превратился в чудовищный нервный орган, реагирующий на малейшие изменения окружающей обстановки в радиусе сотен тысяч километров. Компьютер крейсера за секунду проглотил еще несколько порций кодированной информации и начал действовать задолго до того, как эта информация стала известна людям.
Кресла мягко, но неумолимо спеленали людей, слегка откинулись и заполнились белой пеной физиологической компенсации. Над пультом вспыхнула надпись: "Разгон в режиме Ц". Свет в рубке погас, стены растаяли, люди в креслах оказались повисшими в пустоте: под ногами налево - пепельно-серый шар Меркурия, справа - пылающий тоннель Солнца, таким оно воспринималось через светофильтры, над головой - шлейф Млечного Пути.
Шар Меркурия ушел вниз и назад, уменьшаясь на глазах. Мимо искрой света пронесло орбитальный энергоузел.
Крейсер стало болтать: влево-вправо, вверх-вниз. Вспыхнула надпись: "Выход на вектор вызова". Дрожь и болтанка корабля ушли в корпус. Желудки людей вернулись на места.
Через две минуты кресла заняли начальное положение, физиопена испарилась с легким шипением. Над пультом раскрылся квадрат виома оперативной связи, обрел цвет и глубину. На командира смотрело суровое лицо дежурного Центра.
– "Славутич", вы на луче целеуказания. Экспресс-старт вызван чрезвычайными обстоятельствами: станция "Солнце-7" провалилась в хромосферу Солнца над полюсом. В нашем распоряжении около часа, точнее - пятьдесят шесть минут. Через семь минут снимем дистанционный контроль траектории, дальше пойдете по пеленгу.
– Экипаж станции?
– Двадцать человек: по десять мужчин и женщин, один из них ребенок.
– Что?!
– Это Боримир Данич, наверное, слышали о таком?
– Ясно, - после некоторой заминки сказал Лозински и повернул голову к собеседнику, с которым разговаривал четыре минуты назад; им был командир десантной группы спасателей Климов. - Готовься.
Виом оперсвязи свернулся в жгут и погас. На пульте зажглись слова: "Пять минут до финиша. Пеленг тверд".
– Эс-у-эн-о-эн, - сказал сидевший справа бортинженер-один Олег Малютин, что на жаргоне инженеров спасательного флота "означало: "Силовые установки и энергооборудование - норма".
– Эс-эс-жэ-о-эн, - эхом отозвался бортинженер-два Булат Апхазава, что переводилось: "Система связи и жизнеобеспечения - норма".
– Гуд, - коротко отозвался командир.
– Десант - готовность ноль, - сказал Климов. - Объект операции - станция "Солнце-7".
– Принято, - отозвался динамик интеркома. Десант слышал все, о чем говорилось в рубке.
– Параметры объекта на пульт, - приказал Лозински. Компьютер послушно выдал данные о станции "Солнце-7".
– Рекомендации?
– Сначала предупреждение, - ответил компьютер голосом озабоченного человека. - Защита крейсера не рассчитана на работу в условиях хромосферы Солнца. Оперативное время выживания - десять минут.
– Прогноз риска?
– Девяносто девять из ста.
Лозински встретил взгляд Климова.
– Терпимо, - буркнул тот. - Все-таки шанс из ста…
– Все понял, - ответил Лозински компьютеру. - Рекомендации?
Компьютер развернул изображение станции и стал рассказывать, что нужно сделать экипажу крейсера за те десять минут, в течение которых он мог продержаться при температуре в шесть тысяч градусов, силе тяжести в двадцать пять раз превосходящей земную, в условиях мгновенных скачков плотности раскаленной материи Солнца, диких перепадов электромагнитных полей и чудовищных потоков жесткого излучения.
Время дистанционного вывода корабля на цель истекло, и командир взял управление на себя. В рубке ритмично запульсировал маяк станции, заглушаемый помехами.
Солнце закрыло носовые экраны, потом боковые, обняло весь крейсер. Пропущенное сквозь светофильтры, рубку заполнило алое, без теней, сияние. Все предметы потеряли цвет и плотность, превратились в зыбкие силуэты из пурпурного стекла.
– Функциональный контроль, непрерывную подачу данных на пульт, - скомандовал Лозински. - Визуальный и звук.
В рубке зазвучал голос координатора, докладывающий о состоянии основных узлов крейсера.
Через две минуты автоматы зафиксировали в растворе главного экрана черную точку станции, и Лозински, не глядя, сунул ладонь Климову.
– Удачи!
Климов хлопнул своей ладонью в перчатке скафандра по перчатке командира и выполз из рубки: крейсер снова болтало.
Станция "Солнце-7" представляла собой тор с внешним диаметром в сто метров. На экранах он то сжимался, то распухал, то становился плоским из-за влияния полей, сбивающих настройку экранов, и Лозински потребовалось все его умение, опыт и интуиция, чтобы отыскать на теле станции окно стыковочного узла.
Удар! Серия отголосков в отсеках крейсера! Зеленый огонь стыковки едва пробился сквозь непередаваемо плотное ослепительно алое сияние солнечных недр.
– Пошел! - гаркнул в микрофон Лозински, почти ослепший от бушующего в рубке, осязаемо плотного и жгучего света.
– А-а-а-а! - отозвался динамик интеркома хриплым голосом помех.
Начался отсчет оперативного времени. Голос координатора, отсчитывающего секунды, казался ударами грома. Лозински, стиснув зубы, ударом кулака в панель заставил автомат замолчать. Секундные марки времени продолжали мотыльками вспархивать на экране.
Прошла минута, другая, третья…
Вышла из строя система охлаждения первого ходового генератора. Лозински отстрелил генератор, тут же исчезнувший в горниле Солнца без следа.
Четвертая минута…
Отказали ловушки обратной связи, усиливающие изоляцию основного корпуса крейсера. Лозински врубил реактор на форсажный режим.
Пятая минута, шестая…
Вал огня бросил связанные друг с другом крейсер и станцию в глубь хромосферного пятна. Вышли из строя экраны обзора. Лозински с трудом удержался на грани беспамятства от боли в желудке.
Седьмая минута…
Координатор выдал аварийный сигнал всей автоматике корабля: вышли из строя навигационные системы. Лозински скомандовал отстрел автоматики и перешел на ручное управление.
Восьмая минута…
Крейсер стало трясти так, что тошнота подкатывала к горлу. Начала плавиться обшивка моторной гондолы и реакторной группы.
– Что делать, командир? - крикнул бортинженер-два, не успевающий следить за всеми сигналами мелких поломок и аварий, которые непрерывно устранялись киб-ремонтной системой корабля. Пока устранялись…
Лозински не ответил, он ждал…
Климов подал сигнал на исходе двенадцатой минуты:
– Все на борту! Уходим!
Корабль еще держался, но уйти на планетарных двигателях уже не мог. И тогда Лозински принял решение стартовать из Солнца в режиме "призрак". У него не было иного выбора.
В тот момент, когда их повлекло в сторону рождающегося хромосферного факела, он включил спейс-прокол, успев подумать, что крейсер может просто превратиться в протуберанец. А потом…

– Как это случилось? - спросил Спенсер, устремив на Шелгунова твердый и властный взгляд.
Начальник меркурианского Центра аварийно-спасательной службы встретил взгляд, не дрогнув коричневым от загара лицом.
– Что случилось на самой станции, никто не знает. Что касается крейсера… по всей видимости, Лозински состыковался со станцией и успел снять ее экипаж, а потом включил режим "призрак".
– Это факты или догадки?
– Те обрывки донесений, что поймали наши антенны, почти не поддаются дешифровке, тем не менее смею утверждать, что дело обстояло именно так.
– Тогда они погибли. Старт в спейс-режиме в таких условиях…
Шелгунов пожал плечами.
– Специалисты пока воздерживаются от прогнозов. Никто из теоретиков спейс-плавания не просчитывал всерьез подобного варианта. Возможно, "Славутич" выбросило из Солнца, и он где-то в Системе.
– Но возможно и то, что его забросило глубже в недра Солнца.
Шелгунов воздержался от возражений.
– Понятно. - Директор Управления аварийно-спасательной службы встал из-за стола-пульта и подошел к видеопласту, изображавшему Солнце в радиоспектре. - Прочешите Систему обычными средствами. СПАС переведем на это время на форму "Поиск-экстра". Поторопите ученых с расчетами. Как только они будут готовы - сообщите.
Шелгунов безмолвно наклонил голову в знак согласия.

Спустя трое суток в кабинете директора Управления аварийно-спасательной службы (УАСС) состоялось совещание, в котором приняли участие ведущие специалисты теории мгновенной спейс-связи и руководители секторов и отделов аварийно-спасательной службы.
– Сегодня я могу с уверенностью сказать, - начал совещание Шелгунов, - что экипаж крейсера "Славутич" до конца выполнил свой долг. Он успел снять экипаж станции, но время пребывания крейсера в экстремальных условиях превысило расчетное время безопасности. Обычные планетарные двигатели вышли из строя, и командир крейсера Лозински принял единственно возможное решение - стартовать в режиме "призрак". Всесторонний анализ последствий старта показал, что "Славутич" не взорвался. Это пока все, что мы знаем. Дальнейшая его судьба неизвестна. Но ученые имеют кое-какие интересные соображения на этот счет.
– Разрешите? - встал светловолосый и голубоглазый директор Института спейс-связи Холод-Ладыженский.
– Говорите, - кивнул Спенсер.
– Хочу высказать мнение ученых нашего института. В дебри спейс-теории вдаваться не буду, методы нашей работы тоже не интересны и практически лишены наглядности. Итак, мы приближенно решили задачу, к чему может привести спейс-старт в условиях внешней энергетической подкачки. Получилась любопытная картина. Решение неоднозначно: вероятно, мы еще чего-то не понимаем в теории или наш математический аппарат не способен адекватно отобразить все ее следствия. Модель первая - крейсер "вывернуло" в субквантовую область, то есть он превратился в элементарную частицу. Модель вторая - его зашвырнуло далеко в космос: при том выделении энергии, которое зафиксировали приборы слежения, он может оказаться с равной вероятностью в любой точке сферы радиусом в сто парсеков. Третья модель - крейсер вышел из спейс-струны в минус-вселенной. Есть и четвертая модель, но она и вовсе экзотична. Какая из моделей окажется верной, мы пока не знаем.
– Когда это станет известно?
– Все крупнейшие специалисты по спейс-теории сейчас заняты разработками моделей и экспериментальными их проверками. Думаю, для окончательного выбора единственно верной модели нам понадобится не меньше месяца.
– Это океан времени! А нам прикажете пока бездействовать?
Холод-Ладыженский с укором посмотрел на директора УАСС.
– Зачем же? Можете начинать поиск крейсера теми средствами, которые имеются у спасательной службы. Вполне может оказаться верной гипотеза, что крейсер выпал где-то в космосе в радиусе до ста парсеков.
Никто в кабинете не улыбнулся, хотя фраза, прозвучала, как только что родившийся анекдот.
– Что ж, и на этом спасибо, - сказал Спенсер, вставая. - Тогда не будем терять времени.

Дивизион подняли по тревоге, ночью, и Гордоншах, одеваясь на ходу, перебрал в уме все возможные причины тревоги. Подбегая к бетонному укрытию командного пункта, он окончательно решил, что над Атланторией летят бомбовозы противника.
Сирена смолкла, и наступила пульсирующая тишина, в которой совсем недалеко, в сотне фаттах от КП по радиусу зашевелилась земля и массивные металлические крышки поползли в стороны, сдирая дерн по пути и открывая фермы пусковых установок.
Гордоншах, оглянувшись, в последний раз окинул взглядом коричневое в инфраочках небо, такой же коричневый с черным лес вокруг, багровые решетки антенн радиолокационной станции, и нырнул в проем люка.
В кабине командного пункта царила синяя полумгла, льдисто мерцали экраны индикаторов воздушной обстановки, перекликались операторы сопровождения, низкий подземный гул работающих генераторов питания стушевывал все звуки - шел контроль функционирования систем зенитно-ракетного комплекса. Дивизион Гордоншаха представлял собой одну из единиц воздушной обороны Иранистана со стороны горной гряды Пеласгекона и прикрывал полуостров на глубину в пятьдесят пять зхобов.
– Приказ центра, - доложил с места дежурный офицер наведения Ширмамад, он же заместитель Гордоншаха по связи. - Занять по тревоге боевые места и ждать распоряжений.
– Понятно, - отмахнулся Гордоншах и тут же удивился. - То есть как это ждать распоряжений? Разве тревога учебная?
Ширмамад пожал плечами и уступил сидение.
– Я запрашивал связистов, те твердят что-то невразумительное о пришельце из космоса, разведке неверных и так далее.
– Ну и дела! - Гордоншах сел на вращающийся стул, окинул взглядом аппаратуру - на панели горели зеленые сигналы готовности ракет к пуску - и надел шлем связи.
– Высокое на антенну!
– Есть высокое.
Засветился сизо-белым светом квадрат общего наведения, накалился, и по нему побежала неровная темная дорожка радиовысвета поверхности земли. Гигантский палец радиоизлучения начал прощупывание неба над горизонтом в радиусе трехсот зхобов.
– Поет-три, поет-три, - пробился в наушниках голос оперативного офицера центра управления. - Выйти на антенну!
– Вышел, - лаконично ответил Гордоншах.
– Сектор поиска: двести десять - триста, высота от пятнадцати до восьмидесяти. Повторяю…
Вверху звякнул люк, и в помещение КП скатился по лесенке заместитель Гордоншаха по вооружению капитан Абдулхарун.
– Ну, что? - бросил он, торопливо натягивая дугу с наушниками.
Гордоншах покосился на его распахнутый френч и мотнул головой: не мешай.
– Внимание! Поиск в секторе двести десять-триста. О целях докладывать немедленно! - Он положил руку на штурвал наведения и, подняв радиолуч, повел им вправо в указанном секторе.
Пять минут в помещении КП царила напряженная тишина: гул дизельных электрогенераторов был так привычен, что на слух не воспринимался. Потом луч локатора вырвал из глубин неба ярко просиявшую точку, и невольный вздох вырвался из грудей офицеров.
– Очевидно, разведчик, - доложил Гордоншах центру. - Азимут двести сорок, дальность триста, высота пятьдесят два. Цель одиночная, скоростная, приближается…
– Сопровождайте, - отозвался далекий писк. - На дальности восемьдесят включите оптику. Пуск ракет только по команде.
– Принял, - сказал Гордоншах и рявкнул операторам: - Перейти на автомат! Метеорологи, что слышно?
– В ста зхобах фронт циклона, уходит к югу. Скорость ветра сто и пять.
– Норма, примем почти без помех, - буркнул как бы про себя командир. - Интересно, соседи тоже сидят по тревоге?
– Наверняка, - усмехнулся Абдулхарун. - Они, как и мы, получают тревожный сигнал и разносы в первую очередь.
Офицеры обменялись улыбками. Абдулхарун в отличие от атлетически сложенного Гордоншаха был худ, длиннорук, лысоват. Он был старше командира всего на шесть лет, но морщины, унылое вислое лицо и усталый взгляд старили его на все двадцать. Ирония его часто доходила до цинизма, однако, нельзя было сказать, что это не нравится младшему обслуживающему персоналу дивизиона.
Сияющая точка на экранах быстро увеличивалась, вскоре она превратилась в туманное пятно света.
– Дальность сто двадцать, высота пятьдесят, азимут двести сорок пять, цель идет со скоростью семь и три.
– Странно, - не удержался Ширмамад. - Для стратегического разведчика скорость явно велика, да и для спутника тоже.
Гордоншах включил вогнутый экран оптического усилителя. Экран вспыхнул, пригасил сияние и показал в центре не конус спутника или треугольник скоростного авиаразведчика, как ожидали офицеры, а нечто странное, не похожее на привычные глазу формы.
– Ух ты! - воскликнул Ширмамад.
Они увидели яйцевидное тело, проткнутое семью трубами. Размеры конструкции потрясали: яйцо с трубами вытянулось на ползхоба, и на концах труб горели светлые серебристые венцы.
– Это не спутник! - пробормотал хмуро Абдулхарун. - И не самолет-разведчик.
Гордон озадаченно посмотрел на него.
– Не спутник?! А что?
– Спроси что-нибудь полегче. - Абдулхарун облизнул пересохшие губы. - Спутников такой формы и таких размеров не существует.
– А вдруг неверные опередили нас и теперь демонстрируют свою мощь?
– Оставь подобные заявления нашему шейху.
– Размеры цели: двести в поперечнике, четыреста по длине, - педантично доложил оптик-фотометрист.
Конструкция на экране быстро увеличивалась, и теперь стало заметно, что с каждой пульсацией света на концах труб все гигантское сооружение искажается, расплываясь в очертаниях, и тут же резко, скачком, обретает былую четкость контуров.
– Доложите обстановку, - запищал в наушниках центр.
Гордоншах некоторое время соображал, что докладывать:
– Цель вижу хорошо, огромное тело необычных форм. Предполагаю, что это чужой…
– Продолжайте наблюдение, - оборвал его центр, - фотографируйте. Об эволюциях докладывайте каждые две минуты.
– Принял, - со вздохом сказал Гордоншах.
Неизвестное тело полностью закрыло экран своими страшными трубами, в жерло каждой из которых свободно мог уместиться весь дивизион со всей его техникой.
– Цель прошла зенит. Скорость семь, высота сорок восемь…
– Ну и чудище! - сказал Ширмамад и закашлялся. - Вот было бы смешно, влупи мы в него свои ракеты!
– Не отвлекайся, - пробормотал сквозь зубы недовольный Гордоншах. - Может, еще придется.
Летящий за пределами тропосферы исполин пересек линию терминатора и укатился за горизонт.
– Ушел, - с сожалением сказал Гордоншах, снимая наушники. - Неужели не узнаем, что это было? - Подумав, отдал наушники Ширмамаду. - Посиди один. Если будет что срочное - позовешь, мы подышим свежим воздухом.
Офицеры полезли из помещения КП в наступающее утро.

Тишина в ходовой рубке крейсера стояла такая, что биение собственного сердца отзывалось в ушах канонадой. Лозински покосился на бесстрастного Сонина и вспомнил старинное изречение: "Научи меня, господь, спокойно воспринимать события, ход которых я не могу изменить, дай мне энергию и силу вмешиваться в события, мне подвластные, и научи мудрости отличать первые от вторых". Что ж, в их положении изречение полностью отвечало состоянию вещей. Старт из Солнца в спейс-режиме закончился в неизвестности и изменить здесь что-нибудь было уже невозможно.
Беззвучно открылся люк, и в рубку вошел Климов. Был он невысок, хрупок, изящен, и лишь мелькавшие в слегка запавших черных глазах иронические огоньки позволяли отнести его в разряд людей, знающих, на что они способны. Подойдя к подкове пульта, в выемке которого стояли кресла командира и бортинженеров, он бросил в пустое кресло шлем мыслесвязи - эмкан - и сел рядом с Лозински.
– Дистанционное управление не работает. Мыслесвязь сейчас бесполезна, как бинокль слепому.
Лозински исподтишка разглядывал двоих спасателей и думал, что эти в общем-то очень разные люди в чем-то разительно схожи. Не холодным спокойствием глаз, неподвижностью лиц, одинаковостью реакций, нет - работники аварийно-спасательной службы постоянно готовы к действию, риску, и эта готовность, ставшая чертой характера, состоянием души и тела, наложила свой отпечаток на натуры, вылепила мужское в мужчинах, - но эти двое были похожи чем-то еще, заложенном в глубинах психики и жизненного опыта. Как же они оценивают ситуацию?
– Где Апхазава? - спросил Лозински, не меняя позы.
– Вот он я, - отозвался из коридора голос бортинженера-два, и в рубку вошел смуглый, черноволосый Булат Апхазава, перепачканный чем-то маслянисто-желтым. Он был хмур и неприветлив.
– Твоя оценка?
Апхазава постоял у пульта, рассеянно пощелкал кнопками бездействующего ручного управления.
– Автоматика не работает аж до седьмого уровня. И не будет работать, даже если координатор починит все свои исполнительные цепи.
– Это почему же? - спросил Сонин.
– Нештатный режим съел почти все запасы энергии. К тому же мы ослепли - ни один видеоканал не работает.
– Ручное управление тоже. - Лозински бросил взгляд на темный пульт. - Видимо, где-то порваны аксиальные цепи.
– Дела-а! - Климов оттянул воротник свитера. - Одним вам не справиться. Придется начинать ремонт без связи с координатором. И начать надо прежде всего с видео. Чем быстрее мы прозреем, тем раньше определим свои координаты.
– Как себя чувствуют спасенные?
– Почти все нуждаются в стационарном лечении. Не пострадали только женщины и Данич. Кстати, пятеро моих получили ожоги разной степени тяжести.
– Медикам что-нибудь нужно? Наша помощь?
– Нет.
– Тогда начинаем чиниться.

Спустя сутки координатор крейсера сумел устранить обрывы в информационных цепях (команд он все еще не слышал), и люди наконец узнали полный объем разрушений корабля. Ни о каком старте, конечно, речь идти не могла.
Прозрели и видеосистемы. Апхазава обнаружил это случайно, задев на пульте сенсор, включающий аппаратуру видеопередачи. Слепые стены рубки стали "прозрачными", распахнув людям пугающе близкий зев пространства.
Слева от корабля медленно поворачивалась голубовато-зеленая выпуклая стена планеты, из-за которой вынесло вдруг ослепительно желтый диск светила. Пятеро в немом изумлении долго смотрели на диск, заливающий рубку потоком золотого света, потом с тем же чувством разглядывали планету. Крейсер скользил над Землей, сомнений не было, а светилом было Солнце. Корабль вели автоматы, координатор, не имея связи с хозяевами, сам принял командование на себя. Люди пока ничем не могли ему помочь.
– Вот так удача! - воскликнул наконец Апхазава. - Вынесло прямо к Земле, как в сказке! И вы еще будете уверять, что удачи не существует?! Я думал, нас забросило по крайней мере в другую галактику! А теперь живем! Не понимаю только, почему нас до сих пор не перехватили спасатели земного сектора - сутки крутимся у них на виду, если не больше.
Внезапно корабль содрогнулся, звенящий грохот донесся из его недр, по экрану мелькнули беззвучные синие полосы пламени. На панели координатора перемигнулись оранжево-красные огни и вспыхнула надпись: "Ракетная атака. Эквивалент до двух тротилединиц".
Лозински послал мысленный приказ, но аппаратура мыслеуправления еще не работала, координатор не отозвался.
– А это еще больший сюрприз! - с угрюмым недоверием сказал Апхазава. - Час от часу не легче! Ракетная атака?! Кто это нас так встречает? Может быть, координатор поврежден и не способен правильно оценивать обстановку?
Никто ему не ответил.

Прошел час, другой, третий.
Еще два раза корабль был атакован ракетами - по оценке координатора. Приборы отмечали направленный поток радиоизлучения: за движением крейсера следили земные локаторы, но и этот факт тоже не укладывался в рамки привычных представлений, потому что поток излучения не соответствовал тому, что знали о земной технике локации инженеры корабля.
– Странное излучение, - бормотал Лозински, изредка посматривая на виом. - В таком диапазоне наземные РЛС не работали никогда. Что у них, пока мы летали, сменили диапазоны?
– Надо как можно быстрее ввести в строй бортовую станцию связи, - негромко произнес Сонин. - Истина станет известна лишь после налаживания связи.
– У меня такое впечатление, будто нас приняли за старинную военную ракету, - сказал Климов. - Но с другой стороны "ракетные залпы" - явная чушь! Если бы нас захотеяи сбить - давно сбили бы и без всяких ракет. Какое-то дикое несоответствие между современным техническим потенциалом и тем, ка^ нас встречают. Куда-то подевалась вся орбитальная техника: ни тебе капсул метеопатруля, ни энергоузлов, ни орбитальных лифтов!..
– Шеф, - позвал Лозински бортинженер-один Олег Малютин. - К вам на прием просится один из спасенных.
– Проводи его, не то без лифтов заблудится в переходах. Кто он?
– Некто Боримир Данич.
Лозински и Климов обменялись взглядами.
– Интересно, - пробормотал командир крейсера. - Что нам хочет сообщить этот юный представитель хомо-супер?
Малютин вышел из рубки и через полчаса привел из медицинского отсека Данича.
Климов и Лозински уже были знакомы с Даничем, остальные его видели впервые, и лишь умение сдерживать себя не позволило им выйти за рамки приличного удивления.
Боримиру Даничу шел двенадцатый год. Это был хрупкий, прозрачноглазый мальчик, в меру подвижный, застенчивый и добрый. Ничего "демонического" в его облике не было: детское личико, чуть более серьезное, чем положено по возрасту, светлые вьющиеся волосы, тонкая детская шея.
Родился он и рос до пяти лет обыкновенным ребенком, не обнаруживая никаких данных с приставкой "сверх". Но потом вдруг в нем проснулся исполин, сверхинтеллект, мальчик за четыре года закончил школу, институт Солнца, вошел в состав Ученого Совета Земли и стал автором двух открытий в физике вакуума, оставаясь все тем же пареньком, любящим детские игры, не чуравшимся материнской ласки.
Он безропотно дал обследовать себя медикам, но светила медицины в конце концов только развели руками, поговорили о "ковергентных мутациях", "генном ускорении", "биодевиации" и о прочих премудрых вещах и нарекли Данича первым представителем будущего рода хомо-супер. Родители "супера" души в нем не чаяли и продолжали воспитывать так, как предписывали правила воспитания нормальных детей в соответствующем возрасте, изредка прибегая к советам психологов. Боримир рос, как и его сверстники - по виду оставаясь ребенком, но обладая интеллектом, редким даже для взрослого. Поговаривали, что Боримир способен читать мысли. Было такое или нет, неизвестно, но то, что он мгновенно мог разобраться в любом человеке, соответствовало истине. Интуиция у мальчугана была развита, как ни у одного человека на Земле.
Данич, нисколько не теряясь под взглядами, бегло осмотрел присутствующих в рубке и подошел прямо к Лозински, будто знал, что он командир крейсера.
– Извините, Питер Лозински, не соблаговолите ли вы меня выслушать?
Несколько обалдевший Лозински "соблаговолил".
– Я немного знаком со спейс-теорией, - продолжал мальчишка с некоторым смущением, и Лозински в ответ стало неловко, что онто как раз с этой теорией знаком меньше, чем "немного". - Видимо, при спейс-проколе произошел не обычный пространственный выверт корабля, а редкий по вероятности хроновыверт, в теории заложена и такая возможность.
– Вы хотите сказать, что… - начал Климов.
– Совершенно верно, - кивнул мальчик. - Нас вывернуло не только в пространстве, но и во времени, и теперь под нами Земля прошлых лет. Судя по встрече, нас выкинуло в начало двадцать первого или конец двадцатого столетия. Точнее можно будет сказать, когда заговорят приемники.
– Я думал об этом, - признался с облегчением Лозински, - но счел это… - Он пошевелил пальцами, подбирая выражение.
Данич улыбнулся, и все в рубке заулыбались в ответ, столько озорного и детского лукавства было в этой улыбке.
– Я понял. Не хотел бы оказаться на вашем месте. Вы позволите остаться в рубке? Я мог бы помочь в наладке приемной аппаратуры.
– Конечно, - кивнул Лозински, поняв, что с этим малышом надо разговаривать, как с равным.
– Пусть идет со мной, - сказал Климов.
Данич с готовностью повернулся к нему, и в это время корабль заметно качнулся с боку на бок, экраны мигнули и погасли. Снова дернулся и мелко-мелко задрожал пол рубки, сдавленный стон донесся из-под пульта, словно тот был живым существом. Потом пол встал почти вертикально и наступила невесомость.
– Ракетная… - прорезался голос у координатора, в динамиках захрипело. - Ракетно-ядерная атака. Повреждены следящие системы. Произвожу аварийную посадку.
– Держитесь! - крикнул Лозински, ныряя в люк. - Сейчас будет до десяти "же"!
Климов отстал от него на полсекунды, схватил Данича на руки, усадил в кресло и через мгновение перегрузка громом отдалась в его напряженном теле.

Дивизион Гордоншаха "сидел" на готовности уже девять часов подряд. Воздух в помещении КП нагрелся до того, что командир приказал всем снять верхнюю одежду. Пятый раз они встретили и проводили чужой космический корабль - об этом догадалось даже высокое начальство в Сарвар-центре. Три раза его пытались сбить: над Чатралом и Патаном, но чужак словно не замечал взрывов в своем странном скачущем движении, сбил военный спутник и не ответил на приказы приземлиться в указанном районе. Он пролетал и над территорией неверных - Пеласгулом и Атланторией, но хеттары не пытались его сбить и лишь слали радиозапросы, да предъявили ноту протеста в Организацию Всемирного Индпака против преступных попыток уничтожения чужого звездолета.
Гордоншах знал об этом не только со слов заместителя, но и по радиопередачам, однако открыто осуждать действия командования не хотел.
– Когда-то это должно было случиться, - сказал он Абдулхаруну, когда они в очередной раз вылезали из-под земли, одуревшие от гула, жары и запахов кабины. - Наши писаки давно прогнозировали встречу с пришельцами, правда, прогнозы у них мрачные… Интересно, почему о н не отвечает на наши выпады? Посмотри на его трубы, ведь есть, чем ответить!
Заместитель вдохнул всей грудью холодный утренний воздух и посмотрел на командира как-то странно - внимательно, оценивающе и в то же время с подозрением.
– Ты прав, он не беззащитен. Вот бы захватить его со всем оружием на борту! Представляешь, какое у него вооружение?
– Ты большой специалист по фэнтези, - с иронией ответил Гордоншах. - А также большой шутник.
– А если я серьезно? - Абдулхарун усмехнулся, хотя глаза его остались угрюмыми.
– А если серьезно, то вспомни поговорку: не ищи беды, она сама тебя сыщет. И еще одну: нашему б шакалу тигра съесть… Ты посмотри на это страшилище: крепость, рассчитанная на звездные катаклизмы! А ты - захватить!.. К тому же, идеи звездных войн мне, честно говоря, не особенно по душе.
Абдулхарун задумчиво рассматривал своего всегда сдержанного и немного сумрачного командира.
– Что-то есть в твоих словах, - изрек он наконец, меняя тему разговора. - Ты меня отпустишь сегодня в город?
Гордоншах покосился на проходящую смену операторов.
– Снова опоздаешь к разводу или поднимешь бучу в баре.
Абдулхарун хмыкнул.
– Уже донесли? Впрочем, плевать. Так что?
Гордоншах ответить не успел.
Коротко провыл ревун тревоги.
– Снова этот! - Гордоншах поднял глаза к небу. Затем кивнул, в три шага достиг люка и нырнул в кабину, как в воду.
– Сектор двести сорок - двести пять, - прокричал сквозь гул Ширмамад. - Снова "призрак". Получен приказ сбить!
– Пост-три, пост-три, - пропищало в наушниках. - Будьте готовы к Эйч-атаке. Основной выстрел через пост-четыре, вы пока в резерве. Готовность - три минуты.
– Внимание! - повысил голос Гордоншах. - Цель одиночная, высотная! Залп тремя по середине отметки!
Операторы застыли в ожидании. Чужой звездолет приближался со скоростью около семи зхобов в секунду, и курс его пересекался с сектором стрельбы дивизиона.
– Фарид! - окликнул Гордоншаха Абдулхарун. Пробрался между аппаратными стойками и зашептал на ухо командиру: - Надо сбить его так, чтобы он упал поближе к нам. Сможешь?
– Чокнутый! - Гордоншах высвободился и сам сел за пульт наведения. - Совсем одурели в штабе! Промазать мы не промажем, но убежать вряд ли успеем, если он ответит на удар.
– Соседи атакуют! - воскликнул Ширмамад.
На экране возникли три огненные черточки и помчались навстречу огромному телу пришельца. Через мгновение на группку ракет налетел черный силуэт, и экран вспыхнул и потемнел.
– Падает! - закричал оптик-фотометрист.
– Р-разговорчики! - рявкнул Гордоншах. - По цели, залпом, огонь!
Кнопка ушла в панель и тотчас же задрожали стены, глухой подземный рев проник в кабину и ушел в небо.
– Упреждение пять на дальности сто сорок! Два залпа с интервалом три секунды!
Дважды заревело, дрожь земли отозвалась в телах людей, и наступила тишина. На высоте сорока, потом тридцати двух и двадцати пяти зхобов распустились ярчайшие "цветы" атомных взрывов, но Абдулхарун успел заметить, что взрывы каждый раз возникали сзади снижающегося звездолета. То ли Гордоншах не учитывал чего-то при наведении, то ли звездолет маневрировал, избегая прямых попаданий, хотя невозможно было представить, как он это делает при таких габаритах и массе.
– Как пришелец? - осведомился командир, сбрасывая дугу наушников. - Сбили мы его или нет? - Он подхватился со стула и направился к лестнице. Голос радиста догнал его уже наверху:
– Он упал совсем близко, в районе озера Hyp.
Гордоншах выскочил на холм, загородился от солнца козырьком руки и увидел на горизонте застывший дымный столб. Очень медленно столб потолстел и постепенно осел серо-сине-зеленым облаком.
Далекий гул и треск пришел оттуда, не утихая долгое время.
Сзади прошелестели шаги Абдулхаруна.
– Все-таки мы его сбили, как я и рассчитывал. Поздравляю.
– Не уверен, - глухо отозвался Гордоншах, не оборачиваясь. - По-моему, он сел сам.

Перегрузки длились недолго, спустя несколько секунд наступила невесомость, потом вернулся нормальный вес - корабль боролся за жизнь.
В рубке было тихо, как в подземелье, лишь из-за неплотно закрытого люка доносился из глубин корабля стон аварийного автомата.
Содрогание прошло по рубке, вздыбился и опал пол, что-то посыпалось со стеклянным звоном. Климов едва не. выпал из кресла, но удержался за пульт. Еще раз дернулся пол рубки, накренился и так и остался под углом двадцать градусов к горизонтали.
– Приехали, - пробормотал Климов будничным тоном.
Час спустя люди сумели запустить линию ремонта следящих систем и наладили двухстороннюю мыслесвязь с координатором - теперь они могли командовать автоматикой крейсера из рубки.
– Посмотрим, куда мы упали, - сказал Апхазава с напускной небрежностью. - Прошу дам не падать в обморок.
Стены центрального зала скачком прозрели, и люди наконец увидели местность, где совершил вынужденную посадку "Славу - тич".
Очевидно, крейсер опустился в озеро. Основная масса вод озера испарилась, и эта пароводяная туча, охватившая корпус корабля до середины, колыхаясь и вспучиваясь, закрывала от взора саму котловину озера в радиусе нескольких километров. Оттуда, где в облако пара погружались концы черных труб - генераторов спейс-прокола, - доносилось клокотание, пар, тая, то и дело взлетал султанами: трубы остывали медленно, нагретые до звездных температур.
Озеро сильно обмелело, обнажив коричневое и черное кое-где дно. За этой темной полосой вставала холмистая равнина, покрытая изумрудной травой и низким кустарником. Справа холмы уходили за горизонт, постепенно теряясь в дымке, а слева равнина понижалась и сменялась болотом с ржавой стоячей водой, редкими кустиками вишнево-сиреневого цвета и россыпями коричнево-желтых кочек.
Белесовато-голубое небо казалось пустым и недосягаемо высоким. Четко очерченный золотой диск солнца на нем невозможно было рассматривать без светофильтров, и он ничем не напоминал то чудовищное огненное горнило, из которого почти чудом вырвался крейсер.
– Здорово! - нарушил молчание Апхазава. - Только вот следов цивилизации не видно. Кто же нас сбивал?
– По-моему, они, - показал на экран внимательный Климов. Бортинженер дал вариацию увеличения, один из холмов километрах в пятнадцати от них ринулся навстречу, расползся в стороны, остановился. На голой от кустов вершине холма стояла приземистая машина неизвестного назначения, одетая в броню, с крупнокалиберным пулеметом на башне. А возле машины неподвижно высились две человеческие фигуры.

– Положение серьезное, - сказал Климов, разглядывая переносицу Лозински. - Каковы у нас шансы отремонтировать крейсер и пополнить запасы энергии?
От этих слов Лозински почувствовал себя виноватым. Сознание собственного бессилия мучило его давно и остро, но он, превозмогая себя, старался выглядеть так же бесстрастно и уверенно, как и спасатели.
– Своими силами справиться с ремонтом корабля в полевых условиях мы не в состоянии, для этого нужен как минимум завод. А накопление энергии в планетарных условиях - фикция, вам сие должно быть известно. Отсюда - необходим контакт с нашими предками, в целях нашей же собственной безопасности. Сбили нас, очевидно" в Азии; большего не скажу, я не географ и не историк. Но раз уж хозяева встретили нас так, как встретили, они не остановятся на достигнутом. Ждать нужно всего. Хотя я никак не могу понять мотивов их враждебных действий.
Климов нахмурился, отчего его смуглое и тонкое лицо приобрело жесткое выражение.
– Понять их не просто. Может быть, они приняли нас за чужих агрессивных существ и решили применить превентивные меры. Но опасность в другом: в нашем положении трудно сохранить статускво, и чем дольше мы остаемся для них таинственными и страшными пришельцами, тем больше возрастает вероятность нового ядерного удара. А защищаться, пассивно отражая удары, мы долго не сможем. Я тоже за контакт. - Он вздохнул. - Как гласит старая добрая поговорка: худой мир лучше доброй ссоры. Хотя, может быть, это и не лучшее решение. Как скоро мы сможем начать с ними радиоконтакт?
Лозински перевел взгляд на Малютина.
– Послезавтра, - ответил бортинженер-один. - Если сумеем запустить электронику связи. В противном случае останемся без связи вообще. Если бы жизнеобеспечение заработало…
– Если бы… - пробурчал Лозински, глядя на экран.
Далеко по горизонту несколько раз просверкивали яркие блики: какие-то угрожающего вида машины цепью охватывали крейсер, старательно и бестолково маскируясь кустарниковой растительностью холмов. Они были еще далеко, но космонавты знали - расстояния в век ракет не имеют значения для ведения боевых действий.

Дивизион Гордоншаха располагался в пятнадцати зхобах от озера Hyp. К вечеру грузовые вертопланы перевезли на территорию дивизиона полк передвижных реактивных систем залпового огня, который тут же снялся и начал окружение чужого звездолета. Глубокой ночью окружение закончилось: вокруг озера с пришельцем строго по кругу диаметром в сорок зхобов разместилось восемьдесят ракетных установок, одновременный залп которых, как рассчитал Гордоншах, мог превратить местность площадью в сто квадратных зхобов в огненный ад.
Командовал операцией окружения полковник Абу л-Хасан, высокий, худой, с острым лицом и почти безволосым черепом. Прибыл он на вертоплане, перебрался в бронетранспортер, и Гордоншах счел за благо не показываться начальству на глаза, откозыряв при встрече и ответив на все вопросы, которые задал ему полковник.
Официально Гордоншах, по званию фарак - майор ВВС, не подчинялся Абу л-Хасану, джемаладдину - полковнику сухопутных сил быстрого развертывания: они принадлежали к разным родам войск, соперничавшим между собой в вопросах престижа. Но когда под боком в твоем хозяйстве распоряжаются чужие высокопоставленные лица, чувствуешь себя прескверно.
В подземном бункере управления висел дымный полумрак.
Гордоншах прошел за прозрачный лист координатографа и успокаивающе кивнул встрепенувшемуся оператору. За шкафами с личным оружием операторов спал Абдулхарун, подсунув под правую щеку кулак и полуоткрыв рот. От него, как всегда, несло спиртным.
Гордоншах секунду постоял, принюхиваясь к запаху перегара и наркотика, и вернулся обратно к аппаратуре связи. Здесь пульсировали и шептали голоса далеких и близких радиостанций: передавал сводку погоды метеоцентр, кто-то истерично кричал об угрозе с неба, гнусавил скороговоркой служитель Веры, знаменитый солист пел о "страсти любви, превышающей ядерный вихрь", и четкий голос размеренно сообщал о том, что ракетные войска Черного Континента и Желтых Островов приведены в полную боевую готовность в связи с предложением неверных передать звездолет на изучение специалистам международной научной экспедиции.
– Передадут? - спросил Ширмамад, кивая на радиопанель.
Вместо ответа Гордоншах повернул ручку настройки, и в кабине зазвучал голос шейха, страстно призывающего не верить провокационным заявлениям неверных, которые хотят завладеть сокровищем с неба.
– Да-а, - вздохнул офицер наведения. - Если дело дойдет до стычки… и все из-за этого железного лома. Откуда он свалился, как ты думаешь?
Гордоншах покачал головой.
– Аллах его знает! Не с Марса и не с Венеры, это я знаю точно. Я почему-то считал, что контакт с пришельцами должен начинаться не с обмена ударами.
– Эх вы, политики! - раздался сзади хриплый голос. Из-за шкафов появился Абдулхарун, разминая помятое лицо. - Разве не ясно, почему мы поспешили посадить его на свою сторону?
– Сбить, ты хочешь сказать.
– Именно посадить. Для того, чтобы он не достался неверным. Шейх прав: этот пришелец - самое настоящее сокровище, и если мы договоримся с его хозяевами, то намного опередим Христианский Союз по вооружению и мощи. Вы же видели: даже ядерные залпы пришельцу нипочем! Представляете, какой толчок он даст военной технологии, да и любой другой?
– Много ты понимаешь, - проворчал Гордоншах.
Оператор связи вдруг напрягся и передал наушники командиру.
– Абу л-Хасан.
– Слушаю, - сухо сказал Гордоншах в микрофон.
– Поднимитесь ко мне, - раздался в наушнике тягучий голос.
– Через десять минут у меня спец-связь с центром.
– Плевать! - лаконично ответил Абу л-Хасан и смолк.
Гордоншах хмыкнул, поиграл желваками. Ширмамад смотрел на него встревоженно, Абдулхарун с интересом.
– Так… - Гордоншах почесал кончик носа и еще раз хмыкнул. - Что ему от меня надо, хотел бы я знать?

В мощном двенадцатиколесном бронетранспортере Абу л-Хасана, в котором можно было стоять, не сгибаясь, Гордоншах пробыл недолго. Полковник попросил его еще раз рассказать о том, как реагировал чужой звездолет на первые попытки сбить его.
– Никак, - ответил Гордоншах. - Словно не замечал.
– Но ведь в конце концов вы его сбили?
Гордоншах пожал плечами.
– Не уверен. Я был там, сравнительно недалеко от озера. Мне кажется, чужак совершенно цел. Во всяком случае, следов попаданий не видно и с виду он цел и невредим.
– Вам кажется… - сардонически заметил Абу л-Хасан. - С каких это пор офицеры ВВС вместо точных данных оперируют кажущимися?
Гордоншах покосился на ухмыляющихся охранников.
– Сказал, что думал.
– Думал?! - удивился Абу л-Хасан, приподняв бровь. - Вы еще и думаете?
– Не понял вас!
Полковник нахмурился. Один из охранников как бы невзначай зашел сзади, но Гордоншах положил руку на рукоять армейского пистолета, и Абу л-Хасан отрицательно повел рукой.
– Свободен, фарак. Думай пореже, голова целее будет.
Гордоншах четко повернулся и, так как охранник не уступил дороги, зацепил его плечом так, что тот отлетел к стене кабины. Люк захлопнулся за майором и отрезал начавшийся шум.
Пройдя цепь внешней охраны лагеря, Гордоншах столкнулся с человеком и едва не выломал руку Ширмамаду, приняв его за чужого.
– Ну, что? - прошептал тот, придя в себя после железных объятий командира. - Все в порядке? Жив?
– Твоими молитвами, - буркнул Гордоншах. - Какого дьявола ты выполз меня встречать? А если бы я открыл огонь? Ладно, иди отдыхай.
Оставив растерянного офицера в темноте, он ушел в свой подземный дом. Было два часа ночи.

Он проспал часа четыре - невероятно много по законам боевой готовности. Проснулся сразу и совсем.
В кабине управления светились экраны кругового обзора, кто-то из офицеров сидел на вращающемся стуле и не сводил глаз с экрана, почти закрыв его спиной.
– Что там? - спросил Гордоншах, зевая, посмотрел на часы.
Офицер обернулся, это был Ширмамад, выглядевший абсолютно свежим, словно он только заступил на дежурство.
– Наши пытались подойти к пришельцу, но не смогли и потеряли терпение. Кто-то в верхах приказал обстрелять звездолет ракетами; если он не ответит на вызовы.
Гордоншах помял лицо ладонями, встал и прошел к пульту. На экране виднелся край озера Hyp и выпуклый бок черного яйца с трубами.
– И когда истекает срок ультиматума?
– Утром, через два часа.
– Не понимаю, зачем его расстреливать? А если он не может связаться с нами?
– По-моему, это просто блеф, чтобы заставить хозяев заговорить с нами на нашем языке. Кто же в здравом уме станет бросать на озеро атомную бомбу?
– Да уж, найдется, кому это сделать, - пробормотал Гордоншах. - Нашелся же исполнитель для испытания первой атомной.
Он не договорил: очертания черного колосса вдруг исказились, заструились дымными полосами и через мгновение он растаял совсем!..

Еще двое суток войска, стянутые к месту падения странного пришельца, ничего не предпринимали, хотя военные радиоспециалисты быстро установили, что звездолет остался на месте. Просто он стал невидим, закуклился под силовым полем.
Объединенный комитет начальников штабов Сарвар-центра долго не мог решить, как выйти из создавшегося положения, ведь пришелец не вел военных действий, словно презирая действия людей. В конечном счете решено было ждать, пока хозяевам звездолета не надоест сидеть под колпаком, а потом, когда они наконец объявятся, - пригрозить нанести ядерный удар по озеру Hyp, если хозяева откажутся вести переговоры. Адмиралов и генералов военной джамахерии, жаждущих заполучить оружие пришельцев любой ценой, привело в ярость явное нежелание чужих вступать в контакт. Психоз "дипломатии канонерок", ставки на силу был так велик, что и шейх, и его окружение, и меджлис, и военные рассматривали звездолет не как посланца иных миров, а как объект нападения, не пожелавший сдаться. Пресловутая "демократия" правительства страны в этом отношении ничем не отличалась от самых реакционных режимов прошлого и настоящего, рассматривавших любые загадки природы с позиций их военного применения…
Гордоншах не отходил от экранов обзора, угрюмо наблюдая за событиями. Решение командования о шантаже ядерным нападением привело его в недоброе расположение духа. Решение это свидетельствовало о бессилии правящей верхушки найти компромисс, мирный путь контакта, и о том, что разумный подход к подобного рода проблемам исключается военными, как бесперспективный.
Вечером последнего дня осеннего недомогания природы принесли с севера грозу и тяжелые ливни. Гроза бушевала несколько часов, но она еще не кончилась, как цепь ракетных установок вокруг озера Hyp дрогнула и попятилась. Все было готово для репетиции нанесения сверху ядерного удара. Однако случилось непредвиденное: гроза кончилась, и наблюдатели снова увидели на прежнем месте черное выпуклое тело чужого звездолета. Он словно выпрыгнул из-под земли, такой же угрюмый и неподвижный, опаленный невиданным звездным огнем и холодом пространства. Под громадой черного яйца копошились какие-то белые точки. Они то появлялись, то пропадали, и рассмотреть их подробней можно было только в мощные бинокли, но и без того стало ясно: таинственные владельцы звездолета решили наконец выйти из своего межзвездного дома.

Крейсер "Витязь" мчался в глубину созвездия Лебедя гигантским светящимся копьем, всматриваясь в ночь пространства всеми сверхчувствительными "глазами" видеосистем и датчиков, антенн и приборов. Если на пути встречалась звезда со свитой планет, крейсер выпускал стаю разведкапсул, замедлял полет и ждал сообщений. Потом забирал разведчиков и мчался вперед снова, питаемый надеждой своих командиров найти в скором времени исчезнувший, не найденный в Солнечной системе, крейсер "Славутич".

Рядом, на расстоянии светового месяца, мчался параллельно "Витязю" крейсер "Кон-Тики", за ним еще пять крейсеров такого же класса, но космос пока на пути армады спасательных кораблей был нем и темен.
"Витязь" миновал оранжевый карлик 107 Лебедя и вызвал разведчиков. Через мгновение у каждого из сорока приемных полушарий, составляющих красивый ажурный букет конструкций на носу космолета, сверкнули белые молнии, и словно ниоткуда, из черноты пространства появились вторые половинки шаров - разведкапсулы. Они были жестко "привязаны" каждая к своей стартовой позиции "веревками" тоннелей-струн мгновенного перемещения.
Командный зал крейсера заливал каскад оранжевого света, блики от стоек и панелей приборов казались горячими брызгами: глаза от них закрывались, как от брызг водяных.
Шелгунову это нравилось, как и Джаваиру, но многие в зале отворачивались от экранов, и он переключил поляризационную ось видеоприемников. Звезда притушила свой блеск, поток света стал алым и ощутимо густым.
– Ничего, - констатировал Джаваир, оглядев вернувшихся поискеров.
– Ничего, - пробормотал Зубавин один за всех.
Истекала третья неделя поисков пропавшего корабля. Крейсер "Славутич" не оставил никаких следов пребывания в Солнечной системе и на уже пройденном участке пространства по вектору Лебедя до расстояния в два парсека. Он мог оказаться дальше по вектору, за пределами максимальной дальности хода земных кораблей, либо выйти из спейс-струны внутри звезды или планеты, но люди упорно не желали верить в этот пессимистический прогноз и гнали, гнали, гнали свой флот, ожидая одного-единственного возгласа: "Нашел!"
– Три парсека, - сказал Шелгунов. - Идем на пределе. Может, у кого-то появились свежие идеи?
– Идей много, - проворчал Джаваир. - Нет уверенности в их истинности. Надо идти дальше, пока возможно, пока молчит Земля… хотя я и не верю, что "Славутич" выбросился из Солнца в глубину Лебедя.
Шелгунов помолчал.
– Если директор Спейс-института прав, то "Славутич" сейчас находится в минус-вселенной или превратился в элементарную частицу. Но проверить эти гипотезы невозможно.
Джаваир отпустил поискеров и повернулся к главному экрану, который казался черно-звездным провалом в стенах командного зала.
– Холод говорил о какой-то другой возможности исхода броска "Славутича"…
– Я не помню.
– Он не сказал, что это за возможность. Но интуиция мне подсказывает, что именно она и решит проблему.
Алый клубок светила сместился в боковой сектор экрана, и в зале наступила призрачная полутьма, перечеркнутая бисерным сверкающим пунктиром Млечного Пути.

Зубавин устало откинулся в кресле.
Поиск утомлял не столько физически, сколько однообразием впечатлений. Разведкапсулу вели автоматы, программу поиска тоже осуществляли автоматы, но главным центром контроля и анализа данных оставался человек, хотя и соединенный в одно целое с компьютером, позволяющим хозяину реагировать на малейшие изменения среды с такой же скоростью и точностью, как и "неодушевленная кибернетика".
В маленькой ходовой рубке капсулы слышалось только дыхание людей да исполнительные зуммеры автоматов. Двое в рубке были и пилотами, и бортинженерами, и командирами корабля одновременно, но они не дублировали друг друга, а вели поиск параллельно, на разных уровнях. Зубавин - в спейс-диапазоне, его сосед Консовский - в световом и в радиодиапазонах.
В координатное перекрестие локатора вползло светило спектрального класса G-8, последняя надежда их долгого поиска. До него было уже недалеко, около пяти астрономических единиц, и капсула, управляемая координатором крейсера "Витязь", направлялась в тот район системы, где должна была вести поиск самостоятельно.
– Первый, я семнадцатый, выхожу в расчетный квадрат, - сказал Зубавин. Перед его креслом находились гнутые экраны локаторов, виом планетарной связи, настроенный на аварийную волну, окно перископа-дальвизора, но все они больше походили на диски из полированного черного металла, чем на экраны. Лишь один раз за все время включился сигнал предупреждения и один из экранов отразил белый всплеск, но то оказался сгусток пыли и щебня, очевидно, ядро кометы в апоастрии.
– Семнадцатый, "подметайте" систему чище, - раздался в наушниках голос дежурного диспетчера крейсера Стефана Лефски. - Даю на всю работу час пятнадцать.
– Принял, - лаконично ответил Зубавин.
Несколько минут прошли в молчании.
Разведкапсула ощетинилась антеннами приема и локации, сориентировала их таким образом, чтобы захватить только свой квадрат поиска, и превратилась в одно громадное "ухо", главным чувствительным элементом которого были люди.
И вдруг резкий сигнал внимания вырвал Зубавина из "резонансной системы", заставил собрать тело, "разбросанное" в данный момент по колоссальному объему пространства.
– Семнадцатый, срочно возвращаю. Минуту на подготовку.
– В чем дело? - вскинулся Зубавин. - Что случилось?
– Физики высчитали, где находится "Славутич".
– И где же?
– На Земле! Вернее, на орбите вокруг Земли.
– По-моему, раньше ты не был способен на шутки…
– Я не шучу. "Славутич" провалился во времени на двести лет в прошлое, в двадцатый век.
– Чушь какая-то! Почему же история не сохранила этот факт?
Диспетчер не ответил.

За прозрачной стеной силового поля, оградившего "Славутич" от негостеприимного мира, бесновалась гроза. Ветвистые росчерки молний рвали пелену ливня на цветные куски. Корабль, казалось, стоял внутри дымчатого стеклянного пузыря: водяные струи растекались пленкой по всей поверхности силового колпака и создавали иллюзию толщи воды за прозрачной стеной.
Целое полотнище жемчужного огня ударило вдруг в стену поля и стекло жидким сиянием в воду, исхлестанную струями небесной воды. Потом еще несколько ярких желто-голубых клинков вонзилось в поле, слетая к воде жидкими огненными ручьями…
– Красиво, - сказал задумчивый Климов, стоя у главного виома с ворохом разнокалиберных световодов в руках.
– Вода насыщена сернистыми соединениями свинца и кислотами, - отозвался Апхазава от вскрытого автомата. Часть стены командного зала рядом была разобрана и открывала маслянисто поблескивающие пластины из ячеистого металла, усыпанные бисером молектронных схем. - Поэтому цвет разрядов сдвинут в желтую часть спектра, - докончил бортинженер уже из утробы автомата.
– Спасибо, - усмехнулся Климов. - Сернистые соединения свинца - это очень поэтично. Кстати, вы знаете, почему так высок процент соединений и окислов свинца в здешнем воздухе?
– Видимо, предки больше имели дела со свинцом.
– Предки имели колоссальное количество транспортных средств, выхлопные газы которых были насыщены свинцом. Из-за чего в конце двадцатого века подскочил и общий процент вредоносных веществ в атмосфере.
В командном зале крейсера находилось всего несколько человек: Климов, Сонин, Апхазава, работающие у комбайна контроля, Лидия Данич, мать Боримира, и бортинженер-один Малютин. Двое механиков из экипажа помогали Лозински устранять неисправности в автоматическом "скелете" корабля. Еще четверо специалистов скрывались в недрах космолета, медленно восстанавливая разрушенные линии материалоснабжения. Остальные двадцать семь членов экспедиции все еще спали под защитой охранной зоны, с тех пор, как автоматы по тревоге упрятали туда людей от опасных перегрузок.
Малютин уже вторые сутки работал с приемной аппаратурой, пытаясь оживить радиостанцию и разобраться в радиопередачах хозяев полуострова, так недружелюбно принявших "Славутич": уже стало известно, что крейсер приземлился на территории Афганистана, в центре озера Намакзар, хотя компьютер высчитал координаты почему-то с пятидесятипроцентной вероятностью: конфигурация материков и рек его обескуражила.
Из экипажа крейсера Малютин первым уяснил ситуацию и, накопив достаточно информации, решил наконец сделать первое прикидочное обобщение.
– Bce! - сказал он горестно, сбрасывая эмкан связи, и потянулся, разминая затекшие мышцы. - Их язык меня доконал. Жаргон, а не язык! В нем смешались не один, а пять-шесть языков сразу - от персидского до английского. К тому же он так пересыщен согласными, что многие слова человеческое горло просто не в состоянии произносить. Это твердый и властный язык воинов, язык повелительного наклонения. Такого, по-моему, на Земле никогда не существовало.
– Это странно, - подумав, сказал Климов. - Если не сказать больше. Земля ли это? Если нет, придется учить язык.
– Да уж придется. Вот послушайте.
Малютин повернул верньер, и в зал ворвались звуки чужой речи. Несколько минут все в зале вслушивались в нее, пытаясь понять, о чем идет речь. Апхазава сдался первым:
– Выключай. Похоже, без лингвера не обойтись. Я, во всяком случае почти ничего не понял.
– Речь шла о нас, - сказал Малютин. - Что мы несем "угрозу их существованию". Каждая вторая передача их политических деятелей так или иначе касается нас.
Вошел Лозински, на ходу вытирая руки ветошью.
– Что нового во внешнем мире?
– Все по-старому, - мрачно отозвался Малютин. - Нам предлагают сдаться. И, судя по языку, мы все-таки сели не на Земле.
– Оригинально! А где же?
– Не знаю.
– Нужен немедленный контакт, - твердо сказал Климов. - Иначе аборигены, кто бы они ни были, и в самом деле нанесут ядерный удар по озеру, ума на это у них хватит. Ждать, что киберы восстановят связь сами, нет смысла.
Лозински подошел к виому и упер кулаки в бедра.
– Влипли крепко! Как только кончится гроза, начнем контакт. Первым… - Он немного помедлил. - Первым пойду я.

– Я не могу приказывать, - проговорил негромко Климов, когда Лозински уже облачился в "парадно-выходной" костюм капитана. Они стояли вдвоем в стволе центральной шахты, освещаемой голубым светом, и лицо Лозински, смуглое от природы, стало металлическим. - Но по неписанному закону командир не имеет права выходить из корабля при таких обстоятельствах.
Лозински щелкнул застежкой пояса.
– По закону командир обязан действовать так, чтобы экспедиция достигла цели с наименьшими потерями. Поскольку возвращение домой в свое время проблематично, чрезвычайные обстоятельства дают мне чрезвычайные полномочия. Я ничего не имею против ваших специалистов, но они молоды… А я в прошлом коммуникатор, и опыта у меня больше. Ну, а вы без меня справитесь с любыми трудностями.
– И все же идти надо двоим, - хмуро сказал Климов.
– Еще придется и двоим, и, может быть, всем, но первый выход - разведка, ничего решать я не собираюсь.
Через полчаса, когда Лозински спустился к подножию корабля, трехместный куттер уже стоял на спекшейся от давнего жара коричневой корке ила, похожей на пемзу. От ям с черной водой поднимался пар. Несмотря на ливни, озеро не заполнялось водой до прежнего уровня. Обмелевшее, оно теперь напоминало болото.
Над куттером уходила на неведомую высоту округлая гора энергетического комплекса, откуда время от времени шел редкий теплый дождь. В кабине аппарата Апхазава проверял работу киб-пилота.
Малютин, проваливаясь в грязь почти по_пояс, обреченно волок к машине без малого полуметровый куб лингвера. Автоматы внешнего обслуживания до сих пор не работали, и людям приходилось всю физическую работу выполнять самим.
У коробки лифта, возле горки снаряжения стоили Сонин и малыш Боримир Данич и смотрели на далекую цепь сизых холмов, плывущих в мареве испарений. Лидия Данич возилась с Климовым в груде снаряжения, делясь впечатлениями о диком предположении Малютина, что крейсер сел не на Земле, а на похожей планете.
– Может быть, Олег и прав, - сказала Лидия, - но почему же тогда здесь воздух, как на Земле? Не может быть таких совпадений.
– Заканчивайте погрузку, - сказал Лозински им в спины, - Пора отправляться. Связь через каждые два часа на волне "сто".
Он залез в кабину куттера, похлопал Апхазаву по плечу, и тот, пожелав удачи, спрыгнул в грязь.
– Одну минуту, капитан, - окликнул вдруг Лозински Боримир.
Лозински очень удивился, но не подал виду, придержал фонарь кабины.
– Слушаю вас.
Данич, одетый в красный комбинезончик, подошел к аппарату.
– Мне кажется, будет лучше, если я пойду с вами.
Лозински несколько секунд смотрел на него с ничего не выражающим лицом, потом крякнул, сильно потер шею у затылка, посмотрел на Климова. Начальник отряда спасателей исподлобья глядел на него, засунув руки в карманы. В глазах его сомнение боролось с согласием.
Лозински крякнул еще раз.
– Понимаете… вы еще слишком… ребенок… простите.
– Вот и отлично, что ребенок. По детям они ведь не будут стрелять. У нас появится небольшое психологическое преимущество, а для первого контакта это очень важно.
– Он прав, - сказал вдруг Малютин, с уважением окинув взглядом фигурку мальчишки.
– А по-моему, нет, - возразил Апхазава, жестикулируя. - Они подумают, что мы испугались, и заставят…
Лозински остановил его жестом, посмотрел на Лидию.
– Вам слово, Лида, вы его мать.
Лидия Данич побледнела, но встретила взгляд командира твердо.
– Он решил правильно, пусть идет.
Лозински повернулся в нерешительности к Климову. Тот покачал головой.
– Я был за то, чтобы на контакт шли двое, но… можем ли мы рисковать жизнью ребенка?
Данич вдруг по-детски весело засмеялся.
– Этот вопрос давно решен на Земле. Ведь я работал на станции "Солнце-7", в атмосфере Солнца, где индекс опасности повыше, чем у косморазведки.
Малютин и Апхазава засмеялись следом, Климов усмехнулся, посмотрел на Сонина.
– Тогда мы тоже за.
Лицо Данича просияло, он бросился к матери, прижался к ней, сказав: "Вот увидишь, все будет в порядке, мамочка!" - и влез в кабину куттера, не обращая внимания на Лозински, которого снова взяло сомнение. Однако время уходило, а отказываться от собственных решений было не в его правилах.
– Поехали, психолог, - махнул он рукой.
Куттер, похожий на блестящую подкову, захлопнул фонарь, длинным прыжком метнулся в туман. Два раза блеснул сквозь серую пелену его корпус и пропал. А потом вдруг в той стороне вспыхнула над холмами яркая звездочка, и через несколько секунд донесся приглушенный расстоянием гром взрыва.
Мгновение люди у корабля оставались недвижимы, всматриваясь в безобидное с виду облачко дыма, потом закричала Лидия, Апхазава вышел из оцепенения, закричал тоже и бросился за улетевшей машиной командира.
Никто, кроме Климова, не заметил, как Сонин выхватил из груды снаряжения антиграв-пояс, мгновенно застегнул ремни и умчался к горизонту, сразу скрывшись из глаз.

В тот самый день, когда обитатели звездолета вышли наконец на землю, погода на Иранистанском полуострове резко изменилась. Наступили жестокие холода, редкие для побережья Персифрайского моря.
Гордоншах, уроженец Чахбехара, всегда плохо переносивший холод, проверял работу операторов бригады старта, пряча лицо в меховой воротник полевой куртки. Дул пронизывающий ветер, колючий и постоянный, как сквозняк. Стрелка термоизмерителя ушла за красную черту внизу шкалы.
– Командир! - крикнул, высовываясь из люка сторожевой башенки техник связи. - Вас вызывает капитан Абдулхарун.
– Продолжайте, - буркнул Гордоншах операторам на ходу. - Вернусь через полчаса - повторим.
Зайдя в кабину поста, он откинул капюшон, направил на себя жерло термопечки и бросил вставшему Абдулхаруну:
– Что стряслось? Нашел место для разговора… хорошо хоть тепло здесь.
– Ты помнишь, как получилось с пришельцами? - начал сразу заместитель по вооружению.
– Еще бы, - проворчал Гордоншах: со времени инцидента прошло всего три дня. Воочию видеть это им не пришлось, но пересказ случившегося был известен всем.
Истина оказалась такой невероятной, что в нее отказывались верить: владельцы звездолета были… людьми! Землянами! "Звездной войны" под вывеской "Земля против космоса", о которой в шутку поговаривали в Аллахабаде и которую всерьез готовил Сарварцентр, не получилось. Иранистан воевал не с чужими разумными существами, а со своими братьями по крови и родству, вернее, со своими праправнуками! Правда - с шурави, неверными! На борту звездолета оказался лишь один уроженец Персиюга, да и тот не мусульманин.
В день, когда терпение Сарвар-центра окончательно иссякло, от звездолета отделилась вдруг блестящая капля и плавными прыжками двинулась к цепочке уползавших ракетных установок. Командир одной из них принял приближавшееся тело за управляемый снаряд, включил автоматику пуска и сбил.
Тело оказалось летательным аппаратом, внутри которого находились двое людей: мужчина в белом комбинезоне и мальчик лет десяти в таком же, но красном комбинезончике. По счастливой случайности они остались живы, хотя летательный аппарат буквально развалился на куски. Кроме пострадавших никого и ничего в аппарате не оказалось, но спустя несколько минут со стороны звездолета показался летящий без крыльев и других видимых приспособлений второй пришелец. Ростом он не уступал Гордонщаху - шесть фаттов три дзига, но был шире в плечах и, вероятно, сильнее. Его окружили "черные тюрбаны", но он и не сопротивлялся, только взял ребенка на руки. Гордоншах видел стереофото этого человека, и он понравился ему сразу, особенно непоказным спокойствием, уверенностью и умом. Второго человека, прилетевшего вместе с ребенком, Гордоншах не видел - тот был серьезно ранен и находился у врачей.
– Что дальше? - спросил Гордоншах, нетерпеливо поведя плечом. - Что замолчал?
– Прилетели еще двое со звездолета, для выяснения обстоятельств нападения. Держатся спокойно, без страха. - Абдулхарун сплюнул на пол. - Я слышал записи их переговоров с шишками из Сарвар-центра. Говорят они на странной смеси северных и атлантических языков, так что понять их трудно. Наши еще раз предъявили им требование покинуть звездолет, сдать имеющееся на борту оружие и объяснить принципы его действия. Все это якобы для компенсации "убытков" - уничтоженного озера с рыбозаводом… которого, конечно, никоща не было, "поселка" на берегу - на самом деле двух домиков дервишского кемпинга, и "станции космической связи" - в действительности старого телефонного ретранслятора. Иначе к заложникам будут применены более жесткие меры. - Абдулхарун снова сплюнул на жерло печки.
– Оба первых гостя сейчас в тюремном бункере, в том числе и раненый.
– А ребенок? - поинтересовался Гордоншах.
– Там же.
– Ну и что? - Гордоншаху стало жарко, и он расстегнул воротник куртки. - Звездолетчики еще не согласились, это раз, требовать могут и они, это два. Плюс кампания в защиту этих парней, поднятая во всем мире. Правительство не станет портить отношения с союзниками и странами "черного мира". На месте звездолетчиков я бы просто подождал помощи и не рыпался.
– Не получится, - вздохнул Абдулхарун. - Они, конечно, подождать могут, да наши ждать не станут.
– Ты думаешь?
– Уверен. Тем более, что раненый - командир звездолета.
Гордоншах протяжно свистнул и задумался. Потом саркастически усмехнулся:
– Что-то я тебя не пойму. К чему ты клонишь? Призываешь поднять бунт и помочь пришельцам? Неверным?! Мне моя голова дороже.
– Не язви, - спокойно сказал Абдулхарун. - Есть люди, которым небезразлично, в чьи руки попадут сокровища звездолета, особенно оружие.
– Конечно есть, - невесело согласился Гордоншах. - Шурави, например. Наш шейх, правители Поднебесной.
Абдулхарун остался невозмутим, голос его стал вкрадчивым:
– Ты в хорошем настроении, командир! Я знаю тебя давно и думаю, ты согласишься. Дело в том, что нам хорошо заплатят, если мы спасем заложников… и еще…
– Что?
– Дальше будет видно.
– И сколько же нам готовы заплатить?
– Полмиллиона тебе хватит?
Гордоншах снова присвистнул, с проснувшимся интересом разглядывая унылую физиономию заместителя.
– Неплохо! Я лично ценил свою жизнь дешевле. За такую сумму можно рискнуть. Допустим, я согласен. Что дальше? И кто эти доброхоты?
– Все узнаешь в свое время, - уклончиво ответил Абдулхарун. - И не ухмыляйся, дело стоящее.
– Что верно, то верно. Полмиллиона за такой пустячок: пойти и выпустить заложников, охраняемых, как золотой запас страны! Ты уже прикинул, как это сделать? Может быть, просто пойти и попросить тюремщиков?
– Шутник, - скривился Абдулхарун. - Хотя, кто знает, возможен и такой вариант. Спрашиваю серьезно: согласен?
Гордоншах перестал улыбаться.
– Ты или с ума сошел или…
– Договаривай.
– Или провокатор.
Абдулхарун сморщил в улыбке лицо, хотя в глазах его на миг всплыл лед неприязни.
– Ты мог бы обвинить меня а чем угодно, только не в провокации. Я пока не могу сказать, от чьего лица выступаю, но даю слово, скоро все узнаешь. Если тебе мало названной суммы, назови свою.
Гордоншах надолго задумался, уйдя мыслями в себя. Наконец сказал:
– Мне нужно время.
Абдулхарун кивнул.
– Думай, только недолго. Учти, что пришельцев ищут их родичи из будущего… хотя тут есть кое-какие неувязки с их положением. Но если ищут, то будь уверен - найдут. В настоящем положении сами они, конечно, ничего сделать не могут, но кто знает их возможности? Кстати, тот факт, что им может подоспеть помощь, и заставляет наших стратегов спешить. Боюсь, они не остановятся на угрозах.
Гордоншах бесцельно подергал кабель термопечки.
– Хорош узелок! Неужели они не могут отбить своих? Ведь звездолет - громадная сила! Разве не так?
– Понимаешь… - Капитан в задумчивости поскреб щетину на подбородке. - Их мораль настолько непривычна, что я не всегда способен их понять.
– Тогда их дело дрянь. Зачем им надо было высовываться из звездолета? Сидели бы и ждали помощи от своих…
– Наверное, были уверены в своих силах… или в наших дружеских к ним отношениях.
– После того, как мы их сбили?
– Ну, каждый судит о других в основном по себе.
– Что с раненым? Выживет?
– Врачей к нему допустили… один раз. Имею в виду - их врачей. Ходят слухи, что жить он будет. Я слышал разговор, будто он заметил ракету и успел повернуть аппарат так, что ракета ударила в бок со стороны его сидения. Этим он спас малыша. Наши разрешили кормить его пищей со звездолета, привозят ее в прозрачных пакетах и банках. Позволили.остаться при нем одному из них.
– Акт "гуманизма"… Врачей отпустили?
– Отправили обратно, надеются, что те уговорят оставшихся.
– Н-да. - Гордоншах почесал в затылке. - Не знаю, что можно сделать. Напасть на гарнизон охраны и отбить?
Абдулхарун покачал головой.
– Силой не пробиться. Честно говоря, я и сам пока не знаю, что делать. Но все же мы расположены так удачно, что, считай, половина дела уже сделана. Другим надо было бы еще добираться к озеру сквозь неодолимый заслон оцепления. Необходимо что-то придумать и в ближайшее время. Военная разведка и джамахерия безопасности готовят операцию "Помощь" - под видом оказания помощи предполагается проникнуть в звездолет и завладеть им. Нужно опередить их во что бы то ни стало, - Абдулхарун спохватился, что выболтал лишнее, но командир дивизиона этого не заметил.
Он поднялся, подозрительно посмотрел на капитана.
– Откуда ты знаешь такие подробности?
– Знаю. - Абдулхарун, кряхтя, встал. - У нас есть кое-какие связи с… кем надо.

Пока Абдулхарун нашел передвижной тюремный бункер, его четыре раза останавливали военные патрули, но пароль и карточка отдела спецопераций ДБ, переданные ему связным организации "Новый порядок", в которой он занимал пост советника, действовали безотказно, и он в конце концов достиг цели.
Бункер был смонтирован из стальных плит в котловане и вид имел такой, будто стоял здесь по крайней мере полвека.
"Типовой, быстро, лепят, - усмехнулся про себя Абдулхарун. - Это мы у неверных быстро переняли. Пожалуй, можно будет подсказать шефу, что такой бункер вполне сгодится для подземного штаба организации. Его легко перевезти и собрать в любом месте".
– Стой! - лязгнул из темноты голос охранника. - Куда?
– Спецпоручение к Джуббу, начальнику блока.
– Имя, звание?
– Абдулхарун, бенбей отдела четыре, цвет белый.
– Ждите. - Тон охранника изменился, очевидно, он разбирался в цветах секретности джамахерии национальной безопасности.
Над землей выступало лишь метровое вздутие крыши бункера, похожее на выступ скалы. За крышей громоздился вал свежевыброшенной земли, за которым в свою очередь поднимался крутой склон холма. Прямо у ног капитана уходили вниз, теряясь в темноте, ступени из утрамбованного грунта, вход в бункер. Свет солнца в него не проникал. Абдулхарун чувствовал, что за ним следят, но кто и сколько их, определить не мог.
– Проходите, - проскрипел наконец снизу тот же голос. - Оружие сдать.
Абдулхарун спустился вниз, отцепил пояс с пистолетом, перешагнул через трубу и очутился в кубическом помещении, залитом тусклым желтым светом.
– Быстрее! - сказал ему худой и жилистый, как корень эвкалипта, охранник.
Перед капитаном распахнулась еще одна дверь, и он вошел.
Открывшееся помещение было треугольной формы. Там, где стены сходились углом, стоял стол с телевизором и маленьким пультом. Возле походной койки стоял начальник бункера джелалмалнм - подполковник Джубб - и задумчиво жевал "бетель". Круглое лицо его выражало безграничное спокойствие, и Абдулхарун в который раз поразился тому, как внешность может противоречить характеру.
– Какого дэва вам от меня нужно, бенбей? - резко сказал начальник тюрьмы, в то время как лицо его оставалось безмятежным и сонным. - Почему не предупредили заранее? Свободен! - рявкнул он охраннику.
Горилла в черной форме безмолвно исчезла за бронированной дверью.
– Ну? - Джубб окинул Абдулхаруна взглядом. - Что у вас? Побыстрее, мне некогда.
– Вам привет от "мисима", - сказал тот негромко. - А также от "нуля" и "двойки". А вы - "сотый".
В глазах Джубба мигнули колючие огоньки.
– Понятно. Я почему-то так и подумал. Отделу четыре джамахерии Б нечего делать в бункере правительственной изоляции. Чем вызван такой риск? Ведь вы не агент ДБ, надеюсь?
– Неужели заметно?
– У меня опыт. Итак? Времени у вас мало, порученцы обычно не задерживаются больше пяти-шести минут. Как вы на меня вышли? "Десятка"?
– Выше, "тройка".
– Саддам. Понятно. Слушаю.
– Мы хотим помочь пришельцам.
Джубб от неожиданности проглотил жевательный стебель.
– Вы что, издеваетесь?!
– Я рискую головой не для того, чтобы шутить, - холодно ответил Абдулхарун. - Меджлис организации решил захватить звездолет раньше, чем это сделают люди шейха. И тогда в наших руках окажется оружие, равного которому нет и не будет еще два столетия. Мы сможем диктовать волю любому правительству, в том числе и своему, которое срочно требует чистки от военных-пацифистов, всяких недобитых "левых" и "правых".
– Понял. Но я ничем не смогу помочь.
– Почему?
– Потому что послезавтра меня переводят в другой район, к морю. К тому же два часа назад Достигнута договоренность между чужими и нашими спецами о "мирном урегулировании конфликта". Завтра раненого и здоровяка с ребенком отвезут на звездолет и "представят техническую помощь в его ремонте". Со всеми вытекающими последствиями.
– Вот как?! - медленно произнес Абдулхарун, облившись холодным потом. Встал. - Аллах акбар! Я не думал, что это произойдет так скоро… Который час?
– Девять. У вас в запасе всего тринадцать часов.
Абдулхарун задумался, отметив про себя это "у вас".
– Да, мы рассчитывали, что у нас есть, по крайней мере, суток трое. Придется менять план.
Джубб, шурша оберткой, развернул пакетик "бетеля".
– Попытайтесь. Что я должен делать? Кстати, сколько у вас людей?
– Пока один, - равнодушно сказал Абдулхарун.
– Что?! - поперхнулся Джубб, багровея: - Вы с ума сошли! - Он замолчал, повинуясь жесту гостя.
– Этот один стоит роты. Или вы считаете, что у меня под рукой наши "черные клинкиверы", полк фардаев?
– Шотт-им-апс! - выругался Джубб, щелкнул переключателем, рявкнул: - Сайд!
– Слушаю, полковник, - отозвался динамик.
– Сколько на посту?
– Двадцать пять - первое кольцо, двадцать пять - второе, рота в зоне и рота в резерве.
Джубб выключил интерком, сел на стул и сгорбился.
– Слышал? И еще внешний гарнизон в бронеходах и с танками. А у вас один…
Абдулхарун прошелся из угла в угол.
– Я и не собирался нападать на гарнизон, в любом случае эта авантюра не пройдет. Мы сделаем вид, что выручаем пленников, везем к звездолету и во время передачи захватываем. Вертолеты с группой поддержки будут наготове в полусотне зхобов отсюда. Шеф сам изъявил желание участвовать в операции. А когда мы будем внутри звездолета, никто не станет разбираться, как это произошло.
– А потом?
– Что будет потом, не нашего ума дело. Нам платят не за глупые вопросы. А шанс справиться с этим делом есть. Одно то, что я почти без усилий проник в бункер, говорит о наших возможностях.
Начальник тюрьмы хмыкнул, выплюнул жвачку.
– Послушай, Абдул… ради чего ты рискуешь? Деньги и только? Чушь! У тебя их мало?
– Не так много, как хотелось бы. Но есть еще кое-что, ты прав. И это "кое-что" - возможность всегда делать то, что хочется, и с теми, с кем хочется.
– Ну захватите вы звездолет, в чем я сомневаюсь, ну завладеете его оружием, а дальше? Где вы его будете хранить? Или применять?
– Времени на объяснения очевидных вещей у меня нет, но я отвечу. Звездолет - это прежде всего власть! Престиж организации, несколько пошатнулся после некоторых наших… э-э, выступлений, и мы надеемся отыграться одним ударом со всеми, кто этого заслуживает. Надеюсь, я понятен?
– Ладно, не трать время, бенбей, - угрюмо буркнул Джубб, доставая новый пакет жвачки. - Давай о деле.
Несколько минут они обговаривали план действий, и Абдулхарун ушел. Выпустили его без вопросов.
Спенсер закончил еженедельное видеоселекторное совещание и позвал Шелгунова. Начальник меркурианского центра аварийноспасательной службы откликнулся через две минуты.
– Когда вернулся?
– Всего полчаса назад.
– Все, надо было доложить сразу. В десять нас приглашают к себе физики. Экипаж "Витязя" и поисковый, отряд на дежурство не ставить, сутки пусть отдыхают. У них скоро появится работа.
Шелгунов вопросительно посмотрел на директора УАСС, но Спенсер ничего не стал объяснять.
– Не опоздайте на рандеву. Институт спейс-связи, демонстрационный зал номер два.
Ровно в десять Шелгунов, подтянутый и внимательный, вошел в зал под номером два.
Треугольный амфитеатр зала был невелик, на сто двадцать мест, и казался верандой, чудом выстроенной на скальном уступе. Панорама гор, открывшаяся "со скалы", могла бы в другое время и увлечь, вид был действительно хорош, но Шелгунов думал о другом, и лишь мельком взглянул на пейзаж, сразу найдя Спенсера в нижнем ряду амфитеатра.
Кроме директора УАСС в зале находилось еще человек пятнадцать, среди них начальник технического сектора Управления Данич и директор Института спейс-связи Роман Холод.
Спенсер кивнул Шелгунову на место рядом и дал знак Холоду. Тот взошел на небольшое возвышение с ярко-белым кольцом приемника аппаратуры численных команд: зал имел встроенное инженерно-техническое обеспечение. Легкий шумок разговоров стих.
– Начнем, друзья. У нас в гостях дирекция Управления спасателей, ждущая от нас чуда, и мы это чудо ей представим. Но сначала покажем фильм.
Холод сел, горный пейзаж исчез, вместо него перед зрителями появилась ходовая рубка крейсера с неподвижными фигурами пилотов. Что-то лопнуло со стеклянным звоном, фигуры ожили. Командир крейсера повернул голову к соседу справа, и Шелгунов невольно вздрогнул - это был Лозински.
– Хорошо бы… - начал Лозински, но докончить фразу не успел; в рубке над пультом зажегся алый транспарант: "Тревога степени Д" и приглушенно взвыл ревун…
Так начался фильм о том, как исчез крейсер спасательного флота "Славутич" с двадцатью членами экипажа и двадцатью спасенными из персонала станции "Солнце-7". Закончился фильм грандиозным зрелищем кипящего Солнца. Потом в центре видимого операционного поля фильма засиял ослепительный факел желто-голубого огня, и картина застыла. В зале вспыхнул свет.
Холод снова встал.
– Это не документальная запись, как вы подумали, а модель ситуации, построенная на основе анализа действий экипажа "Славутича", всех координирующих его работу служб и данных наблюдений этого участка солнечной поверхности. Институт смог воссоздать полную картину событий и построить, как нам кажется, достаточно адекватную модель инцидента. Станция "Солнце-7" прекратила существование через сорок две секунды после вывода с нее персонала, а "Славутич"… К сожалению, реализовалась самая невероятная гипотеза - петлевой хроновыверт. В результате спейс-старта в условиях внешней энергетической подкачки "Славутич" забросило не только в пространстве за сотни миллионов километров, но и во времени - на двести с лишним лет назад. Вот расчеты.
За спиной директора института возник экран, по которому поползли вереницы символов и цифр, трехмерные изображения узловых структур расчета, ряды цвето-пространственных сопряжении.
Шелгунов знал спейс-теорию в объеме институтского курса и смог уловить только общие закономерности расчета, но изящность математического и этико-логического аппарата произвели впечатление и на него.
Экран исчез, на его месте появилось уменьшенное изображение голубого факела в месте старта крейсера.
– Именно петлевой хроновыверт объясняет, почему мы ничего не знаем о появлении нашего крейсера в окрестностях Земли два века назад: появление крейсера в прошлом спровоцировало временное ответвление - "хронокарман". Образовалась как бы виртуальная реальность, развитие цивилизации в этом "кармане" пошло по другому пути, в то время как мы с вами живем в основном потоке времени. Теперь обратите внимание на этот факел.
Солнце за спиной Холода ожило, факел вытянулся вверх, разошелся бутоном тюльпана, изменив цвет на зеленый, и стал съеживаться, превращаясь в шар. Шар этот сначала покраснел, прошел всю гамму цвета от красного до темно-вишневого и коричневого и превратился в черный зрачок, опушенный белым сиянием.
– До сих пор этот след старта крейсера… - Холод оглядел присутствующих, - не исчез! Он дышит, изменяется в размерах, но живет! Не следует, очевидно, рассказывать, чего нам стоило понять, что это такое, скажу одно: мы только сейчас поняли, какие возможности заложены в спейс-теории и какие эффекты она способна предсказать! Эта "черная дыра", - Холод указал на черный зрачок на фоне алого сияния Солнца, - вход в "хронокарман", в петлю виртуального времени, и "Славутич" имеет возможность вернуться, не нарушив закона причинности. Но - только если ему указать обратный путь из "кармана", где он находится на правах "реального призрака". Как это сделать, вопрос другой.
– Почему же другой? - сказал Данич. - У нас нет выбора - спасать или не спасать. Если есть хотя бы малейший шанс спасти экипаж крейсера, мы пойдем на любой риск.
Шелгунов с сочувствием посмотрел на начальника техсектора, жена и сын которого находились на борту "Славутича".
– Риск есть. - Голос Холода дрогнул: он понимал, что его работа закончилась, начиналась полоса работы спасателей, и волновался, потому что не имел права ошибиться в выводах. - Риск есть, по нашим подсчетам он равен восьмидесяти из ста. Необходимо совершить бросок в "черный глаз" петли, найти "Славутич" и вывести обратно тем же путем. Тогда петля закроется и "хронокарман" исчезнет.
– Так просто! - с иронией бросил Спенсер и посмотрел на Шелгунова, как прицелился.

Шелгунов несколько мгновений смотрел в узкие глаза Джаваира, но сухое, бронзовое лицо командира группы оставалось бесстрастным. Наконец он произнес:
– Приказывать я не имею права, могу только просить. Вы согласны?
– Согласен, - помедлив, сказал Джаваир. - Но позвольте поговорить с группой самому.
Шелгунов досчитал до десяти и кивнул.
– Старт завтра, в три ноль-ноль по средне-солнечному. Если кто-нибудь откажется - не уговаривайте.
В глазах Джаваира мелькнули насмешливые огоньки.
– Позвольте решать этот вопрос мне. Мы будем готовы. Кто назначен начальником службы техобеспечения?
– Данич.
– Начальник десанта, таким образом, я. А начальник экспедиции вы?
– Да.
Джаваир кивнул и, не прощаясь, вышел, посеяв в душе Шелгунова сомнение в правильности его выбора. Все-таки Джаваиру шел восьмой десяток.

Подготовка экспедиции к рискованному броску в "черную дыру" временной петли заканчивалась, физики сделали все, от них зависящее, чтобы рассчитать варианты последствий броска, но их расчеты не могли обеспечить стопроцентную гарантию успеха. Даже удачные запуски зондов в петлю и их возвращение не разрешили всех проблем и не успокоили ответственных за экспедицию лиц. Базовым кораблем экспедиции был выбран крейсер "Витязь", лидер спасательного флота Земли. Специалисты технического сектора переоборудовали его в соответствии с предполагаемыми задачами и продолжали накачивать энергией и устанавливать дополнительные пояса защиты, дублирующие системы и комплексы контроля функционирования.
Когда все подготовительные работы были закончены, Спенсер собрал в конференц-зале Управления весь состав экспедиции, произнес краткую речь о ее цели, мерах предосторожности во время пребывания в прошлом, о расчетах каждого шага, а потом предложил тем, кто сомневается в успехе или в своих силах, отвести свою кандидатуру.
Желающих отказаться от участия в экспедиции не нашлось.
Спустя двадцать суток после исчезновения "Славутича" крейсер "Витязь" вошел в фотосферу Солнца напротив дрейфующего по воле неизвестных сил входа в тоннель, ведущий в прошлое. Двадцать человек спасательной команды во главе с Джаваиром заняли места в капсулах высшей защиты пассажирского отсека, в ходовой рубке крейсера осталось только три человека экипажа и начальник экспедиции.
Спенсер находился в рубке второго крейсера, кружившего на расстоянии трех миллионов километров от Солнца, и видел старт "Витязя" через видеокамеры зондов, следивших за черным оком входа.
"Витязь" тщательно сориентировался по данным локаторов и начал разгон, когда до входа в петлю осталось пятьсот километров. Он вонзился в черный шар точно по центру и - словно судорога перечеркнула недра Солнца - из-под черного шара вырвался факел огня, по экранам крейсера рассыпались огненные строчки бланксообщений, кричащие о зарождении вспышки и ливне жесткого гаммаизлучения. Черный шар входа на полчаса скрылся в усилившемся сиянии атмосферы Солнца, а когда он снова появился в поле зрения, Спенсер облегченно вздохнул: он со страхом ждал, что вход исчезнет, а вместе с ним и надежда на благополучный исход экспедиции.
– Боялись? - спросил он присутствующих в зале крейсера ученых во главе с Холодом.
– И сейчас боюсь, - признался директор Института спейс-связи.

Джаваир повернулся к главному виому, в котором вариатор вырезал окно дальновидения. "Славутич" был виден отчетливо, сел он в озеро или в болото, окруженное черной каймой выжженной земли, а в радиусе двадцати километров вокруг него располагались три цепи машин, вызывавших мрачные ассоциации.
– Может быть, опустим к ним модуль? Быстро и надежно.
– Что быстро - согласен, но вряд ли надежно. Если корабль до сих пор не смог ответить на наши сигналы, значит, поврежден он серьезно. И еще учтите, что цивилизация Земли в этом "хронокармане" развивается не совсем по сценарию основного потока. На здешней Земле три четверти суши занимает мусульманский Союз, изобилующий зонами воинствующего фанатического фундаментализма, и лищь одну четверть - Христианский Союз. Ни русских, ни американцев - арии и балты, неверные, так сказать, шурави. Звездолет же, к великому сожалению, совершил посадку в самом центре "Твердыни Веры" - Иранистана, имевшего печальный опыт международного терроризма. Понимаете? Я не могу предсказать, во что выльется посадка модуля. Технически наши "предки" оснащены неплохо и среагировать могут далеко не лучшим образом, как уже и было. Я даже не уверен, что наше пребывание на орбите в режиме "инкогнито" не будет расшифровано через день-другой.
– Не исключено. - Джаваир оценивающе посмотрел на виом, в котором медленно вращался земной шар. - Но я все же склонен полагать, что вы переоцениваете возможности этих псевдоземлян.
Шелгунов не стал спорить, ему и самому хотелось верить в успех операции.
Через полтора часа инженеры связи нашли способ передачи информации на "Славутич" по радио без риска ее перехвата. Спустя несколько минут после этого экипажу спасательного крейсера стало известно, в каком положении находится корабль на планете.
– Что же предпринять? - негромко спросил Шелгунов, в глубине души потрясенный необычностью развязки спасательного рейда. - Не воевать же с ними?
Джаваир задумчиво щурил непроницаемые свои глаза, отчего они превратились в узкие щелочки.
– Увы, я пока тоже не знаю. Ах, Лозински, Лозински… Хотя кто мог подумать, что такое возможно? Милитаризм милитаризмом, вера верой, но стрелять по звездолету, взять заложников, требовать сдачи оружия!.. И у кого, можно сказать - у правнуков своих! Это выше моего понимания!
– Моего тоже. - Шелгунов нахмурился. - Сколько ему лет?
– Кому? Лозински? Сорок три. Опытный командир, и - такой прокол с контактом!
Помолчали. Потом начальник экспедиции потянулся к пульту и включил виом связи с рубкой.
– Слушаю, - отозвался командир крейсера, обратив к ним остроскулое, бледное лицо, на котором выделялись прозрачно-серые глаза.
– Сергей, мы можем с орбиты, километров этак с пятидесяти вытащить крейсер с планеты? Энергии хватит?
Командир покосился влево, на своих бортинженеров.
– Минуту, сейчас посчитаем… Это будет стоить нам почти половины энергоресурса. Но дело осложняется тем, что напряженность силовых полей в точке захвата превысит деформационную устойчивость корпуса корабля. "Славутич" просто "потечет", несмотря на силовой каркас.
– Понятно. Хорошо, у меня пока все.
Шелгунов сцепил руки на груди и притих.
– Все равно это был бы не выход из положения, - сказал Джаваир. - Тех троих мы не спасли бы. Сначала надо вытащить Лозински, Сонина, Данича и Климова.
"Как?" - хотел спросить Шелгунов, но не спросил. С Земли никто не мог помочь ему советом, как выйти из положения, и принимать решения он должен был самостоятельно.
– Ваши предложения? - тихо сказал он, продолжая взвешивать все "за" и "против" пришедшей мысли.
Джаваир долго не отвечал, глядя на веселый золотистый шар солнца, окутанный волокнами протуберанцев, как волосами. Потом сказал:
– В любом случае надо посылать на планету команду. Грубая сила вроде мощи наших деформаторов пространства и лазеров не применима, но никакие законы не запрещают спасать людей, если тем угрожает опасность. Переговоры в таких условиях дело долгое и ненадежное, конфликт налицо, но мы имеем право бороться за то, что нам дорого. Я далек от сравнений, но ситуация похожа на дуэль, а поскольку перчатку бросили нам, мы вправе выбирать оружие.
– Вы словно доказываете свою правоту самому себе.
– Потому что я не вижу иного выхода, а этот связан с риском для жизни подчиненных. Или вы думаете, что можно привыкнуть посылать людей туда, откуда они могут не вернуться?
– Не думаю, - пробормотал Шелгунов. - Я думаю, что нам нельзя ошибаться. Вы командир десанта и лучше знаете своих людей, кого пошлете первым? Зубавина?
Джаваир посмотрел на него с интересом.
– Похоже, вы знаете их не хуже меня.
– Тогда начинайте подготовку. Будет проситься вниз Данич, не разрешайте, его место на борту.

Бронетранспортер с ревом повернул налево, и Абдулхарун оглянулся на повороте. Второй бронеход с красной полосой личной гвардии шейха на лобовой броне, взревывая и раскачиваясь, полз в сотне шимов сзади. Блеснул и пропал огонек лазер-связи: водитель запрашивал инструкции.
– Не отставать, - буркнул Абдулхарун в микрофон, покосившись на угрюмую физиономию Гордоншаха.
– Понял, - скрипнул динамик в ответ. Водителя нашел Абдулхарун. Гордоншах не спрашивал - где, ему было все равно. На душе было тревожно, давило ощущение упущенной из виду важной детали.
– Когда пойдешь - побольше наглости, - продолжал инструктаж Абдулхарун, глядя в затылок командиру. - И презрения. Ты выше их по всей форме. И торопись медленно, чтобы не выглядеть подозрительно.
– Сам знаю, - буркнул Гордоншах, невольно ощупывая на плече аксельбант джемаладдина и планку уполномоченного ДБ по особым делам. Он до сих пор не пришел в себя от удивления, как это Абдулхарун смог его уговорить пойти на эту авантюру, что сработало в душе - сострадание к попавшим в беду пришельцам, которые вовсе не были пришельцами, желание заработать или жажда острых ощущений. Скорее последнее, плюс еще одно обстоятельство: странные намеки капитана на цену помощи. Если организация сторонников мира, к которой якобы принадлежал Абдулхарун, освобождала пленников бескорыстно, по мотивам человеколюбия, то причем тут деньги? Конечно, пятьсот баков не помещают, но их еще надо будет получить. А шутки капитана о "колоссальных возможностях" тех, кто завладеет звездолетом, о "господстве над миром"? Не очень-то это вяжется с обликом сторонника мира и дружбы…
Гордоншах покосился на заместителя, жующего "бетель". Ладно, посмотрим, что будет дальше. Интересно, что это за вертолеты, севшие вчера у Границ дивизиона, и какое отношение имеет к ним Абдулхарун?..
Через полчаса быстрого хода - гул, тряска, мелькание теней и пятен по сторонам - они выехали на поляну, в центре которой виднелся смазанный в инфраоптике силуэт локатора и ферма передвижной зенитно-ракетной установки. Приблизилась двойная проволочная изгородь с воротами и башенками огнеметов.
Охранники появились словно из-под земли, хорошо видимые в свете включенного прожектора: двое в черном и серый офицер. Водитель остановил вездеход, и Абдулхарун открыл верхний люк. Застучав по металлу башмаками с коваными носами, Гордоншах вылез наверх, спрыгнул на землю. Хмурый альфазил - лейтенант в сером, - увидев мундир Гордоншаха, нехотя встал по стойке "смирно".
– Открывайте. Не видите знаков отличия на машине? - отрывисто осведомился Гордоншах. - Начальника охраны ко мне, живо!
Офицер скомандовал открыть ворота и исчез, будто провалился сквозь землю.
Гордоншах сделал знак рукой и пошел впереди бронетранспортера. Абдулхарун шепнул ему в спину:
– Действуй в том же духе. Через два часа начнет светать, учти.
Они проехали пулеметные вышки, остановились перед тюремным бункером. Спустя минуту прибежал недоумевающий начальник охраны.
– Абу л-Хасан, - представился Гордоншах, протягивая золотой жетон пропуска. - Уполномоченный по особым поручениям шах-ибншаха обороны. Мне предписано забрать пришельцев и доставить в Сарвар-центр спецрейсом. Вертолеты по вполне понятным причинам сесть здесь не смогли и ждут нас в десяти зхобах к югу, вне пределов видимости звездолета. Кстати, - продолжал он, не давая опомниться начальнику охраны, - почему ваши олухи не спрашивают пароль?
– А-а… пароль… это… - забормотал сбитый с толку серый фарак - майор. - Я полагал, что за пришельцами приедут в десять часов. Была шифрограмма из Сарвар-центра. Инструкций по их передаче в ваши руки не получал…
– Операция и была задумана так, чтобы сохранить секретность до ее завершения. Свяжитесь с центром по "красной линии". Меня не интересуют ваши предположения. Через десять минут пришельцы должны сидеть в транспорте. Охраны не надо, со мной взвод во втором БХ. Впрочем, я сам распоряжусь.
Гордоншах выставил вперед плечо с аксельбантом и направился к бункеру, горб которого торчал в двух десятках шагов, освещенный прожектором. Начальник охраны устремился вперед, на пункт связи, поручив мрачному лейтенанту сопровождать важных особ.
– Побежал звонить дежурному в центр, - глухо сказал Абдулхарун. - А если там свяжутся с шефом разведки?
– Никуда он не дозвонится, - ответил Гордоншах. - Я перед походом узнал - у них нет прямой связи с центром, только с базой Аб-Бас и армейским командованием гарама. Пока там будут разбираться, мы уйдем.
– Сюда, - сказал лейтенант, подсвечивая путь фонариком.
Они свернули и оказались у купола тюрьмы.
– Стой! - приказал из темноты хриплый голос. - Вход запрещен!
Абдулхарун незаметно снял автомат с предохранителя и огляделся. Без инфраочков он мало что увидел, но ему показалось, что кругом полным-полно охранников. Нервы сдают, что ли? Успеть бы смыться и дать сигнал десанту…
В нише бункера вспыхнул свет, и через порог скользнувшей в сторону двери шагнул низенький толстый комендант тюрьмы. Это был не Джубб.
"Конец! - мелькнуло в голове Абдулхаруна. - Джубб струсил, рассказал все, кому следует. Мы в ловушке!"
– Пропуск! - пропищал фальцетом толстяк, не разглядев толком, кто перед ним.
– Я тебе покажу пропуск! - рявкнул вдруг Гордоншах так, что все вздрогнули. - Я Абу л-Хасан, полковник второго отдела серебряного цвета! С ума здесь все посходили! Пропустить!
Комендант остолбенел, на глазах усох, засуетился и, дрожащим голосом бормоча извинения, повел начальство в бункер.
– Я не заметил, господин полковник… темно… конечно, вы имеете право, но нам приказано никого… Вы потом доложите командованию, что исполняли обязанности… Сюда, теперь сюда, не упадите, здесь комингс, высоко… пшел вон! Извините, это не вам, естественно…
Прежде, чем войти, Абдулхарун оглянулся, и ему показалось, что к тюрьме со всех сторон бегут вооруженные охранники.

Сонин проснулся от неясного предчувствия надвигающейся беды. Несколько секунд он лежал, не открывая глаз, прислушивался к далекому шуму: голос, тяжелые шаги, лязг металла. Рывком сел.
По коридору бункера шли люди, остановились рядом, у соседней камеры. Короткие, лязгавшие металлом, - не разберешь, что говорят, - слова приказа. Звон сигнализации. Звук открывающейся двери… Что они делают? Стоп! Ведь где-то рядом в камере Климов и Лозински! Неужели пришли за ними?
Сонин напряг мышцы и, оглянувшись на спящего Боримира, бессильно опустился на пол.
Если бы он был один!.. С этими охранниками не надо было бы церемониться, интеллект их не превышал интеллекта крокодила, и тогда - сила на силу, грубость на грубость и ярость на ярость! Но если твоя сила нужна не только тебе и вынуждена сражаться с подлостью… если твой гнев, глубоко упрятанный гнев, натыкается всюду на равнодушное любопытство (бывает и такое!)… если твое возмущение тонет в ничем не потревоженной амебной тупости тюремщиков, количество желаний которых не превышает число естественных человеческих отправлений… если, если… вот тогда ты действительно бессилен. Все равно что мертв.
Дверь с отчетливым хрустом скользнула в сторону. Сонин зажмурился от брызнувшего желтого света, но тут же открыл глаза. Перед камерой стояли люди. Один из них, настоящий гигант, подстать Сонину, выделялся великолепным мундиром и тем особенным выражением глаз, которое выдает в человеке бойца и командира. Несколько мгновений они стояли друг против друга, потом гигант отступил назад и махнул рукой, приглашая к выходу.
Сонин взял спящего Боримира на руки, вышел в коридор, быстро повернул голову налево и встретил спокойный взгляд Климова, под руку поддерживающего забинтованного Лозински.
– Привет, - прохрипел Лозински, пытаясь улыбнуться одной стороной лица. - Живем?
– Живем, живем, - сказал Климов.- Не разговаривай, тебе еще вредно,
От врачей, приходивших к ним с крейсера, Сонин знал, что у Лозински был шок от контузии, травма головы плюс потеря крови, но вернуть его на крейсер тюремщики отказались, не подыскав даже серьезной мотивировки своим действиям.
Они вылезли из подземного бункера на поверхность и окунулись в ночь, поеживаясь от холода. Рассеянный свет фонарей какой-то громадной, бронированной машины возле бункера почти ничего не позволял разглядеть, только обозначил вход в нее, похожий на распахнутый зев апокалиптического зверя.
У входа с кормы задержались. На освещенное место вбежал человек в чалме и сером мундире, отчаянно жестикулируя, стал чтото доказывать золотопогонному великану. Тот легонько отодвинул говорившего и снова махнул рукой - вперед!
Странность происходящего все больше заинтересовывала Сонина, насторожила и Климова. Сопровождавшие гиганта люди стали быстро и настойчиво подталкивать их к бронемашине, заставили влезть на броню и протиснуться в люк. Уже высунув голову наружу, Сонин увидел, как серый охранник отскочил в сторону, и тут же недалеко и пугающе громко взвыла сирена.
Гигант рявкнул что-то неслышимое из-за пронзительного воя, в два прыжка вскочил в машину, впихнул в люк спутников и нырнул туда сам. Он едва успел закрыть люк, как борт машины отозвался дробным звонким грохотом - по ним стреляли!
– Похоже, нас похитили! - прокричал Сонин в кабине машины на ухо Климову,
– Я догадался. Знать бы - друзья или враги.
Спасатели переглянулись, хорошо понимая друг друга.
– Посмотрим. От пятерых уйти легче, чем от охраны тюрьмы. Кулаки чешутся.
– У меня тоже.
Бронированный вездеход уже с ревом мчался куда-то в темноту, не включая прожекторов, со скрежетом продрался сквозь проволочное ограждение базы, свалил вышку с пулеметом. Неясные тени прочерчивали дуги по сторонам, их бросало и раскачивало, как в шторм. Там, откуда они так неожиданно бежали, в небо вонзались столбы света и частые строчки несущихся цветных огоньков. Охрана тюрьмы палила в ночь изо всех стволов. Космолетчики сидели на полу кабины, зажатые между какимито стойками, ребрами и ящиками, вдыхая забытые запахи солярки, металла, масел и пластмасс. Вездеход рычал, ревел, сотрясался и несся вперед, как пуля после выстрела в темноту.
Спустя несколько минут могучий командир похитителей, сидевший на жестком сидении у трубы перископа, оглянулся, что-то проговорил соседу справа, колдующему над рацией, потом встал и пробрался к спасенным. Нагнувшись, положил руку на плечо Климова и указал на свободное сидение. При этом он улыбнулся, и хотя в кабине было темно, а мимика аборигенов все же отличалась от мимики "настоящих" землян, Сонин все же понял, что улыбка у гиганта добрая. Он помог Климову перенести на сидение Лозински, устроил сгоравшего от любопытства юного Данича возле сидения водителя и в свою очередь стал рассматривать великана.
Тот, покосившись на офицера рядом, ткнул себя пальцем в грудь:
– Фарид Гордоншах.
Сонин усмехнулся, потому что его явно приняли за главного в их четверке. Климов тоже это понял, но лишь подмигнул Сонину, не желая вмешиваться в диалог.
– Веня Сонин, - представился тот. - Это Назар Климов, руководитель десанта. Раненый - Питер Лозински, командир звездолета, малыш - Боримир Данич.
Гигант оглянулся на сопровождавших его военных, что-то сказал, разведя руками. Сонин уловил знакомые слова, но смысл фразы не понял. Зато поняли Лозински и Данич: Питер засмеялся хрипло, а Боримир сказал тонким голоском:
– Они думают, что мы считаем, будто они все - убийцы и везут нас на наши похороны.
Громадный предводитель команды похитителей перестал улыбаться, с недоумением посмотрел на Данича.
– Скажи ему, Боримир, что мы принимаем их за тех, кто они есть, - сказал Климов. - Пусть делают свое дело. Будет нужна наша помощь - пусть попросят вовремя.
– В таком объеме я их языка не знаю, но попробую. - Мальчик с серьезным лицом обратился к Гордоншаху на смеси английского и фарси. Тот выслушал, пребывая в явной растерянности, и, вытерев пот со лба, коротко сказал:
– Хайр!
Его товарищ с унылой физиономией вдруг засмеялся, уловив неведомый космолетчикам юмор ситуации. Но тут один из водителей вездехода поманил Гордоншаха, тот вернулся на свое сидение.
Ночь кончалась. Слева по ходу движения над горизонтом проступила серая полоса, расширявшаяся с каждой минутой. Небо над головой утратило антрацитовую черноту и распалось на клочковатую пятнистую пелену.
Вдруг вездеход резко клюнул носом. Сонин заметил мелькнувшую над ними - верхний люк был распахнут, иначе невозможно было бы дышать - крестообразную тень. Вездеход круто свернул с еле заметной дороги, сокрушил несколько сосен и остановился.
Жесткая клепаная речь водителей бронемашины показалась пулеметной очередью.

– Лозински, Климов, Сонин и Данич, - продолжал доклад Зубавин, - находятся в подземном бункере, стены которого собраны из стальных плит, прозрачных для наших интравизоров. Вокруг бункера лагерь: дивизион систем залпового огня, две ракетные установки класса "земля-воздух", станция связи, всего около трехсот человек обслуживающего персонала. С трех сторон стоянка окружена лесом, с четвертой - холмы и болото, последнее - как раз в направлении на крейсер. - Зубавин показал минутный видеофильм, иллюстрирующий его речь. - Сам корабль окружен двумя цепями машин залпового огня и цепью ракетных установок типа "земля-воздух". А также тремя радарами, два из которых включены постоянно. Мы едва смогли пробраться к вам незамеченными.
– Каким же образом мы покинем корабль? - спросил Апхазава, буквально почерневший за последнее время. - Экипаж и работники экспедиции готовы к эвакуации давно..
– Шлюп придет ночью, - сказал Зубавин, понимающе глядя на бортинженера. - Придется сделать два-три рейса. Риск обнаружения таким образом увеличивается, но обойтись без него нельзя. Единственное, что меня беспокоит всерьез, каким образом пробраться к месту посадки шлюпа незаметно. А пробираться придется километра три, если не больше. Вот если бы вы смогли подготовить старте вую площадку своих разведкапсул…
– Подготовим, - сказал Апхазава, - Вызывайте "Витязь".

В два часа ночи шлюп без помех забрал последних людей со "Славутича", и крейсер наконец опустел, обреченный на "тихий" атомный распад. На нем, заполненном тишиной, остались Лидия Данич, Апхазава, который должен был привести в действие аппаратуру распада, и оперативная группа спасателей во главе с Зубавиным.
Военные власти страны, очевидно, не подозревали еще о подоспевшем на помощь первому земному кораблю. Координатор ловил их перекрестные передачи, в которых преобладали служебные разговоры, приказы охране и упорно повторявшиеся призывы какой-то анонимной организации не верить лживым посулам военных "оказать помощь в ремонте крейсера".
– Завтра истекает срок нашего ответа, - сказала Лидия, прислушиваясь к переводу. - Вернее, уже сегодня, в шесть утра.
– В шесть? - повторил Зубавин. - А ночь кончится через четыре, и за это время надо успеть сделать все. На корабль мы уже не вернемся. Ждите нашего сигнала и уходите на "Витязь".
Спасатели принялись за экипировку: надевали пленочные, непроницаемые для пуль комбинезоны, генераторы защитного поля, делавшие их горбунами, кресты антигравов, Апхазава понаблюдал за ними, потом нерешительно подошел к Зубавину.
– Разрешите, я пойду с вами? Лидия справится и без меня.
Зубавин решил было отказать, но посмотрел на бортинженера и согласился.
В абсолютной темноте под невидимой, но ощущаемой тушей корабля, Зубавин задержал группу и сказал специально для новичка:
– Повторяю задание. Игорь и Саша со спецаппаратурой устраиваются возле лагеря, там же, где и а прошлый раз. Остальные к бункеру, связь постоянная. Будем действовать согласно обстановке. Высота полета не выше метра над лесом. Вперед!
Через двадцать минут они приблизились к лагерю с тюрьмой и увидели всю историю похищения из бункера заложников со "Славутича".
Первой мыслью Зубавина было вмешаться в события и в общем шуме выкрасть своих у одной из групп, между которыми возникли явные разногласия. Но потом он подумал, что вооруженное столкновение, будь оно даже кратковременным, может привести к гибели любого из участников, а это было недопустимо. Надо было действовать наверняка.
Выждав момент, Зубавин повел группу вслед за грохочущей боевой машиной похитителей, в которую посадили всех четверых космолетчиков. Сзади остался растревоженный лагерь, охрана которого вела бесполезную теперь стрельбу из всех видов оружия. Зубавин не мог знать, с какой целью произошло похищение, но оно пока было на руку спасателям, так как отряд похитителей был мал, и договориться с ним, тем более что эффект, внезапности был на стороне землян, не казалось делом безнадежным.
Чужая машина мчалась без остановки, направляясь к болоту, вторая машина отстала, может быть, специально, для обеспечения отхода,
– Следите за небом, - приказал Зубавин, опуская группу к дороге. - Наверняка будет погоня. Пока они идут прямо к кораблю, ничего предпринимать не будем. Вот если свернут…
И в это время сквозь приглушенный расстоянием грохот мчащейся бронемашины послышался нарастающий рокот и над летящими клином людьми промелькнула зловещая тень военного вертолета.

– Влево! - скомандовал Гордоншах. Водитель послушно развернул бронеход в просвет между деревьями, но Абдулхарун вдруг крикнул:
– Стойте!
Вездеход замедлил движение и остановился на дороге, заброшенной лет двадцать назад. Догнавший их вертолет завис над бронетранспортером и начал снижаться.
– В чем дело? - изумленно воскликнул Гордоншах. - Ты что, решил сдаться?!
– Это свои. - Абдулхарун спокойно выплюнул жвачку. - Все в порядке, командир, мы свое дело сделали. Через болото к звездолету на машине не пройти, оно еще не замерзло, вот мы и предусмотрели вертолеты.. Высаживай пленников, дальше они будут транспортироваться по воздуху.
Гордоншах помедлил, внимательно всматриваясь в заместителя. Ему вдруг не понравилась усмешка Абдулхаруна, торжествующая и презрительная. В данной ситуации она была чужой, неуместной. И вертолеты, появляющиеся в нужный момент, тоже не пустяк… Откуда у организации сторонников мира такие связи? Вертолет явно военный, по силуэту новейший "Си Саббах"…
Гордоншах представил, как молодчики в черном, под видом "спасителей" доставившие пленников на звездолет, врываются в коридоры, каюты, технические помещения и залы управления, и стреляют, стреляют - в упор, - от живота, не жалея патронов, не заботясь ни о чем, кроме одного - уничтожения сопротивляющихся и захвата "звездной крепости"…
– Разворачивай! - бросил он водителю.
– Стоять! - отозвался Абдулхарун, вытаскивая пистолет. - Ты не понял? Высаживай звездолетчиков, у нас мало времени.
С пульта вдруг заговорил динамик кодовой связи:
– "Пятый", в чем дело? Где пленники? Через несколько минут здесь будут перехватчики с базы "Абульфазбей"!
– Все в порядке, - ответил Абдулхарун, выдернув микрофон из гнезда. - Выходим. - Он направил пистолет на Гордоншаха, лицо его окаменело. - Поживей, Фарид, не усложняй себе жизнь.
Вертолет с опознавательными знаками полевой зульфакарии уже сел в ста шагах от бронетранспортера, из его чрева выбрасывались десантники в черных комбинезонах с автоматами в руках и, пригибаясь, бежали к вездеходу. По форме Гордоншах узнал в них молодчиков из полуофициальной неофундаменталистской организации "Рахмдил порядок", проявивших себя в Азрааме при подавлении расовых волнений и движений молодежи против терроризма и войн, а также разгроме мирных манифестаций некоренного населения, уничтожении помещений христианских миссий во многих городах, погромах в черных кварталах. А теперь, похоже, они пытаются захватить звездолет раньше, чем это наметили государственные власти, смотревшие сквозь пальцы на "шалости" садистов.
– Я догадывался, - сказал Гордоншах брезгливо, - но не хотел верить. С какой же мразью ты связался1 Отдай пистолет или помоги лучше утереть нос этой компании.
Абдулхарун повел стволом пистолета, у него дергалось веко.
– Выходи, Фарид. Я думал, ты умней. Ну, быстро!
В следующее мгновение водитель тронул бронетранспортер с места. Абдулхарун выстрелил от неожиданности, не попал, взмахнул руками и рухнул в проходе. Встать он не успел. Сонин неуловимым движением вырвал у него пистолет и бросил Гордоншаху. Тот поймал оружие, махнул водителю:
– Поворачивай к болоту, быстрей!
Вездеход свернул с дороги, распугав фигуры в черном, углубился в заросли тсуги.
Абдулхарун, ворочаясь на полу, грязно ругаясь, клялся расправиться с "предателем", грозил страшными карами и пытался ударить Гордоншаха металлическим ящиком, потеряв свой презрительный вид и лоск офицера. Сонин успокоил его, тронув на шее нервный узел. Он понял, в чем дело, и без перевода.
Бронеход отмахал ползхоба и уперся в кочковатое мшистое болото, усеянное струйками испарений, с редкими осинами и купами кустарника. За болотом вырастал на полнеба угрюмый эллипсоид звездолета.
– Стоп! - приказал Гордоншах. Знаками показал людям на выход, и четверо космолетчиков заторопились из кабины.

– Спасибо, господин Фарид, - сказал ему мальчик на ломаном англо-персидском, глядя снизу вверх. - Мы все поняли, спасибо.
Гордоншах онемел, откашлялся, хрипло бросил:
– Чего уж там! Бегите к себе и больше не попадайтесь в руки этих горилл. Помоги вам аллах! До звездолета около зхоба.
– Спасибо, - сказал самый рослый из звездолетчиков, который помог обезоружить капитана. - Мы справимся. - Он подал твердую руку Гордоншаху. - Ваш должник.
Из люка выпрыгнул по другую сторону машины Абдулхарун, отбежал и крикнул из-за кустов:
– Вы пожалеете, что родились! Далеко не уйдете!
Гордоншах выстрелил вверх, Абдулхарун исчез.
Климов тоже пожал руку Гордоншаху и увлек за собой соотечественников. И тут с неба на поляну буквально свалились пятеро людей в серо-синих блестящих комбинезонах, с горбами непонятных аппаратов на спинах.
Это было настолько неожиданно, что в первое мгновение Гордоншах решил, что с вертолета высажен десант, и едва не открыл стрельбу. Но возглас удивления, вырвавшийся у беглецов, сменился оживленной скороговоркой речи, на лицах появились улыбки, и майор, прислушиваясь одним ухом к приближающемуся вертолетному гулу, а другим к мягкой и плавной речи пришельцев, показал сам себе большой палец.
Люди совещались недолго. Двое из них сняли с поясов черные предметы, напоминавшие пистолеты, подхватили раненого на руки и унеслись в небо. Руководитель группы достал из ранца на спине нечто, похожее на скрещенные ремни, передал их беглецам, и те ловко надели их на себя. Высокий подошел к вездеходу и протянул такие же ремни Гордоншаху, знаками показывая, как их надо застегивать. Фарид понял: ему предлагали лететь с ними, предлагали спасение. Он покачал головой, развел руками.
– Я не один. А вы побыстрее улетайте, сейчас здесь будет жарко. И не судите нас строго, мы дети своего времени, не все из нас законченные мерзавцы и убийцы.
К бронетранспортеру подошел малыш, державшийся, как взрослый, включил лингвер:
– Вы не представляете, какой вы молодец!
– Благодарю, - пробормотал Гордоншах, не зная, что говорить еще. - Идите же, иначе будет поздно.
– Не беспокойтесь, - улыбнулся руководитель спасательной группы. - Вертолеты нам не страшны. Уходите отсюда сами. Спасибо за помощь.
Люди растаяли в утренней позолоте неба.
Некоторое время Гордоншах глядел им вслед, удивляясь, что до сих пор не появились вертолеты погони, потом звонко шлепнул ладонью по броне и заорал:
– Вперед, кляча!

Вертолеты появились через три минуты после того, как бронеход Гордоншаха углубился в полосу леса возле болота, пробираясь на восток, к побережью.
Первый из них они сбили с третьего его захода, а второй открыл ракетный огонь, так что Гордоншаху пришлось бросить пулемет и спрятаться за броню. Появился и третий вертолет, затеявший со вторым стремительную карусель атаки. Это были уже не "черные мальчики" из организации Абдулхарума, не убийцы безоружных - асы! Гордоншах понял, что долго им не продержаться. Он выругался сквозь зубы, демонстративно медленно вылез на крышу бронехода и стал за пулемет. Один из вертолетов он успел поймать в прицельный квадрат. Бледные трассы сошлись в темной точке, вертолет пропал за деревьями. И наступила тишина.
Не веря ушам, Гордоншах лихорадочно обшаривал глазами горизонт, но все было тихо, если не считать грохота двигателей бронехода.
– Останови! - крикнул он водителю.
Вездеход встал. Потрясающая тишина ударила по барабанным перепонкам, заставила напрячься в ожидании каких-то ужасных событий. И они не заставили себя ждать.
Казалось, застонал со всех сторон горизонт, и серия взрывов подняла в воздух вокруг них цветную тучу: разбитые в щепу деревья, черные вихри размолотой почвы и перья огня.
– Проклятье! - с ненавистью процедил сквозь зубы Гордоншах. - Я совсем забыл… - Он нырнул в кабину, встретил взгляд водителя и прочел в нем приговор. Они остались один на один с военной машиной Сарвар-центра, стали чужими у себя на родине, изгоями. От враждебного мира родной планеты их отделяла теперь лишь тонкая оболочка брони. Помощи ждать было неоткуда.
– Что же теперь? - растерянно спросил водитель, которому исполнилось всего девятнадцать лет. Поход с командиром он принял за необычную военную игру, за учения в условиях, приближенных к боевым, и к тому, что произошло, он готов не был.
– Мы еще живы, дэв побери! - медленно ответил Гордоншах. - И дело свое сделали хорошо. Потомки нас не забудут. Понял, юноша? Рация работает? Попробуем-ка рассказать миру всю правду о том, что здесь случилось… Гони к озеру, попробуем уйти.

– Они остались на верную гибель! - с холодной яростью сказал Сонин, глядя в узкие черные глаза Джаваира.
С высоты пятисот километров на выпуклом щите Земли-2 можно было разглядеть только крупные города, да и то ночью, по россыпи огней. Оранжевый кружок в левом углу одного из материков, очерчивающий район происшедших событий, был до смешного мал, и ни крейсера "Славутич", ни бронемашины офицеров, помогавших космолетчикам, в этом кружке не было видно.
– Что вы предлагаете? - спросил Джаваир, оглядываясь на молчащего Шелгунова.
– Их надо забрать с собой. Или хотя бы перебросить в другой район материка.
Сонин выдержал взгляды руководителей десанта и экспедиции, добавил твердо:
– Другое решение будет, мне кажется, предательством!
Крейсер неторопливо уходил прочь от псевдо-Земли, и она медленно округлялась в гладкий голубой шар, в глобус…
– Вы понимаете, что бросок вниз в таких обстоятельствах равнозначен самоубийству? - произнес наконец Шелгунов. - Квадрат сейчас обстреливается ракетами! Кроме того мы не имеем права ждать, петля времени вот-вот истает, а вместе с ней исчезнем и все мы!
– Самоубийство. - с горечью сказал Зубавин. - А они, когда шли на это, спасая нас, думали, о себе? И мы не имеем права думать только о себе. Они наши предки, пусть и из другой реальности, и преподали хороший нравственный урок…
Шелгунов словно не замечал взглядов, обращенных к нему с надеждой и ожиданием. Он был начальником экспедиции, и его слово было решающим.
Таяли секунды. Внизу, на земле далекого прошлого, ставшего вдруг жестоким настоящим, двое людей, поверивших в то, что возможны другие миры, с более справедливым строем, увидевших чужую боль и муку, вели отчаянную борьбу за жизнь…
– Хорошо, - раздался наконец в тихом зале голос Шелгунова. - Подождем еще час. Добровольцы - шаг вперед!

Дерево 

Гигантское лезвие взрыва вспороло экран, пересекло пульт, разметало людей и ахнуло в противоположную стену ходовой рубки, расколов ее зигзагом щели…
В сознание они пришли быстро: первым Диего Вирт, потом Грехов, последним Мишин. И только Саша Лех по прозвищу Мальчик–с–Пальчик не шевелился, раскинув по разбитому пульту большие руки.
Диего выкарабкался из–под аппаратной стойки, взлетел к потолку рубки — наступила невесомость — приблизился к пульту и наклонился над Сашей. Через несколько долгих секунд он повернул побледневшее лицо и прошептал одними губами:
— Мертв!
Никто из них не знал причин катастрофы, даже Мишин, единственный в экипаже теоретик и практик мгновенной “струнной” связи. Работником Управления аварийно–спасательной службы он стал недавно. И первый же его полет в составе аварийного патруля начался катастрофой, причем пострадал сам спасательный шлюп.
Мишин подумал было, что приемная тахис–станция каким–то невероятным образом вышла из резонанса, и это послужило причиной аварии, но такое предположение нельзя было доказать, и он промолчал.
Маленький их кораблик был поврежден, что называется, надежно: киб–координатор не работал, навигационные системы тоже, лишь системы жизнеобеспечения еще кое–как дышали, снабжая рубку кислородом и крохами электричества. Через два с лишним часа прозрели уцелевшие экраны, но информации о положении шлюпа это не прибавило. Слева по носу шлюпа тускло светила волокнистая россыпь мрачных багровых звезд. Справа, совсем близко, пылало косматое оранжевое солнце. Несмотря на свой опыт, ни Диего Вирт, ни Габриэль Грехов не могли определить, куда вышвырнул их взбесившийся тахис–канал.
“Неклассическая ситуация, — подумал Грехов, с горечью сознавая свое бессилие. — Авария на спасательном модуле — нонсенс! Ирония судьбы. Что произошло на самом деле? Станция на Земле бросила нас по “струне” всего лишь на сто пятьдесят миллионов километров, к Меркурию, а оказались мы здесь… неизвестно где, разбитыми чуть ли не вдребезги. Наверное, такие случаи бывали только в самом начале тахис–плавания. Как же выпутываться из этого положения?”
И тут озарился пепельным светом центральный экран, и в его глубине выплыл горб близкой планеты…
Шлюп падал уже несколько часов.
Из разбитых блоков пульта Грехову удалось вдвоем с Мишиным собрать слабенькую схему ручного управления, и тогда у всех затеплилась смутная надежда на спасение.
За это время они подробно рассмотрели планету: то, что она могла стать их могилой, не умаляло интереса. Планета представлялась мертвой. Безусловно, это первое впечатление было сугубо эмоциональным: растительность — они открыли степи и леса — уже жизнь! Однако люди невольно искали в безмолвных просторах степей намеки на жизнь разумную и не находили.
Шлюп заканчивал второй, и последний, виток.
Мишин попробовал включить аппаратуру экспресс–анализа, но попытки его не увенчались успехом. Зато он первым обнаружил странную деталь на поверхности планеты. Сначала Диего Вирт шутки ради предположил, что перед ним конец планетной оси вращения. Потом ему же показалось, что это искусственное сооружение, башня необычной формы. Но лишь опустившись до уровня запрещенной орбиты, на которой они уже не могли уберечь шлюп от падения, даже если бы работал двигатель, люди поняли, что видят гигантское — около трех километров высотой! — дерево.
— Ущипните меня! — пробормотал Мишин. — Я сплю. Ей–богу, дерево! Или я на самом деле сплю?
— Эка невидаль — дерево, — пренебрежительно сказал Диего Вирт. — Лучше бы то была антенна даль–связи.
— Да вы что, ребята? Это же то самое Дерево спасателей! Помните историю с “Клинком солнца”?
— Сказки! — грубо ответил Диего по привычке не унывать в самых трудных ситуациях. — Давайте прощаться, что ли, шлюп уже падает.
Грехов в ответ мотнул головой, продолжая копаться в развороченном пульте. А через несколько минут, когда ждать больше как будто было нечего, Мишин вдруг сморщился и, стыдясь своего порыва, сунул Вирту жесткую темную ладонь. И почти сразу же Грехов крикнул:
— Держитесь!
Толчок включенного двигателя бросил людей в глубину кресел. Затем последовали толчки и еще…
Сначала Диего вытащил безвольное тело Мишина, с трудом ворочаясь в смятой, перекошенной рубке. Передохнул и полез в шлюп снова. Вынес Грехова и несколько минут ждал, пока пройдет боль в груди. Потом уже автоматически вернулся за мертвым пилотом. Саше Леху было все равно, где лежать.
Хотя шлюп был почти неуправляем и при посадке пропахал носом несколько сот метров, экипаж он спас. Люди отделались ушибами и ссадинами.
— Слава твоим создателям! — проговорил с улыбкой Диего, погладив с нежностью шероховатый бок шлюпа. — Запас прочности просто поразительный, почти как у человека, да, командир?
Грехов зашевелился, поднялся с трудом, упираясь кулаками в желтоватую почву, оглянулся на целый с виду шлюп и снова лег на спину, стал смотреть на открытое ими с орбиты дерево, наслаждаясь покоем и ощущением уходящей боли. Диего подошел и лег рядом, тоже глядя на дерево. По странной случайности они упали рядом, всего в полукилометре от этого оптического, а может быть, и материального, во что было трудно поверить, феномена. Очнувшийся Мишин сопел рядом, и все трое ни о чем не думали, просто лежали и смотрели на дерево.
— А дела–то наши дрянь, — сказал наконец Диего равнодушно.
— Не паникуй раньше времени, — отозвался Грехов невнятно.
— Да я и не паникую, просто констатирую факт. — Диего пожал плечами, что вызвало укол боли в спине, перевел взгляд на Мишина. Тот окончательно пришел в себя и сел, дыша тяжело, с хрипами. Нереальная прозрачность пленочного скафандра позволяла видеть его измученное, посеревшее лицо.
— Это вовсе не сказки, — проговорил Мишин, словно продолжая прерванный на орбите спор. — Можете смеяться или иронизировать, но это дерево, выполняющее желания. О нем постоянно толкуют пилоты галактических транспортников и даль–разведки. Одно время его даже пытались искать.
— Фольклор, — пробормотал Диего и сморщился: прикушенный язык мешал разговаривать. — Миф века. Шутка какого–то пилота, превратившаяся в легенду.
— Возвращение “Клинка солнца” не легенда. — Мишин тяжело встал. — У них полетел тахис–генератор, и если бы не дерево, выплывшее вдруг рядом… Вспомните их ответ. Описание, кстати, сходится даже в деталях.
Он долго смотрел на дерево из–под козырька руки — больше всего оно походило на исполинский одуванчик с чешуйчатым стволом, — потом пробормотал:
— Пойду пройдусь, посмотрю поближе, любопытно все–таки. — И, не дожидаясь ответа, побрел на холм, скрывающий основание ствола дерева.
Диего подождал, пока он скроется из виду, выключил радиосвязь и приблизил голову в шлеме к голове Грехова:
— Как ты думаешь, он понимает, что мы обречены? Или у него шок от удара?
— Не знаю, — глухо ответил Грехов, тоже отключив связь. — Что–то я тебя не пойму. Ты что же, смирился с положением?
— А ты знаешь способ, как отсюда выбраться?
— Пока нет, но… в нашем положении очень хочется верить в существование Дерева желаний.
— Вообще–то о дереве и я слышал немало всякого, причем от серьезных людей. Но когда оно оказывается рядом…
— Дерево и я вижу, а вот насчет желаний… Видишь ли, я привык полагаться прежде всего на свои собственные силы.
— Что–то я тебя не пойму, — поддразнивал командира Диего. — Уповать на собственные силы в таком положении трудно.
— В детстве я часто мечтал о волшебной палочке, выполняющей любые желания.
— Я тоже, — признался с улыбкой Диего.
Они одновременно посмотрели на неподвижное тело Саши Леха.
Через час Грехов, облазив модуль от кормы до носовых защитных экранов, вынужден был констатировать, что с ремонтом шлюпа собственными силами не справиться.
— Я хорошо знаю навигационное оборудование, — сказал он устало, — но почти ничего не смыслю в передатчике и двигателях. Ты, кажется, тоже?
— Я‑то? — усмехнулся Диего Вирт. — Двигатели и передатчик, понимаешь ли, не входят в компетенцию врача. Но вот Мишин наверняка кое–что смыслит в тахис–аппаратуре, а значит, и в передатчике. Нам бы только сигнал подать, глядишь бы, и выкарабкались.
— Нам надо не только сигнал подать, но еще и успеть выполнить задание. Был бы жив Саша…
Диего посмотрел на командира, как на сумасшедшего, но ничего не сказал.
— Кстати, где Михаил?
— Опять пошел к своему дереву.
— Надо его как–то отвлечь, а то свихнется мужик. Пошли–ка и мы посмотрим на это чудо, разомнемся хотя бы. Нам повезло, что планета такая спокойная.
Они медленно побрели на холм, ступая по короткой, очень жесткой серой траве. На лысой макушке холма задержались, глядя на одинокую человеческую фигурку, застывшую возле мощной колонны дерева. У обоих мелькнула одна и та же мысль, но оба запрятали ее поглубже: один — как заведомую чепуху, второй — как напрасную надежду. Спустившись в низину, молча остановились возле Мишина.
Поверхность дерева действительно напоминала кору — толстая, морщинисто–чешуйчатая, темно–коричневая, более светлая в разломах и трещинах. Ствол вздымался над ними исполинским пальцем, воткнувшимся в небо, крона была почти не видна — легкое серебристое облачко не то листвы, не то пуха.
— Ну и корень у него должен быть! — пробормотал Диего, которому стало не по себе. — А почему все–таки оно выросло здесь одно? Где другие такие деревья?
Грехов не ответил, потому что мысль, которую он только что прогнал, вернулась вновь.
— Миша, — позвал он, легонько тронув Мишина за плечо. — А как дерево исполняет желания? Какова процедура?
— Что? — очнулся Мишин. — А-а… да очень просто. — Он оживился. — По легенде — каждый человек должен загадать желание, но не высказывать его вслух, и если желания у всех совпадают, то это общее желание исполняется.
— “По легенде”! — фыркнул Диего. — А фактически? Как, например, спасся экипаж “Клинка солнца”?
— Они шли над Тубаном — альфой Дракона. Без генератора добирались бы к Солнцу около трехсот лет… Встретили дерево на одной из планет Тубана, сели. Ну, конечно, сомневались, спорили… а потом собрались вместе, и… корабль вышел уже над Ураном, в Солнечной системе.
— Просто у них снова заработал генератор, — сказал Диего и хихикнул. — Квазиживые механизмы иногда начинают бастовать, а потом приходят в норму.
— Да нет, генератор так и не починили, списали потом.
— А что, если попробовать? — сказал вдруг Грехов.
— Ты серьезно?! — изумился Диего.
— Давайте и в самом деле попробуем, — взмолился Мишин. — Что мы теряем? Попытка не пытка…
— Чтобы потом был повод посмеяться друг над другом?
— Брось! — недовольно проговорил Грехов. — Можешь начинать смеяться, но минута веселья еще не пришла. Если есть хоть какой–то шанс, его надо использовать.
Они стояли молча несколько минут, стараясь не глядеть друг на друга. Наконец Грехов тихо сказал:
— Начнем, пожалуй.
Диего приподнял бровь:
— Как?
— Михаил уже предложил: думать о том, чего ты хочешь.
— А если наши желания не совпадут, тогда что?
— А ничего, останемся у разбитого корыта.
— Только желание должно быть очень сильным, — заторопился Мишин, хотел что–то добавить, но посмотрел на Диего Вирта и осекся.
— Давайте тогда уж сядем, — предложил Диего, пряча скептическую усмешку. — В ногах правды нет. Кто знает, сколько ждать придется… исполнения желаний.
Трое сели на небольшой бугор и обратили лица к дереву. Сидели так минуту, две, пять…
В Грехове боролись неверие в чудо и ожидание чуда. Он знал, что чудес не бывает, да и ситуация была далека от сказочной, но сдаваться не хотел. “Ну а если это все же пресловутое Дерево желаний? Способное сделать то, что мы считаем чудом? Полет человека без видимых приспособлений тоже когда–то казался чудом… разве все законы природы нами познаны? Может быть, спасение разумных существ — тоже закон, хотя он и требует чистоты помыслов. А раз так, главное теперь — не ошибиться!”
“Все же это дьявольски трудно — верить в исполнение желаний! — думал Диего Вирт, стараясь не шевелиться. — Вот когда необходима дисциплина мысли! Справимся ли мы? Вернее, справлюсь ли я?! Вдруг думаю не о том? Простит ли командир? Вернее, прощу ли я себе сам?! Господи, не Дай ошибиться!..”
“Напрасно я втянул их в эту авантюру! — У Мишина так сильно затряслись губы, что он вынужден был закусить их до боли. — Сколько можно жахать? Неужели это все — досужий вымысел, сказки для взрослых детей? Или наши желания не совпадают?!”
Последняя мысль была непереносимой.
Они сидели и ждали, изнемогая от борьбы с собой, от слабости и неистовой надежды. А когда даже Мишин готов был сдаться, Грехов решил отступить, а Диего Вирт — вскочить на ноги и поедать этот неведомо кем спровоцированный спектакль ко всем чертям, они услышали сзади шорох быстрых шагов. Хорошо знакомых, словно крадущихся шагов.
Грехов рывком обернулся.
На голой вершине холма, в двух десятках метров, стоял живой и невредимый Саша Лех — в скафандре, с пилотской блямбой на груди — и разглядывал их с недоверием и тревожным изумлением.
— Черт вас возьми! Что это вы здесь делаете? Что тут вообще деется? Шлюп урчит двигателями, киб орет о срочном вызове, а вы тут пикник устроили! Что случилось, командир? Где мы? Как сюда попали? Я что, уснул? Ничего не помню.
— Еще бы! — пробормотал Диего Вирт, на секунду теряя сознание.
— Ты задаешь слишком много вопросов, — ответил Грехов, тоже ощущая страшную слабость во всем теле. — Шлюп готов к старту?
— Естественно, ведь нас только что тестировали.
— Иди на место, мы сейчас придем.
— Ну и ну! — Саша еще несколько мгновений разглядывал коллег с теми же чувствами, затем послушно повернулся и скрылся из глаз.
— Я себя уже щипал… — прошептал Диего Вирт, кривя губы. — Но оказалось, что я не сплю. Хотя и не верю! Ничего этого на самом деле нет, я дома, на Земле, и снится мне сон, глупый, кстати, потому что в реальной ситуации мы бы поняли, что воскрешать надо было не Мальчика–с–Пальчика, надо было пожелать сразу оказаться на Земле. Ведь, несмотря на отремонтированный деревом модуль, мы все обречены, на своем слабеньком двигателе до Солнца нам не добраться. Я не прав?
Грехов покачал головой. Да, все они хотели, чтобы пилот остался жив. Конечно, они могли пожелать и другого, например, чтобы дерево дало им новый корабль, или передатчик, или то и другое сразу. Или действительно оказаться на Земле. Это были самые простые варианты спасения. Но это были варианты ИХ спасения! Себя спасти они могли, но Сашу не выручила бы никакая земная медицина, он был мертв много часов. Зато теперь их снова четверо, спасательный отряд в полном составе, дерево подарило им шлюп, и они готовы постоять за себя сами!
— Выход найдется, — сказал наконец Грехов. — Рад, что мы решили правильно. Был момент, когда я начал сомневаться…
— Во мне? — скривился Диего Вирт.
— В себе.
— А вы думаете, я не сомневался? — подал слабый голос Мишин. — Еще как сомневался! Но ребята… я за вас теперь… извините мою телячью нежность…
— Один за всех! — засмеялся Диего.
— Все за одного! — подхватил Грехов. — Кстати, как мы объясним ситуацию Саше?
— А никак. Станция на Земле бросила нас в тахис–туннель, а оказались мы уже здесь. И точка!
С вершины холма Грехов оглянулся… и ахнул! Дерево странно расплылось, затем засветилось нежным зеленым светом, вытянулось огненным языком, в котором замелькали вереницы фигур, конструкций, строений знакомой и незнакомой формы. Потом появились изображения людей, их четверка, и все растаяло. Пыльный смерч поднялся в небо, распался, и ветер развеял его по серым травяным равнинам.
— Мы забыли сказать ему спасибо, — пробормотал Мишин.
“Кто ты? — подумал Грехов, разглядывая пустое небо. — Существо или автоматическое устройство? Или корабль аварийно–спасательной службы иного разума? Только службы этической, начинающей операцию спасения с проверки моральных качеств спасаемых. Кто вы, принявшие ответственность за всю Галактику, отвечающие за ее духовный баланс? Дерево ведь видели в разных концах Млечного Пути… Может быть, и нам когда–нибудь придется перенять у вас эстафету?.. А пока — спасибо! И до встречи…”
— Миссия дерева закончена, — сказал он негромко. — Наше спасение теперь в наших собственных руках. И не только наше. Не кажется ли вам, спасатели, что нашей помощи ждут?..

Непредвиденные встречи

Давайте же наберемся храбрости и, пренебрегая невнятными устрашающими воплями, которые доносятся сквозь мглу с обеих сторон, устремимся вперед по этому рискованному пути. 
А. Кларк

Часть первая
У ПОРОГА. ГРАНТ

БРОСОК

Мохнатый от звездной пыли рукав Галактики уплыл в сторону, переместился на левую полусферу экрана и угас. В перекрестье ориентаста медленно вползло бесформенное пятно без единого проблеска света.
«Пять дней, — думал Грант, наблюдая за действиями координатора. — Каких-нибудь пять дней, а я уже не помню ее лица. Странно… Помню глаза — потемневшие, невеселые, помню губы, странную рассеянную улыбку, от которой становилось не по себе… Тина боялась разлуки, но не было в мире силы, которая заставила бы ее признаться в этом… Помню черное пламя волос и еще смешное движение руки, подсознательный жест, которым она время от времени будто прогоняла навязчивую мысль. Но все это — почему-то каждое в отдельности — словно детали мозаики. И расплывчатый летящий силуэт… В чем дело? Причуды памяти?»
Едва слышный звон пронесся в воздухе, громада трансгалактического корабля шевельнулась в последний раз и замерла. Координатор выбросил на панель спокойные огни и начал отсчет.
«До ядра неделя пути, не больше, — думал Грант, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами все еще плыло пустынное поле стартодрома, по которому ветер гнал зеленые волны, перечеркивали небо тонкие шпили антенн, и на этом фоне постепенно таяла фигурка женщины — удивительно хрупкая и беззащитная. — Потом еще неделя на подготовку аппаратуры, запуск зондов. И два месяца напряженной работы. И тоски по жене… Вот удивились бы ребята — узнай они, что их бравый командир так безнадежно чувствителен…»
Отсчет кончился. Коротко и требовательно прозвучал гудок — координатор предупреждал людей о необходимости их вмешательства. Грант взял управление на себя.
Подготовка исполнительных механизмов корабля к прыжку заняла не более двадцати минут.
— Все, — сказал Грант будничным тоном, снимая с головы дугу. Круглое, простодушное лицо его было спокойно и, как всегда, казалось слегка заспанным.
— Сто семь парсеков,[1] — отметил задумчиво Умбаа, кибернетик корабля, встретив взгляд командира. — Сто семь…
— И двести тридцать три до ядра, — тотчас откликнулся Вихров, рассматривая черный провал по курсу корабля. — Всего два перехода, если бы не это пятнышко.
Грант тоже не отводил взора от темной кляксы, загородившей путь к ядру Галактики, и чем больше он смотрел, тем меньше она ему нравилась.
— Совсем как у Блока, — пробормотал он. — «Ты прислала мне черную розу в бокале золотого, как небо, аи…»
— Туманность Черная Роза! — воскликнул юный энергетик экспедиции Саша Реут. — Звучит превосходно! Командир, вы попали в точку.
— Пожалуй, она больше похожа на мешок, — хмыкнул Умбаа.
— Мешок? — удивился Вихров. — Ну и воображение у вас, мой друг! Право же…
— Успокойся, Виталий, — мягко сказал Грант, — нарекаю этот ме… гм… это облако туманностью Черной Розы. Боюсь только, что эта роза задержит экспедицию. Размеры у нее…
— Два светогода.
— Иначе говоря, два месяца полета в режиме коротких прыжков в обход туманности. Идти напролом я не рискну — по всем данным, облако газопылевое. Энергетик, кажется, не согласен?
Реут замялся, слегка покраснев.
— Мы что — не можем рассчитать прыжок к ядру?
— Можем, — хмуро проворчал Вихров. — С перспективой угодить на выходе в звезду.
— Но два месяца на обход, — вздохнул Умбаа. — Это же океан времени! Времени бездействия…
Грант мысленно улыбнулся, вслушиваясь в разговор, и достал из ниши пульта шлем связи с координатором.
— Внимание, — сказал он, закончив вычисления основных параметров туманности. — Поле гравитации облака велико, я не удивлюсь, если в его центре окажется звезда.
— Масса? — заинтересовался Вихров.
— Порядка трех-пяти солнечных.
— Любопытно, стоит посмотреть вблизи.
— Очень заманчиво, не спорю, — охотно согласился Грант. — Открыть звезду, да еще внутри облака!.. Но — увы! — мы только разведчики, наша цель — проложить дорогу к ядру Галактики. На зов наших маяков по нашим следам пойдут большие экспедиции. Каждому свое…
— А КИК? — не выдержал кибернетик. — Разве не найдется работы для КИКа?
— КИК, дорогой мой Умбаа, это всего лишь коллектор информации, — назидательно сказал Грант, — автомат с обширной, но конечной программой. А вот выбрать нужную информацию может только человек.
— Как динамический селектор, — пошутил Умбаа.
— Кто, кто селектор? — не расслышал сказанного Вихров, снимая свой эмкан.
— Умбаа, — сказал Грант, покосившись на кибернетика.
Звездолетчики рассмеялись. Грант покачал головой и вскинул над пультом руки.
— Внимание! Контроль функционирования. Разговорам конец.
В зале наступила тишина.
— У меня такое ощущение, — подал голос Вихров, когда прошел контроль и в командном зале вспыхнул свет, — будто стою я на вышке перед прыжком в холодную воду.
Умбаа кашлянул.
— На смену предчувствиям уже пришли ощущения? Между прочим, предчувствия сбываются, когда человек к ним подготовлен. Может быть, ты просто сомневаешься в существовании ядра Галактики?
— Не смешно, Ум, — заговорил молчавший до этого математик Росс. — Глобальные проблемы юмора в рейсе тебе еще не по плечу. Нельзя шутить, не опираясь на классиков.
— Нельзя, — после некоторого молчания согласился упрямый Умбаа. — Но если очень хочется, то можно.
— Вот это уже ближе к идеалу.
Грант улыбнулся, поправил на голове дугу эмкана. Чистая нота готовности координатора к началу работы тронула слух. Угольками затлели на пульте индикаторы гравитационных конденсаторов; синяя мгла затянула купол сфероэкрана, сгустилась. Воздух стал плотен, как желе. Глаза людей закрылись.
«Переход на режим», — успел подумать Грант и забылся.
Корабль начал прыжок.

Тьма поглотила звезды. Ни единый лучик света не пробивался из мрачной глубины водородного глобула, только гравитационное его дыхание воспринималось приборами — странное неровное дыхание.
— Мешок, — нарушил молчание Умбаа, незаметно подошедший сзади.
Грант не глядя нащупал его плечо и легонько сжал.
Молчание плыло по кораблю, напряженное рабочее молчание. Автоматический исследовательский комплекс КИК собирал информацию, жадно протянув в безголосую пучину щупальца антенн и датчиков. Вихров работал с координатором в паре с Россом. Неожиданное открытие всплеска реликтового излучения вблизи облака заставило их забыть о существовании распорядка дня, и Гранту постоянно приходилось выдворять звездолетчиков из информария.
Бортинженеры корабля — Умбаа и Реут — занялись регулировкой следящих систем, не забывая информировать командира о состоянии аппаратуры.
Грант рассчитал кривую обхода облака, перевел режим полета на автоматический и, продолжая работать, мысленно перенесся на Землю, в Приморье, вспоминая и заново переживая встречи с Тиной. Тоска по жене охватила его с необычайной силой, что было странно и необъяснимо с позиций его логики (но вполне объяснимо с позиций логики жизни). Он женился за неделю до полета, женился неожиданно для самого себя, и любовь его была как вспышка, затмившая привычное разнообразие межзвездных полетов. Грант не любил углубляться в самоанализ, зная, что любовь — проблема из проблем, не решенная однозначно ни одним из философов или поэтов, но иногда ловил себя на том, что глупо улыбается, упираясь взглядом в стену, и это сердило его, так как Росс однажды заметил эту улыбку и, покачав головой, пробормотал:
— Надо же, что любовь делает с камнем!..
На третий день полета на субсветовой скорости к Гранту подошел Вихров и, глядя в сторону, протянул пачку сообщений. Грант просмотрел их и вскинул на астрофизика изумленные глаза.
— Это предварительные выводы, — виновато произнес тот. — Разгадка — там. — Вихров топнул ногой в прозрачный пол, под которым обрывалась поглощающая свет пропасть. Грант еще раз пробежал глазами сообщения, задумался, так что карточки посыпались из его рук бликующими крылышками. Внезапно взгляды их встретились, и Грант понял.
— Ага, — произнес он негромко. — Тянет в бездну?
Вихров смущенно повел головой и бросился подбирать белые квадратики.
— Интересно… — процедил сквозь зубы Грант и тут только заметил, что рядом стоят Росс и Умбаа, похожие друг на друга, как заговорщики.
— Хорошо бы, вообще… — начал Умбаа и пошевелил пальцами, подбирая выражение. — Видишь ли, командир, ценность той или иной информации… как бы это сказать…
— …определяется тем интересом, который она вызывает, — помог Росс.
— Туманно, — качнул головой Грант, внимательно осмотрев их. — Говорите прямо, чего вы хотите?
— Повернуть корабль, — напрямик предложил математик. — На исследование облака достаточно двух недель. Учитывая важность этой области пространства для полетов наших трансгалов, никто в Техническом совете не бросит нам обвинение в самоуправстве и срыве сроков разведки или программы исследований. Мы не только проложим дорогу к ядру напрямую — поставим побольше маяков — и все, — но и исследуем этот загадочный глобул.
— Или я ничего не стою в науке, — взъерошил волосы Вихров, — или мы стоим на пороге тайны!
— Тайны мироздания, конечно, — подхватил Грант ехидно. — Хорошо, я подумаю.
Он взял Росса под руку и повел его, сопротивляющегося, к выходу из центра.
— Во-первых, — сказал он ему в коридоре, — двух недель не хватит даже на то, чтобы прощупать как следует облако локаторами, несмотря на наш КИК. Во-вторых, торопиться в подобных случаях нельзя, и ты должен это понимать как никто другой. И, в-третьих, ты — мой помощник, наконец, или пассажир, торопящийся сойти на ближайшей станции?
— Я понял, — пробормотал Росс. — Но если уж на то пошло, обходя облако, мы строим мост вдоль реки. Не проще ли строить его поперек? То есть пронзить облако? Времени у нас не так уж много, ты прав, но мы потеряем больше на обходе, чем на прямой. К тому же, да будет тебе известно, убивает не время, убивает ожидание.
— Какое ожидание? — нахмурился Грант.
— Встречи, например, — пояснил Росс без улыбки.

На четвертые сутки трансгал повернулся носом к пугающей черной бездне и как бы повис на грани звездного мира и тьмы. Грант принял решение пройти газопылевую туманность по диаметру в ТФ-режиме,[2] тщательно исследуя каждый отрезок пути перед очередным малым скачком.
Туманность двигалась от ядра Галактики в плоскости ее диска со скоростью около километра в секунду, поэтому у ее границы поставили дрейфующий с такой же скоростью убегания маяк. Всем кораблям Земли, имеющим ТФ-преобразователи, он должен был сообщать свои координаты, коридор входа в туманность корабля Гранта и формулы обхода облака по циклоиде — на всякий случай.
— Это последнее темное облако перед галактическим ядром, — волнуясь, сказал астрофизик. — Мы будем первыми из людей, кто увидит ядро Галактики! До сих пор мы наблюдали его только в радиоспектре…
— Прошу обратить внимание, — негромко сказал Грант, и лицо его утратило привычное добродушие. — Я знаю вас давно и мог бы не предупреждать. Но мы рискуем, а риск — благородное дело только в том случае, когда он оправдан. Поэтому главное: корабль не должен остаться без защиты даже при перебоях в энергоснабжении!.. Тихо, слушайте! — остановил он попытку Умбаа вставить слово. — Далее, где-то в центре глобула предполагается наличие звезды с весьма странными свойствами, что налагает на всех дополнительные обязанности: во-первых, постоянный контроль за состоянием узлов корабля и научного комплекса; во-вторых, никакой самостоятельности в изыскательских действиях; в-третьих, личная ответственность каждого за работу аппаратуры контроля здоровья. Далее. Пойдем на ручном управлении, поэтому меня не отвлекать. В случае моего… будем говорить, нездоровья управление берет на себя Росс. Что вы на меня так смотрите?
— Слишком пессимистично, командир, — пробормотал Умбаа. — «Никто не странствовал бы по свету, если бы не предполагал вернуться и рассказать о том, что видел». Это слова Блеза Паскаля, жившего в семнадцатом веке, а мне кажется, он знал, что говорил. Любой из нас заинтересован в том, чтобы вернуться и рассказать.
— Хорошо, что вы это понимаете. — Грант отвернулся, скрывая усмешку, и надел эмкан.
Он не знал, что ему еще придется пройти сквозь пустыню тоски, горечи и немой, невысказанной боли одиночества.

Они углубились в толщу пылевого облака на три четверти светового года. Со всех сторон трансгал окружала тьма, заполненная шорохом сталкивающихся, дробящихся, рвущихся радиоволн, эхом излучений невидимой еще звезды, гравитационный зов которой уже достиг корабля.
Напряжение людей, всматривающихся во тьму, возросло до предела.
На пятый день пути координатор выдал им объемный снимок звезды в нейтринном потоке. Астрофизик от усталости валился с ног, торопясь выжать все возможное из ультраоптической аппаратуры и вычислителя. Если бы не помощь Росса и Умбаа, он, наверное, не выдержал бы такой нагрузки. Предполагалось, что корабль пересечет глобул по диаметру за восемь-десять дней, и специалисты стремились за этот срок запасти как можно больше информации, чтобы за пределами облака без спешки обработать ее и сделать определенные выводы.
На шестой день звезда показалась в видимом диапазоне электромагнитных волн. Это была странная звезда с неровной пульсацией гравитационного поля, звезда, спектр которой заставил ученых забыть обо всем, даже о собственном существовании, настолько он был необычен. Вихров мог сравнить его только со спектрами квазаров, но если светимость последних превышала светимость многих галактик, то «незнакомка» по массе и светимости приближалась к обычным звездам-гигантам, а по размерам — к карликам. Это был уже новый класс звезд, и Вихров назвал их мини-квазарами.
Грант, замедлив ход корабля, вышел из-под скорлупы защитного поля, и координатор взял под контроль их путь в обычном пространстве. Инженеры, мечтая о «письмах» с Земли, поставили еще один ТФ-маяк — всего в нескольких днях пути на субтяге от звезды, запустили в разные концы туманности около десятка зондов-автоматов. Грант составил сообщение о причинах задержки корабля и отправил его по цепи маяков в сторону Солнечной системы, за десятки тысяч световых лет.

«МОГИКАНИН»

Торможение длилось два часа. Чудовищная скорость корабля упала до планетарной — около тысячи километров в секунду. Энергетик довольно подмигнул своему отражению в зеркальной плоскости ситуационного экрана — он рассчитал режим торможения без помощи командира — и поспешил в информарий, напевая под нос популярную песенку о фотоне, захотевшем получить массу покоя. Грант проводил Реута улыбчивым взглядом, тронул Росса за руку, собираясь высказать свое мнение о мальчике, но в этот миг резкий сигнал автомата-наблюдателя заставил его броситься к пульту. Тонкая голубая линия вычертила окружность в объеме экрана над пультом регулятора управления. Остальная часть экрана сгустила цвет, притушив пылающее белым накалом горнило приблизившейся звезды.
— По курсу с радиантом в три секунды дуги неизвестное тело, — доложил спокойный баритон координатора. — Скорость — сорок девять километров в секунду, размеры — от трех до семи метров в поперечнике. Даю увеличение.
Очерченный линией круг в объеме экрана расширился, в нем появилась блестящая капелька, скачком превратилась в пятнышко света, потом в угловатый предмет размером с кирпич и наконец приняла нормальные размеры.
Кто-то ахнул. Грант сжал плечо Умбаа, опомнившись, отпустил. Слов не было. Перед ними, медленно кувыркаясь в пространстве, летел… разбитый гусеничный вездеход! Грант с молниеносной быстротой высчитал траекторию его движения.
— Ум, две минуты на расчет сетки, мы его поймаем, как бабочку! Саша, стерилизатор, биозащиту, кислородный барраж! Поставь колпак в лабораторном зале, там свободно. Виталий — за пульт, будешь управлять полем. Думаю, справимся без автоматики. По местам!
Центр мгновенно опустел, остались только двое — Грант и математик, который стоял, засунув руки в карманы и высоко приподняв плечи. Он не отрывал взгляда от вездехода.
— Откуда его принесло? — спросил Грант, не ожидая ответа. — Катастрофа корабля?
— Кажется, там в кабине кто-то есть, — пробормотал Росс. — Видишь?
— Вижу, — вглядевшись, сказал Грант.
— Люди?
— Похоже, что люди.
— Когда-то на моих глазах разбился «Токкорикан», и после этого я не могу спокойно смотреть на ЭТО… А вездеход ведь с земного корабля…
— Да, форма сугубо земная, но я не помню, чтобы в последние двадцать лет такие машины использовались в разведке. Значит, ему не менее двадцати лет, независимых, конечно.
— Через минуту семь секунд тело пройдет в тысяче трехстах километрах по левому борту, — напомнил координатор.
Грант сел в кресло, жестом указал на место рядом, посадив встревоженного Росса, ввел поправку в курс корабля и сделал необходимые приготовления.
— Внимание! Через минуту включаю генератор поля, даю отсчет. Умбаа, контролируй нарастание… Виталий, где схема? Перед тобой? Хорошо, бери управление. Внимание, пошел!

После встречи с вездеходом экипаж находился в подавленном настроении. Гранта больше всего поразила причина гибели людей — в кабине их было двое: не от недостатка кислорода или пищи, не от болезни или отравления, не от проникающих ранений, ожогов и тому подобного. Они погибли от страшного удара, буквально сплющившего вездеход.
Каким образом вездеход оказался в космосе, да еще летящим с огромной скоростью, никто из экипажа понять не мог. Правда, Умбаа предположил, что вездеход мог выпасть в пространство при катастрофе корабля, но эта версия никак не объясняла присутствие людей в его кабине. В полете незачем двоим в скафандрах залезать в кабину наземной машины. И еще: анализ показал, что вездеход странствовал в космосе не более полугода, срок чрезвычайно малый для истории, но достаточный для предположения о возможной встрече с самим кораблем-носителем.
— Что же это за экспедиция? — спросил притихший Реут. Серые глаза его потемнели, он все еще переживал смерть незнакомых товарищей.
— «Могиканин», — пробормотал Росс, оборачиваясь к командиру. — Я не помню такого корабля.
Грант задал вопрос координатору, и тот, «покопавшись» в своей памяти, выдал ответ:
— Корабль «Могиканин»: старт в две тысячи семьдесят первом году, направление — южный галактический полюс…
— Куда их занесло! — присвистнул Вихров.
— …экипаж — двенадцать человек, цель экспедиции — изучение свойств межгалактического пространства. — Координатор остановился, был слышен только слабый фон динамика, потом добавил: — Связь утеряна в семьдесят третьем году, дата предполагаемого возвращения — сто двадцатый год.
— А сейчас сто семьдесят четвертый, — тихо проговорил Росс. — Они в пути уже сто три года.
Грант оглядел лица товарищей, хотел сказать: по местам! И споткнулся на первом слове. В командном зале трансгала резко прозвучал гудок, замигал на пульте алый индикатор радиоприема, и в тишине раздался четкий, уверенный голос автомата:
— Сигнал SOS! Простейший код, известный с середины девятнадцатого века под названием азбуки Морзе. Всего два слова: «Прошу помощи!..»
Побледнел Реут, расширились глаза у Вихрова. Росс выпрямился в недоумении. Грант молча надел эмкан и жестом приказал всем занять места.

Корабль три раза бросал зов в молчаливую темноту туманности во всю мощь бортовых передатчиков. Ждал ответа. Три раза приходило слабенькое эхо — отражение радиокрика от магнитной короны звезды. Ответа не было. Наконец автоматы смогли взять достаточно надежный пеленг сигнала, и корабль по перпендикуляру прыгнул в сторону от курса.
После второго прыжка локаторы нащупали в створе пеленга неизвестное тело, и по тому, как переглянулись астрофизик и командир, остальные поняли, что случилось что-то необычайное.
— Планета!.. — произнес растерянно Вихров. — Не может быть!
— Звезда в облаке — еще куда ни шло, — пояснил Грант в ответ на вопросительный взгляд Росса. — Но чтобы у звезды был еще и спутник!.. Плотность газа в облаке такова, что трение за несколько тысяч лет приведет планету к падению на светило. Если только планета не захвачена звездой из какой-нибудь системы недавно…
— Мне кажется, это «Могиканин», его SOS, — сказал Умбаа, работая с пеленгационной аппаратурой. — Азбука Морзе, обычный радиозапрос, а не ТФ-передача, вездеход того же периода звездоплавания… Совпадения слишком разительны… Внимание! Отдаю управление координатору!
Грант кивнул, переключил системы ручного управления на своем командирском пульте и присоединился к Вихрову, считывающему параметры открытой планеты.
Через два часа они уже шли над ночной стороной планеты на высоте пятидесяти тысяч километров, и координатор, вычислив стационарную орбиту, положил корабль в дрейф.
— Поисковая группа — Умбаа и Вихров, — объявил Грант. — Десантолету — готовность один. Связь по ТФ-каналу. Вопросы?
— Нет, — ответил Умбаа, поворачивая к нему лицо.
— Тогда в путь: время не ждет.
Масса планеты почти не отличалась от массы Земли, но диаметр ее был вдвое больше. Возникла необъяснимая загадка: по расчетам, плотность пород планеты должна была быть меньше единицы, то есть меньше плотности воды, но, по данным локации, планета не представляла собой ни жидкий шар, ни газообразный, кора ее была твердой и по составу напоминала глубинные метаморфические породы Земли и родственных ей планет.
Десантолет совершил два витка вокруг спутника звезды, и Умбаа обнаружил на очень низкой орбите наполовину разрушенную автоматическую станцию, передатчик которой слал свое жалобное «жду помощи!..». Людей на станции не оказалось, зато Вихров в ее тесной рубке нашел кассету с магнитозаписью: «Произвел посадку в экваториальном поясе, возле Города! Стартовать не могу: ходовой двигатель разрушен! В живых остались трое! Посадка на планету смертельно опасна! Командир космолета „Могиканин“ Тихонов».
Грант вернул десантолет и запустил над планетой более полусотни зондов для поисков места посадки «Могиканина».
Спустя сутки локаторы одного из зондов зафиксировали яркий радиоответ с поверхности планеты, и Грант, неразговорчивый в последнее время, решительно повел трансгал на более низкую орбиту.

ДЕСАНТ

С высоты двух тысяч километров пушистый шар планеты казался клубком желтого тумана, переливчатым и мягким. Едва видимый сквозь густое месиво атмосферы, единственный материк опоясывал ее по экватору сизой, удивительно одноцветной полосой, разобрать что-либо на которой оказалось невозможным даже в фотооптические преобразователи.
Удивительное началось, когда Грант, помня предупреждение командира «Могиканина», решил приступить к разведке атмосферы зондами. Первый, опустившись ниже поясов радиации, успел передать только сигнал тревоги и замолчал. Второй умолк на высоте трехсот километров, послав прощальный снимок поверхности. Третий успел передать: «Сильное струйное течение! Сносит к полюсу…» — и тоже затих.
Грант послал сразу четыре зонда, один за другим, но добился только того, что последний зонд из этой серии выскочил из атмосферы, как ныряльщик из воды, за тысячу километров от того места, где он в нее вошел.
— Странно, — сказал Грант, сведя брови в одну линию, — очень странно, если не сказать больше…
Росс понимающе кивнул.
— Нужен разведывательный полет. Дорога каждая секунда… Внизу ждут помощи.
«Это ты мог бы не объяснять», — подумал Грант. Мысли бежали торопливо, и тревожное предчувствие сжимало сердце. Наступил тот момент, когда он должен был рисковать жизнью товарищей во имя спасения других людей, и, хотя он знал, что двух решений здесь быть не может, мозг лихорадочно искал другой выход и не находил его. Выхода не было.
«Времени нет, в этом ты прав, дорогой мой математик. Но мне страшно не хочется посылать вас в этот незнакомый и оттого опасный мир. А не посылать вас я не могу, потому что сам идти вниз не имею права и оставить тех троих с „Могиканина“ тоже не имею права, хотя, казалось бы, решение должно быть однозначным. И не объяснить всего этого вам, потому что как человек я без колебаний пошел бы вниз: это в крови у каждого из нас — спешить на помощь к товарищу, но как командир я обязан думать еще и о цели экспедиции, и о вашей безопасности, и о многом другом, о чем вы даже не догадываетесь: о том, что я знаю каждого и мне страшно рисковать вами, вашими жизнями. Не своею…»
— Так, — сказал Грант. Незнакомое ранее выражение нежности промелькнуло на его лице, когда он посмотрел на Реута, промелькнуло так быстро, что его заметил только внимательный Росс. — Другие мнения есть? Я так и думал. Вниз пойдут Умбаа и Вихров. Подготовкой займусь сам. Иван, продолжай зондировать атмосферу, попробуй изменить программу входа. Что-то здесь не так.
Росс молча сел в кресло.

Умбаа прицелился: десантолет вошел в вираж послушно, как собственное тело, подчиняясь приказам. Впечатление гармонии полета вселяло уверенность, и Умбаа почувствовал какой-то азартный восторг, словно перед схваткой с могучим, но уязвимым врагом.
Атмосфера планеты была плотнее земной и казалась насыщенной взвешенной пылью или парами металла. Она не только рассеивала лучи светила по-иному: цвет неба постепенно менялся от густого коричневого в сторону желтых оттенков, — но и вообще почти не позволяла вести визуальных наблюдений за поверхностью.
— Не отклоняйся, — бросил озабоченный Вихров, следя за курсографическим вычислителем. Трансгал сопровождал их лучом лазера, направленным в то место на поверхности планеты, где зонд обнаружил радиоэхо, похожее на отражение от крупного металлического предмета, и отклониться от этого указателя на доли градуса означало уйти от предполагаемой точки посадки на десятки километров.
Океаны, приближаясь, розовели, и становилось понятным, что вода в них, если это вода, конечно, будет турмалинового или сиреневого цвета. Планета превратилась в глубокую дымную воронку с поднимающимися вверх краями. И в этот момент впервые дала о себе знать посторонняя сила.
Десантолет вдруг положило набок и с необыкновенной легкостью поволокло в сторону от лазерной трассы. Автопилот отреагировал на это полным «выхлопом» двигателей, и чудовищный рывок не смогли погасить даже поглотители инерции: Умбаа ударился о подлокотник кресла, Вихрова бросило на аппаратную стойку.
Движение в сторону замедлилось. Невидимый поток энергии двигателей рвал в клочья полосы синего дыма, воздух стегали длинные радужные нити электрических разрядов. Десантолет медленно восстанавливал равновесие; огни на пульте уходили в зеленую гамму.
— Поле… корабль в поле… — сообщил координатор. — Неизвестное силовое поле сносит корабль… Сбои в генераторах защиты…
Десантолет продолжал опускаться, но очень медленно. Его все еще сносило, и указующий лазерный луч он давно уже потерял. С высоты восемнадцати километров материк, достаточно хорошо видимый в оранжевом свете звезды, оказался не только неровным и неоднородным. На самом деле это был один гигантский горный хребет, теряющийся в дымном мареве за горизонтом.
— Как далеко мы отклонились от цели?
— Километров на сто — сто двадцать.
— Ну, это терпимо.
Умбаа прикусил губу.
— Кстати, командир предупредил, что если мы обнаружим жизнь… ну, ты понимаешь, разумную жизнь, конечно, то немедленно стартуем обратно. Тихонов в своем сообщении упомянул какой-то Город…
— Я помню. Да, если здесь вмешался чужой разум…
— «Ветвь-один», «Ветвь-один», — пробился в динамиках голос Гранта, и виом воспроизвел его мерцающее лицо. — Что случилось?
— Неизвестное силовое поле сносит корабль к полюсу. Параметры поля автоматом не фиксируются.
— Помните о предупреждении Тихонова. В случае непредвиденных осложнений немедленно возвращайтесь.
— «Ствол», вас понял, — ответил Умбаа. Лоб его заблестел от пота: он продолжал контролировать действия координатора и отвлекаться не решался.
На высоте пяти километров Вихров вдруг заметил под десантолетом неровный черный круг, принятый им сначала за дыру в коре планеты. Он замычал и показал Умбаа большим пальцем вниз.
При увеличении черное пятно на экране распалось на какие-то полускрытые тени, глубокие ущелья и крутые возвышенности. Динамики внешнего радиоприема внезапно зашелестели, запульсировали, шорох тысяч невидимых крыльев заполнил рубку, прозвучали отдельные вскрики, свисты, скрип, снова долгий, тягучий шелест и вздохи, и координатор доложил:
— Корабль в потоке радиоизлучения, диапазон десять — две тысячи сто мегагерц.
— Город! — прошептал Вихров. — Это же Город!..
— Еще неизвестно, — остудил его Умбаа. — Радиоволны могут излучаться и в результате естественных природных процессов.
Вихров только отмахнулся, жадно рассматривая поверхность планеты при максимальном увеличении, будто хотел тут же увидеть и ее обитателей.
Десантолет наконец опустился настолько, что удалось разглядеть загадочный черный объект. При тщательном рассмотрении он вовсе не походил на город в общепринятом понимании. Он представлял собой объемную фигуру диаметром около сорока километров, что-то вроде плоскогорья с обрывистыми склонами, но плоскогорья не сплошного, а как бы раздробленного, потрескавшегося на куски неправильной формы.
— Такыр, — только и сказал обескураженный Вихров.
Умбаа хмыкнул, но возражать не стал.
Через несколько минут Город скрылся за горизонтом, и наступил ответственный момент посадки. Посторонняя сила больше не действовала на земной корабль. То ли потому, что скорость его упала, то ли по другой причине. Но Умбаа на всякий случай увеличил потенциал защитного поля до максимума, ожидая какой-нибудь очередной каверзы со стороны загадочной планеты.

Десантолет тяжеловесно развернулся в воздухе, выдвинул посадочную гармонику и грузно спружинил на фиолетовую почву возле группы низких, изъеденных временем скал.
Еще некоторое время Умбаа напряженно прислушивался и всматривался в чужой, непривычный ландшафт, но тишина не взрывалась, до неблизкого расплывчатого горизонта синеватая порода плато была пустынна. Только дымные столбы то здесь, то там нарушали ее безмолвное спокойствие.
Умбаа расслабился, скинул капюшон скафандра и в это время заметил прямо под лиловым яйцом тусклого светила неподвижно парящую гигантскую белесую… паутину! Она была огромна: дальний край ее терялся в желтой дымке неба — и занимала площадь не менее чем в несколько квадратных километров. Висела она совершенно спокойно, ни на что видимое не опираясь, и это холодное спокойствие непонятного феномена вселяло настороженность и тревогу.
Умбаа наблюдал за ней с час, пока они с Вихровым готовили к походу куттер, но паутина, вернее сказать, сеть, связанная из «канатов» толщиной в туловище человека, с ячейками от десяти до двадцати метров, парила неподвижно, и Умбаа в конце концов махнул на нее рукой, сообщив едва слышимому и совсем невидимому Гранту о своих находках.
Вихров выпустил из корабля дистанционные механоматы — рабочие руки исследовательского комплекса, имеющегося на каждом десантолете, и некоторое время следил, как они работали неподалеку от корабля. Это были геолого-разведывательные автоматы: один из них посверкивал лазерным лучом — делал спектр-анализы, а другой вдруг задрожал и ушел в почву, только суставчатая антенна его продолжала торчать из-под слоя взрыхленной породы.
Вошел Умбаа, облаченный в сверкающий, как зеркало, балахон с остроконечным капюшоном и горбом генератора поля на спине — скафандр высшей защиты.
— Зачем такие предосторожности? — поморщился Вихров. — Сели нормально, все спокойно…
— Именно потому, что все спокойно, — пробормотал Умбаа. — Надевай.
И они потопали из рубки, одинаково широкие, уродливые, блистающие живым полированным металлом.
У золотистой опорной гармоники десантолета знойным маревом дрожал воздух, искажая очертания скал, подчеркивая плывущую над всем миром сонную, жаркую тишину. И дымы, дымы со всех сторон до горизонта…
— Постой-ка, — сказал Умбаа изменившимся голосом. — Ты ничего не слышишь?
Шепот ему почудился, близкий многоголосый шепот.
— Разговаривает… кто-то… — неуверенно сказал Вихров.
И в это время паутина над десантолетом колыхнулась, словно ветер ударил в нее сбоку, и пошла косо вверх к заходящему светилу. Через минуту она стала невидимой. Пропал и странный шепот.

Умбаа сел в кресло и захлопнул фонарь. Преобразователи формы куттера басовито запели, он поднялся в воздух, похожий издали на листок клена с каплей росы посредине. Свист распоротого воздуха стек к корме и прекратился: скорость аппарата превысила скорость звука.
Лиловое пятно светила, нависшего над размытой линией близкого горного хребта, еле проглядывало сквозь полупрозрачный воздух, отчего все предметы казались одетыми в серую вуаль.
Умбаа перешел на радарное зрение, и видимость улучшилась, только картина сразу стала одноцветной: небо сделалось темно-зеленым, более светлые дымные струи исчертили его малахитовым узором, плато засверкало изумрудным огнем.
— И все же мне кажется, что Тихонов не зря говорил о Городе, — словно продолжая спор, сказал Вихров.
Автоматы очистили кабину от остатков ядовитой чужой атмосферы, и Умбаа, не снимая, разгерметизировал скафандр. Вихров с любопытством посмотрел на чеканный профиль товарища, ожидая, что скажет Умбаа. Шутники утверждали, что он один из последних потомков племени ацтеков, будто бы даже прямой потомок их легендарного императора Монтесумы. В домыслы о «прямом потомке» Вихров, конечно, не верил, но лицо Умбаа — смуглое, горбоносое, с тяжелым подбородком, прямыми губами, скошенными к вискам глазами, бесстрастное и впечатляющее — действительно представляло собой яркий образец лица индейского воина или вождя, типичного для давно исчезнувших в веках племен майя, инков, ацтеков. Правда, характер Умбаа, склонного к иронии, сильно отличался от характера настоящего индейца.
— Сейчас пойдем по кругу, — сосредоточенно сказал Умбаа, — тревожно мне что-то… И ладонь левая чешется…
— Левая? — переспросил Вихров и засмеялся. — Я думал, один я суеверен. Странный мы народ, астрофизики. Сами же изгнали бога со всех небес, а суеверны, как древние халдеи.
«Как я тогда сказал? — подумал Умбаа. — Дурные предчувствия сбываются, если человек к ним подготовлен? Чепуха! Дурные предчувствия имеют обыкновение сбываться, когда этого не ждешь…»
Они пролетели недалеко от черного загадочного объекта, с орбиты напоминающего такыр. Со стороны он походил больше на закопченные развалины, чем на скалы или выходы черной породы, и Вихров даже привстал, собираясь обратить внимание Умбаа на это явление, но передумал. Город скрылся из глаз.
Через час куттер завершил круг, в центре которого стоял их корабль, и пошел на второй. Свист рассекающего воздуха вернулся и уже не стихал, однотонный и утомляющий.
Светило наполовину зашло за зубчатый профиль хребта и уменьшалось на глазах… Зашло. Еще несколько минут алели далекие вершины гор, потом и они погасли. Разбежались по небу багровые полосы, потускнели. Куттер оказался как бы в мрачной впадине, полной тумана. Безмолвие… Странное, жуткое место!
— Пора возвращаться, — пробормотал Умбаа. — Так мы ничего не найдем. «Если вообще что-нибудь найдем, — подумал он. — Зонд мог уловить отражение от местных скал… Без помощи орбитальных измерений нам не обойтись».
Вихров промолчал. Маяк десантолета еле пробивался сквозь фон помех, и астрофизику было не по себе.
Где-то на горизонте, будто повиснув в пространстве, возникло вдруг голубоватое зарево. Оно увеличивалось, и вскоре голубое свечение, бледное и прозрачное, закрыло перед ними четверть небосвода. Потом показалась неровная белая линия, над которой и вставало это загадочное сияние.
— Где-то здесь должен быть тот черный объект, — буркнул Вихров и с оживлением добавил: — Может, он и есть тот самый Город, о котором предупреждал Тихонов?
Умбаа оглянулся, и что-то поразило его, некое движение у кормы куттера. Он вгляделся, ахнул и кинул машину вниз, потом вправо, вверх и снова вниз. Над ними промелькнул размазанный от скорости фосфоресцирующий силуэт и растаял в ночи.
Умбаа вдруг стало так плохо, что на мгновение он забылся. Неприятная слабость охватила тело, сердце рванулось, как при спазме, и, прошептав:
— Держись, Виталий!.. — он направил куттер к земле.
Лучи прожекторов выхватили из тьмы бешено мелькавшие внизу каменные столбы, какие-то крупные предметы, похожие на стога сена… Аппарат влетел в узкий проход между изломами каменных стен, резко затормозил у выпуклого бока черного валуна, несущий диск противно проскрежетал днищем по обломкам, и куттер остановился. Прожектор потух. Наступила цикадная тишина.
Свечение неведомого источника за скалами позволило им довольно свободно ориентироваться в обстановке.
После крушения они с час приходили в себя.
— Вот твое «все спокойно», — невнятно проговорил Умбаа, прожевывая таблетки адаптогена, кислые, терпкие, приятно холодящие нёбо.
Вихров прожевал свои, посмотрел на беспорядок в кабине и со вздохом откинулся в кресле:
— Что это было?
Умбаа мрачно усмехнулся.
— Этого, дорогой мой астрофизик, как сказал бы наш командир, не знаю даже я сам.
Лететь в темноте на поиски неведомо где опустившегося «Могиканина» не имело смысла. Умбаа вспомнил подробности падения машины и вновь пережил болезненное чувство собственного бессилия. Встреча с призраком могла окончиться трагически, предупреждения Тихонова, командира трижды злосчастного «Могиканина», сбывались воочию.
До утра было еще далеко, и Умбаа решил провести маленькую разведку в направлении загадочного свечения.
Медленно пробираясь между темными телами скал, напоминающих туши мамонтов, Вихров томился предчувствием нависшей над ними беды, но, боясь показаться смешным в глазах кибернетика, только чаще оглядывался и не снимал руки с рукоятки деформатора.
— Попомни мои слова, — сказал он, всматриваясь в шевелящиеся тени, — с этой планетой связана какая-то тайна. Одно то, что она существует вопреки всем законам космогонии в плотном пылевом облаке — глобуле, — говорит само за себя. А неизвестное силовое поле? Наука нечасто сталкивается с факторами, принципиально отличающимися от всего ей известного.
— Правильно говоришь, — с сарказмом заметил Умбаа, понимая, что послужило толчком к разговорчивости товарища.
— Правильно, — согласился Вихров, поразмыслил и добавил: — Разве ты хочешь возразить?
Умбаа проворчал что-то неразборчивое, но в это время они вышли из каменного лабиринта на край обширной площади, и вести отвлеченные разговоры стало недосуг. В центре площади неподвижно парило серебристо-белое облако не то дыма, не то пара, пухлая шапка которого изредка вскипала белыми фонтанами. А за облаком вздымались полупрозрачные, истекающие голубоватым эфемерным свечением… глыбы льда!
Скопище айсбергов стометровой высоты, приткнувшихся к скалам! Айсберги уходили за горизонт, создавая иллюзию бесконечного ледяного поля, и Умбаа, так и не подобравший к картине иных земных аналогий, прошептал:
— Ледник?!
Вихров, с неожиданным хладнокровием рассматривавший «ледяную» бугристую стену, поднял свой блок фиксации событий — инфор, давно заменивший людям фотоаппарат, кинокамеру и магнитофон одновременно, и запечатлел светящийся «лед» во всем его великолепии.
В глубине «ледника» вдруг что-то случилось. Гулкие удары потрясли его, и Умбаа заметил, как вспучилась одна из сияющих стен, плюнуло из нее искристой струей, и тут же облако в центре площади с неистовым треском опало, съежилось и растаяло, а вместо него в небо взвилась огромная белая паутина, низким гудением своим заглушившая все остальные звуки.
Грохот в теле «ледника» утих, стена успокоилась, но людям теперь показалось, что кто-то сопровождает их внимательным взглядом, кто-то большой и тяжелый, как горы.
— Пошли назад, — произнес сквозь зубы Умбаа.
И они пошли, почти побежали. Но паутина догнала их, плыла так с минуту — снова послышались тягучий шелест, неясные голоса — и ушла вперед. Шелест и голоса исчезли.
— Излучение! — вырвалось у Вихрова. — Всюду излучение, и наша высшая защита не помогает. Понимаешь? Я не специалист в физике излучений, но здесь и не нужно много знать…
Умбаа молча согласился. Человек давно использовал в своей практике излучения, действующие на мозг и центральную нервную систему, излучения возбуждающие и успокаивающие, созидающие и уничтожающие. Но могли существовать и такие, которые человек еще не постиг, которые не регистрировались земными приборами и тем не менее влияли на нервную систему, так же легко проникая через все барьеры и защитные поля, как луч света сквозь вакуум, и не исключено было, что космолетчики, сами того не ведая, открыли нечто подобное. Иного объяснения «давлению на психику извне» Вихров дать не мог.

Куттер был уже рядом, он поблескивал в «окне» между двумя неровными каменными колоннами. Умбаа удержал заспешившего было Вихрова и указал вверх. Над скалами скользила паутина, удаляясь неспешно и беззвучно. Вскоре она затерялась в стороне «ледника».
Умбаа отпустил астрофизика и вслед за ним подбежал к куттеру. Его поразил цвет аппарата — бурый с оранжевыми потеками по кромке несущего диска. Он протянул руку к колпаку кабины, некогда хрустально-прозрачному, а сейчас матовому, изъеденному многочисленными ямками странной коррозии, и отдернул ее в недоумении.
— Не понимаю, — сказал он.
Астрофизик пнул ногой задранный край несущего диска и вздрогнул: металл съежился и распался на лохмотья. Накренившись, вся конструкция сползла со скалы, рассыпалась в рыжий и черный пепел, хлопья которого разлетелись в стороны. Умбаа нагнулся, растер в ладони щепотку черного праха, быстро выпрямился, хотел что-то сказать, но лишь судорожно сглотнул. Абсурдная мысль пришла ему в голову. Аппарат выглядел так, будто пролежал на этом месте, по крайней мере, сотню тысяч лет! Вернее, он выглядел бы примерно так же, если бы пролежал… Но этого не могло быть!
— Ерунда какая-то… — тоскливо произнес Вихров.
Умбаа завороженно смотрел на то, что час назад было летательным аппаратом, и вдруг представил себе те восемьдесят километров, которые им предстояло пройти до десантолета, не зная ни точного направления, ни того, что ждет их в пути.
— «Ибо у нас, живущих ныне, есть глаза, чтобы удивляться, но нет языка, чтобы восхвалять»,[3] — глухо сказал он, поднимая руку и натыкаясь на блестящую ткань скафандра.

ГОРОД

Корабль продолжал мчаться над планетой, наматывая на нее очередной двадцать второй виток.
Росс с помощью самонастраивающейся аппаратуры исследовательского комплекса установил, что вся планета как бы покоится в коконе неизвестного поля, с легкой руки Реута названного тангирующим, или Т-полем. У полюсов оно опускалось воронками к поверхности планеты, и можно было предположить, что именно там находятся чудовищной мощности генераторы, создающие поле. Но Грант не рискнул заниматься их поисками. От Умбаа уже пять часов не поступало известий, и это не давало ему покоя. Если планета окажется населенной разумными существами, то сложность положения увеличивается во сто крат. Встреча с иным разумом никогда не представлялась землянам только лишь проблемой контакта, а его последствия для обеих сторон могли рассчитать лишь специалисты Института внеземных культур на Земле.
Грант в который раз ощутил на себе все бремя ответственности за судьбу незнакомых друзей с «Могиканина», за успешное выполнение основной задачи полета, за судьбу экспедиции, тесно переплетенную с его судьбой, за любое принятое им решение. Ибо в случае ошибки сможет ли он ценою своей жизни рассчитаться за жизнь и горе других?..
Только один раз Росс отозвал Гранта в сторону и спросил, чем грозит ему задержка выполнения основной задачи в случае осложнений?
— Ничем, — ответил Грант, с угрюмым интересом рассматривая жесткое лицо математика. — Единственное, чего я боюсь, так это вспомнить, что, кроме всего прочего, я тоже человек.
Росс смущенно склонил голову, понимая, что все его слова будут в этот момент лишними.
В зал примчался Реут и показал командиру объемный список того места на поверхности планеты, где совершил посадку десантолет Умбаа.
— Вот это черное образование излучает широкополосный радиосигнал, — сообщил он возбужденно. — Информационному анализу не поддается, но…
— Все-таки Город, — задумчиво проговорил Грант. — Город?
— В сообщении Тихонова тоже упоминается Город. — Росс подошел к главному виому и долго рассматривал поверхность планеты через вариационные усилители.
— Если это ИХ Город, ты понимаешь?..
— Да, — сказал Грант. — А Умбаа молчит.

Спустя несколько часов Реут обнаружил еще несколько черных кругов, которые он предложил называть Городами. Все они походили друг на друга, как листья дерева, и отличались только размерами.
— Всякий поиск делится на три периода, — говорил негромко Росс, следя за работой энергетика. — Первый — предварительные размышления, для нас он уже прошел; второй — наблюдения и фактография, к этому мы приступили; и третий — период выводов, самый безрадостный, по-моему: чудеса всегда тускнеют от объяснений.
— До этого еще далеко, — заметил Грант, полузакрыв глаза.
— Что будем делать, командир? — Росс выжидательно посмотрел на Гранта. — Мужское чутье подсказывает мне, что нужно идти вниз…
«А женское чутье бывает? — подумал Грант, не отвечая. — Тина… Что тебе говорит сейчас твое чутье? Плохо мне, Тина… Почему я подумал о тебе? Помнишь, у Рубена Дарио:

Я долго перед мраморной Каменой
Стоял один, уныньем обуянный.
Вдруг крыльев шорох — и, по связи странной,
Мне о тебе подумалось мгновенно.

Помоги, Тина, коль уж пришла. Если Умбаа не ответит через два часа, я снова пошлю в этот ад своих друзей…»
— Решай, Яр, — продолжал Росс, не понимая, почему командир не отвечает. — Если Умбаа молчит до сих пор, то случилось что-то серьезное. Надо идти к нему.
— Рано, — сухо отрезал Грант, открывая глаза. — Второй десантолет пошлю, когда сочту нужным.

Росс опускал десантолет очень медленно, буквально по метру в секунду, может быть, именно поэтому отталкивающее поле планеты почти не снесло корабль в сторону от выбранной траектории.
На высоте около сорока километров аппараты зафиксировали какое-то загадочное тело, промелькнувшее так быстро, что на снимке запечатлелся только его стремительный силуэт. Координатор отметил нарастание и убывание гравиполя, дикую пляску защитных полей и нарушения в работе обеспечивающей полет автоматики.
Реут озабоченно просмотрел выданные машиной схемы неполадок и углубился в перенастройку автоматов, не обращая особого внимания на обстановку за бортом десантолета. Росс окинул его теплым взглядом. Юноша нравился ему любознательностью, отзывчивостью и полной самоотдачей в работе. В свои двадцать пять лет Реут смог стать одним из лучших специалистов-энергетиков нового класса кораблей — трансгалактолетов — и слыл личностью незаурядной.
Сели они благополучно всего в километре от десантолета Умбаа, стоявшего прочно и без видимых повреждений. Правда, Россу показалось, что корабль будто бы накрыт белой вуалью, но разглядеть это достаточно хорошо он не успел.
— МПС или высшая защита? — деловито произнес Реут, собираясь в бокс за скафандрами.
Росс покосился на виом связи, в котором сквозь полосы помех виднелись Грант и часть командного зала трансгалактолета.
— «Ствол», — сказал он в микрофон. — Все нормально, иду в поиск.
— «Ветвь-два», вас понял, — прозвучал невыразительный голос Гранта.
— Ты останешься, Саша. — Росс положил руку ему на плечо. — Если не удастся мне, тогда пойдешь ты.
И Реут проглотил вертевшиеся на языке возражения.
В течение всего времени, пока Росс облачался в блестящий балахон скафандра высшей защиты, энергетик украдкой посматривал на его иссеченное морщинами суровое лицо, шрам на щеке — лицо человека, много пережившего за свои неполные сорок лет. Математика в научном центре разведфлота называли Стариком. Не за морщины, старившие его. За сдержанность, которая обычно олицетворяет уверенность в себе и в своих поступках.
— Ты, наверное, сильный человек? — неожиданно для себя самого спросил Реут.
Росс, продолжая застегивать скафандр, медленно обернулся.
— С чего ты взял?
— Так… — пробормотал энергетик.
— Хм… Вообще-то, будучи на третьем курсе института, я выбился как-то в чемпионы курса по мгновенной борьбе. Но это, конечно, мелочи. Я был знаком с одним человеком, Греховым, которого прозвали малышом-оборотнем. Ростом он с мальчишку, но во всем институте, а сейчас я уверен, что и вообще в научном центре, только он один мог вырваться из любого захвата, бороться на равных одновременно с пятью мастерами и, что касается физической силы, согнуть гриф штанги.
— Здорово! — с загоревшимися от восторга глазами сказал Реут.
— Он закончил институт на четыре года позже меня, — продолжал Росс серьезным тоном. — Сейчас работает в Управлении аварийно-спасательной службы… Ну ладно, я пошел, следи за связью.
— Возьми «черепаху», — посоветовал с экрана Грант. — У меня больше нет десантолетов…
Он не договорил, но Росс и так понял, что хотел сказать командир. «Черепаха» была тяжелой шестиместной машиной с противоядерной защитой, скорость ее хоть и невелика, но запас надежности огромен.
— Возьму, — пообещал Росс и, махнув рукой в сверкающей перчатке, вышел из поста управления.
Он не торопясь осмотрел десантолет Умбаа, но нашел только запись устного сообщения Вихрова, торопливую запись о результате первого облета местности и об открытии черного образования, названного исследователями Городом.
— Саша, как меня слышишь? — спросил Росс, соединившись с постом управления своего десантолета.
Энергетик облегченно вздохнул:
— Слышу не совсем хорошо, большой фон.
— Передай командиру… впрочем, я сам.
Росс соединился с Грантом и коротко пояснил ему ситуацию.
— На чем они ушли? — спросил тот, мрачнея.
— В эллинге нет куттера.
— Куттер… Ах, черт! Автоматы записали хотя бы направление, откуда передавал сообщение Виталий?
— Нет. Маяка куттера тоже не слышно… Яр, здесь летают странные сети…
— Сети?!
— Или паутины, издали они похожи на настоящие паучьи паутины. Но размеры их во сто крат больше.
— Жизнь? Я имею в виду — разум?
— Не знаю.
Грант помолчал, постукивая пальцами по канту пульта.
— «Могиканин» тоже не отзывается?
— На всех диапазонах только вой помех.
— Ну, иди. — Грант хотел еще что-то сказать, но, наверное, передумал и выключил связь.
— Не волнуйся, Александр, — улыбнулся Росс энергетику по возможности уверенней. — Следи за маяком. Я их найду.
Через несколько минут он сел в «черепаху», похожую больше на еловую шишку с лапами, и поднял в воздух тяжелую машину.
Хотя светило стояло почти в зените, проку от него было не больше, чем от земного солнца в дождливый осенний день.
Росс свернул чуть в сторону, где дымные струи поднимались чаще, и оказался над странным многоцветным сверкающим полем. В кабине «черепахи» запел звуковой датчик радиоактивной опасности и одновременно на пульте вспыхнул рубиновый сигнал: гамма-излучение.
— Двести семьдесят рентген! — присвистнул Росс, включая анализатор.
— Торий, америций, берклий… — начал перечислять автомат.
Под «черепахой» проплывал естественный ядерный обогатитель, превосходящий по масштабам все известное людям.
Связь с десантолетом прервалась и возобновилась только после того, как машина миновала залежи трансурановых руд. Росс знал, с каким трудом и как медленно промышленность Солнечной системы создает эти сверхдрагоценные элементы, нужные почти в любой области техники и медицины. Если не произойдет ничего неожиданного, то люди получат великолепный подарок — совершенно открытые залежи этих элементов. Если не произойдет…
Тут машина влетела в белый непроницаемый туман, Росс ощутил покалывание в висках, болезненное подергивание лицевых мускулов, боль в суставах и, испугавшись, рванул «черепаху» вверх.
С полукилометровой высоты он оглядел плато под собой, но тумана никакого там не оказалось. Вместо него над синими изломами теней медленно уплывала в сторону огромная серебристая паутина. Росс ощупал ее локатором, но она никак не прореагировала на это, разве что ему стало казаться, будто из-за паутины на него смотрит затаившийся хищник.
Наконец Росс достиг того места, откуда, по его расчетам, Вихров в последний раз вел передачу на корабль, и остановил аппарат в воздухе. На юге вырастал из-за горизонта массив горного хребта, дрожащий из-за плывущих дымных струй. В противоположной стороне вставала какая-то черная потрескавшаяся стена. До нее было около пятнадцати километров, и подробностей разглядеть Росс не смог, но смотрел на нее долго, чем-то притягивала она взор. Необычностью, безмолвием?
Вдруг низкий гул заставил Росса мгновенно обернуться, и он увидел поразительное явление: по ровной поверхности плато скользила черная скала, окутанная дымом и пылью. Она промчалась под «черепахой», оставив в породе плато глубокую дымящуюся борозду, и вслед за ней скользнули две паутины, сияющие так, что на них было больно смотреть.
Почудилось Россу, окликнул его кто-то, он повернулся к пульту, но связи с кораблем снова не было, мигал тревожно огонек автомата защиты, светились алым индикаторы радиации. В рубке стояла тишина.
Росс поднялся выше, еще раз с высоты километра осмотрел плато до горизонта, включил автоматический режим локации и медленно поплыл в сторону хребта, прочь от черной стены. Он уже догадался, что это и был тот самый загадочный Город, открытый ими еще с орбиты трансгала.

ГРАВИСТРЕЛОК

Бледное лицо, запавшие глаза, серебро седины в волосах. Грант с отвращением оттолкнул зеркальный прямоугольник и посидел немного, наклонившись над пультом. Потом резко встал и пошел в душевую корабля. К началу сеанса связи он уже выглядел достаточно уверенным и спокойным, чтобы не вызвать нежелательной реакции у Реута.
В три часа дня корабельного времени вспыхнул виом связи, и энергетик спросил:
— «Ствол», как видите?
— Вижу плохо, слышу хорошо, — скупо улыбнулся Грант. — Что нового?
— Иван обнаружил залежи радиоактивных руд. Больше пока ничего, пошел на второй круг.
— Так. Ну, а у тебя что?
— Прилетала паутина, покрутилась и ушла. Да, когда она подошла близко, связь с «черепахой» нарушилась.
— Понятно… Никто не запрашивал?
— Никто.
— Ты вот что, Саша, — сказал Грант, — ты не выключайся, пусть связь будет включена постоянно.
Реут молча кивнул.
Целый час Грант терпеливо работал с координатором, обрабатывая сведения, собранные кибернетическим комплексом, время от времени подбадривая энергетика отвлекающими разговорами. В глубине души он сознавал, что скорее подбадривает себя, чем менее опытного Реута, но ожидание превратилось бы для него вообще в невыносимую муку, если бы не эти разговоры. Грант не помнил, кто сказал: «Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения», но, наверное, это был великий человек.
— Странная, должно быть, эта цивилизация, — отвечая на какие-то свои мысли, сказал Реут. — Если она, конечно, существует на планете. Создала отталкивающее поле, нами не интересуется… Любопытно, что имел в виду Тихонов, говоря о смертельной опасности? Может, разница в технических средствах сказывается и в оценке опасности?
— Положим, это спорно, — не согласился Грант. — Психологически мы ничем не отличаемся от людей прошлого века. Но с тем, что на планете творятся странные вещи, я согласен.
— Вот, — радостно воскликнул вдруг энергетик. — Иван…
В тот же миг изображение поста управления десантолета исказилось — Реут что-то возбужденно говорил, но слышно его не было, — и связь оборвалась.
Грант невольно посмотрел на главный виом корабля и увидел на поверхности планеты тонкую оранжевую линию. Линия наливалась белым светом, с тысячекилометровой высоты орбиты она казалась безобидной и не страшной, но возникла она как раз там, где опустились на плато два земных корабля, и Грант прикусил губу, представив себе реальные масштабы явления.

Росс отдал управление автомату и устало откинулся в кресле. Близился вечер, но ни аппарата Умбаа, ни звездолета «Могиканин» он не нашел. Эфир тоже был пуст, если не считать постоянного глухого шума в динамиках — фона приема. Иногда только пробивались всплески маяка десантолета да редкие сообщения Реута, утомленного своим бездеятельным дежурством и ожиданием.
И вот на исходе дня, когда Росс решил повернуть к десантолету, локатор вдруг засек металл — золотом просияла на экране точка. Росс от неожиданности среагировал запоздало, и точка пропала, но он обнаружил ее снова.
«Черепаха» увеличила скорость, а спустя полчаса Росс понял, что он нашел корабль. Чужой корабль. Вероятно, это и был «Могиканин».
Стоял он неподалеку от неровной черной стены Города, висели над ним паутины — одна над другой, еще несколько паутин плыли от Города, и Росс не стал рисковать — сел подальше от корабля. Сначала он использовал все диапазоны радио— и светосвязи, рассматривая тупой нос и связку цилиндров (двигатели?) чужого звездолета, окруженного невысокими свечеобразными скалами. Потом навел деформатор на группу скал возле кормы корабля и нажал на спуск.
Грохот расколол тишину, и скалы рассыпались синим дождем осколков. Из расщелин оставшихся скал выползли сизые клубы пыли и скрыли от взора очертания корабля. Зеленоватая мгла затянула все вокруг, стало почти темно.
Росс окружил «черепаху» куполом защитного поля, заметив, как паутины торопливо улетают прочь, высадил из грузового отделения робота технической службы и вылез сам. Он решил подождать несколько минут, а потом идти к кораблю, надеясь на свои защитные средства.
Пыль голубым налетом осела на скалы, почву, корпус робота, и, когда терпение Росса иссякло, из-за кривых каменных столбов вдруг донесся топот бегущего человека. В просветах замелькало что-то белое, и на ровное место выскочил маленький человек в просторном белом балахоне, огромной каске под прозрачным пузырем шлема и с тяжелым излучателем в руке, скорее всего лазерным.
Увидев две зеркальные уродливые фигуры, он круто затормозил и выбросил вперед руку с излучателем. Не будь рядом робота-охранителя, Росс, наверное, и сам среагировал бы соответственно, но внутри металлической фигуры робота что-то зашелестело, и пространство между обоими людьми затрепетало и искривилось.
— Отставить, — спокойно сказал Росс, и робот послушно снял поле.
Глаза у незнакомца были дикими, быстрыми, и весь он казался нервным и порядком растерянным. Он явно не знал, кто перед ним, и переводил взгляд с одной фигуры на другую.
— «Могиканин»? — спросил Росс, включая внешний звуковой передатчик.
Человек вздрогнул, закивал головой и что-то горячо заговорил, показывая рукой то на снующие паутины, то на свой корабль.
— Я вас не слышу, — сказал Росс. — Давайте в кабину, там безопаснее.
Незнакомец заговорил еще быстрее, затем махнул рукой и полез в люк вслед за роботом.

Здесь, в кабине, когда они сняли облачение, Росс понял, что недооценил возраст незнакомца. Было ему где-то под семьдесят. Остроносое, худое лицо его состояло как бы из двух половин: верхней — белой, ранее скрытой под каской, и нижней — загорелой до цвета меди. Был он узкоплеч, хрупок и со стороны, в своем белом изоляционном комбинезоне, казался подростком. Если бы не лицо.
— Я — Росс, математик и помощник командира трансгалактического корабля «Спир», — сказал Росс, приглаживая волосы. — Вы Тихонов?
— Нет, я — Молчанов, археонавт[4] экспедиции, заместитель командира звездолета «Могиканин». Тихонов остался в корабле. Мы уже не надеялись…
— Мы нашли ваше послание. А также встретили в космосе разбитый вездеход с двумя… людьми.
Молчанов несколько секунд беззвучно шевелил губами, не сводя с Росса горящего взгляда. Потом очнулся, потерев лоб дрожащей рукой, и глухо сказал:
— Это были Коротков и Ульссен, физик и врач экспедиции. Они пропали без вести в первом же поиске… Но вы, вы зачем высадились в этом аду?! Тихонов же предупреждал!
— Тихонов предупреждал, — тихо сказал Росс, — но мы пришли за вами. Двое наших товарищей тоже пропали без вести, не найдя вас. Нашел я.
Молчанов сник.
— Уходите. Никого вы уже не найдете. Они вернулись бы сами, имей эту возможность…
Росс резко выпрямился, и гневное слово застыло у него на губах.
— Я найду их, — сухо сказал он. — У меня мало времени. Как сообщить вашему командиру? Да, кто с вами третий?
— Его нет, — пробормотал Молчанов, не поднимая головы. — Он пошел в Город и… не вернулся.
— Город?
— Это, собственно, никакой не Город. Черные скалы, похожие на развалины. Ночью они светятся и становятся похожими на растрескавшийся ледник.
— Вот совпадение. Мы тоже назвали эти образования Городами… Так каким же образом мне сообщить Тихонову? Радио у вас не работает?
— Нет. Прожектор на вашей машине имеется? Помигайте. Азбуку Морзе знаете?
— Нет.
— Тогда давайте я.
Росс посмотрел, как Молчанов заставляет мигать прожектор, надел скафандр и отправился встречать командира «Могиканина».

Как и в прошлый раз, он вышел с роботом и уже прошел полпути до корабля, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.
— Назад! — закричал вдруг из кабины «черепахи» Молчанов. — Назад! Гравистрелок! Назад!!!
Появившийся из-за скал Тихонов предупреждения Молчанова слышать не мог, но он был опытнее Росса и увидел опасность раньше. Правда, ему это не помогло.
Росс успел только заметить над собой решетчатый крест, и в тот же миг скала рядом с ним разлетелась в пыль, и, если бы не защитное поле робота, его не спас бы даже скафандр высшей защиты. Все же его сбило с ног. Не дожидаясь, пока уляжется пыль, он вскочил, подбежал к Тихонову, который лежал ничком в десяти шагах, подхватил его и, не оглядываясь, поспешил к машине.
Еще один громовой удар настиг его у люка. На этот раз удар был намного сильнее, но робот спас людей и теперь. Росс, ругаясь шепотом, втащил тяжелое тело командира «Могиканина» в тамбур и захлопнул люк.
Экраны внешнего обзора показали им, как странный крест добивал робота. Последний удар швырнул разбитый остов робота высоко в воздух, и там, на высоте трех сотен метров, он взорвался, истекая рыжим пламенем.
Вдвоем с Молчановым они раздели Тихонова и ужаснулись: тело его напоминало пропитанную кровью губку. И Росс подумал, что Тихонову вряд ли поможет теперь даже совершеннейшая медицинская аппаратура трансгала. А может быть, и Земли…
Крест принялся за «черепаху». Третий удар, потрясший машину, заставил Росса сесть за пульт, и тут словно мститель проснулся в нем. Росс неистово прошелся по кнопкам автоматической наводки деформатора, и сетка прицела накрыла и чудовищный крест, и сопровождающие его паутины. Ого, вон вас сколько! Подождал, пока нальется алым светом индикатор накопителя, и нажал на спуск.
«Черепаха» подпрыгнула, уши заложило от пронзительного вопля разряда, а там, где только что крутились паутины, чиркнуло огненной полосой, и паутин не стало. Исчез и крест.
Росс оглянулся, и Молчанов вздрогнул, встретив его жесткий и холодный взгляд. Впрочем, Росс тут же смягчился, кивнул Молчанову на кресло и поднял аппарат вверх.
Однако не успели они пролететь и двух километров, как вдруг на кормовом экране «черепахи» взошло второе солнце, похожее на исполинскую цветную капусту. Оно расцвело на поверхности планеты неожиданным ядовитым цветком, постояло так с минуту и стало гаснуть. «Черепаху» догнала волна яростного гула и разбилась о ее неприступную броню.
— Звездолет! — побледнев, прошептал Молчанов. — «Могиканин»!..
Росс увеличил скорость.

Реут разговаривал с командиром, наблюдая, как возвращаются механоматы, выпущенные Умбаа почти сутки назад.
Глухой подземный гул заставил его вскочить и прислушаться. Задрожали стены, десантолет закачался на амортизаторах, а всего в полукилометре от него лопнула земля, и вал слепящего пламени, вырвавшийся из этой трещины, покатился на корабль.
Реут прыгнул к пульту и вдавил разом клавиши запуска генераторов защиты и аварийного старта.
Десантолет беззвучно взмыл над искривленными скалами, искривленной огненной пропастью, искривленным горизонтом. Счетчики отзвонили радиоактивную тревогу, заревел басом динамик универсального приемника, а из пышущей жаром бездны, поглотившей то место, где только что стоял корабль, вымахнули вдруг один за другим ослепительные шары и с булькающим гулом ушли в небо, сопровождаемые уже знакомыми паутинами. Десантолет закачало с боку на бок и потащило вслед за ними.
Реут опомнился и отвел корабль подальше от неожиданного катаклизма, посадив его за частокол оплывших словно свечи скал. Здесь и нашел его Росс, не потерявший присутствия духа и во время разгула неведомых стихий.
Растерянность и надежда отразились на лице Реута, когда робот внес в рубку безжизненное тело Тихонова.
— Уходим, — коротко сказал Росс, снимая скафандр и помогая Молчанову. — Саша, это Молчанов, археонавт «Могиканина», позаботься…
Реут встрепенулся и бросился к оцепеневшему маленькому человечку, покорно разрешившему себя раздеть, напоить и усадить в кресло. Росс быстро уложил тело Тихонова в запасное кресло, попробовал связаться с трансгалом, но безуспешно — ионизация воздуха была слишком велика — и решительно включил автоматику старта.
Провалилась вниз дымная стена багрового пламени, только что уничтожившая десантолет Умбаа и Вихрова. Мелькнули и исчезли идущие куда-то строем паутины. Затерялась в голубовато-серой дымке поверхность негостеприимного плато, куда звездолетчики ушли на поиски потерпевшего крушение «Могиканина».

Грант бездействовал всего одну минуту. Гнев и ненависть душили его, гнев и ненависть к планете, отнимавшей у него мужество и веру в правильность своих действий, отнимавшей у него главное, что он имел: тепло человеческих сердец. С минуту Грант смотрел на виом, вспоминая лицо Реута, потом сел за пульт.
За полчаса он рассчитал скорость входа аппаратов в атмосферу планеты, при которой отклоняющее воздействие неизвестного поля было минимальным. После этого запустил серию телезондов в сторону ушедших десантолетов, поручив автоматам постоянно следить за их работой. Но изображение, переданное самым нижним зондом, было туманное и словно подернутое рябью. Достаточно ясно Грант смог увидеть только черную «шайбу» Города да светящуюся рубиновую полосу, то и дело перекрываемую полосами дыма.
Тогда он подключился к координатору и с мрачным ожесточением занялся регулировкой системы дальновидения. Ни один из десантолетов не отвечал, и Грант решил, что, если связь с ними не восстановится в ближайшие два часа, он посадит трансгал на поверхность планеты. Ожидание на орбите требовало от него столько мужества, что решительных действий он уже не боялся, хотя в глубине души, конечно, понимал: сам погибнуть в тех условиях он теперь не имеет права.
Он добился того, что объем изображения, передаваемого зондами, прояснился, но в это время координатор произнес торопливую фразу: «„Ствол“, ответчик „Ветвь-два“ возвращается», — а вслед за тем трансгал вздрогнул, замигали виомы-автоматы, втянули приблизившийся десантолет в недра корабля.
Первым в командный зал вошел сосредоточенный Росс. Вошел и остановился, со странным выражением глядя на командира.
— Что? — не выдержал Грант.
Росс, не отвечая, подошел к пульту, выдернул зеркальный прямоугольник и повернул его к Гранту. Тот с недоумением всмотрелся в свое отражение, усмехнулся и оттолкнул зеркало. Волосы его стали наполовину седыми.
— Что? — сухо повторил он.
— Саша готовит десантолет к новому походу. «Могиканина» больше нет, мы нашли только двоих: Молчанова — археонавта корабля и Тихонова — командира. Молчанов спит, переутомлен до крайности. Тихонов в медцентре, спасти его могут только на Земле. На нас напала паутина, удар силового поля и… Умбаа и Виталия отыскать не удалось: их десантолет свалился в пропасть, пустой. Я оставил там бомбовый передатчик, на случай их возвращения к месту посадки. Я иду туда снова, Яр. Удержи только Реута, я не хочу рисковать мальчиком.
Грант долго молчал, глядя на шар планеты сквозь панорамный виом. Он был уверен, почти на все сто процентов уверен, что Умбаа и Вихров погибли. Но пока существовал хоть один шанс, он обязан был сделать все, чтобы найти пропавших и уберечь живых.
— Мне не хочется рисковать вами обоими, — медленно проговорил он, — но один ты не справишься. — И добавил шепотом: — Ты уверен, что они живы, Иван?
— Уверен, — сказал Росс. — Не испытывай меня, Яр. Даже если бы я не был уверен, я все равно пошел бы. Да и ты тоже. Помоги мне с тонизатором, я устал.

ПАУТИНА

Десантолет сел в километре от Города, на широком пустыре среди частокола каменных стволов, диких изломов породы и громадных валунов, величиной с многоэтажный дом. Неровная черная стена Города напоминала древние руины, и Россу пришла мысль, что, может быть, они не так уж и далеки от истины, назвав странные образования Городами. Что-то отличало их от естественных формирований, какая-то неуловимая печать инородности. Чужие они были этому первозданному хаосу природы, не тронутой ничьими руками планетарной коре.
Росс включил маяк, связался с трансгалом и сообщил Гранту, что сел нормально.
— Ты поосторожнее там, Иван, — попросил Грант. — Если на планете есть жизнь, тем более — разумная, прими все меры предосторожности.
— Ну, если бы здесь была цивилизация, даже негуманоидного типа, то преобразование лика планеты мы заметили бы еще из космоса. Во всяком случае, заметили бы признаки разумной организации.
— Не знаю, — помолчав, сказал Грант. — Откуда мы можем знать, нужно ли преобразование планеты негуманоидам? Разум может проявляться не только в экспансивной форме, а и в форме подчинения внешней среде… — Он резко оборвал себя. — Ладно, я не ксенопсихолог, а ты не на лекции. В общем, ты меня понял.
Грант отошел от экрана, оставив канал связи включенным.
Росс повернулся к энергетику, делавшему вид, что занят наблюдениями, и пробормотал:
— Волнуется командир… а, Александр?
— А вы бы не волновались? — серьезно спросил тот.
Росс невесело улыбнулся.
— Пожалуй. Ну, что ты там заметил?
— Паутины, — показал Реут. — Летят сюда. А вот это я не знаю что.
Со стороны Города приближался к десантолету черный обломок не то камня, не то металла, порхающий в воздухе с легкостью бабочки. Он два раза крутнулся над десантолетом, будто его что-то притягивало к земному кораблю, и завис на границе его защитного поля.
Росс машинально задействовал исследовательский комбайн, и координатор выдал ему параметры летающей глыбы: плотность не поддается измерению, масса бесконечна, температура поверхности тела более трех тысяч градусов, субмикронное излучение…
— Чепуха какая-то, — произнес Реут. — Бесконечная масса в конечном объеме!.. Что, если прощупать его нейтринным прожектором?
Росс подумал и согласился. Он быстро составил приказ координатору, ввел его в приемное устройство и одновременно дал команду автоматам увеличить потенциал защитного поля в случае какой-нибудь непредвиденной реакции черной глыбы.
В аппаратном куполе десантолета открылась узкая щель, в которую выдвинулись черные рога нейтринных излучателей. Дальнейшее произошло в течение нескольких секунд. Прожектор включился, черный обломок над кораблем внезапно вспух, выбросив во все стороны черные отростки, по его поверхности побежали ослепительные звезды, отозвавшиеся воем сирены регистраторов радиоактивного излучения. Автомат защиты тут же скачком увеличил мощность защитного поля, и сирена смолкла.
Приближающиеся паутины мгновенно преодолели оставшееся расстояние и отгородили глыбу от корабля решетчатой стенкой. Полыхнуло синее беззвучное пламя, тяжкий удар потряс защитное поле десантолета, а когда люди открыли ослепленные глаза, паутины были уже далеко. Они тащили успокоившуюся черную глыбу к Городу, а за ними медленно опадал хвост дыма и пыли.
Росс попробовал еще раз связаться с Грантом, но махнул рукой и стал облачаться в скафандр.
— Когда ионизация спадет, — сказал он, — успокой командира.
— Я с вами, — сдвинул брови Реут.
Росс поморщился.
— Ты мне нужен здесь.
— Я с вами! — повторил энергетик, и незнакомые нотки прозвучали в его голосе.
Росс обернулся, пристально вгляделся в зардевшееся упрямое лицо Реута и, хмыкнув, указал ему на второй скафандр.

Они вылетели в сторону Города, когда светило уже зашло за горизонт, ненадолго оставив вместо себя светлое пятно ложного солнца. Аппарат обогнул Город с юга, и Росс, отдав управление Реуту, сел за курсовой вычислитель и с головой ушел в работу с локационными установками.
За три часа они слетали на место прежней посадки десантолета, обнаружив над бомбовым передатчиком лесенку светящихся знакомых паутин. Умбаа здесь, очевидно, не появлялся.
То ли они слишком близко подошли к паутинам, то ли по иной причине, но у Росса вдруг заныли зубы, и ему показалось, что их у него не тридцать два, а все шестьдесят четыре.
— Иван, чувствуешь? — запинаясь, выговорил Реут. Очевидно, ему тоже стало нехорошо.
Росс, прищурившись, навел деформатор и выстрелил, разметав паутины за пределы видимости. Сигналы передатчика тут же зазвучали с прежней силой, заэкранированные до этого паутинами.
— Паучья жизнь! — сказал Реут, облегченно вздыхая.
Росс не ответил, снова занявшись локаторами. Ощущение чьего-то постороннего присутствия не проходило. Будто путник подошел к хижине, постучав в окно робкой рукой, и стук этот коснулся слуха, не потревожив сонной одури хозяина, и остался ускользающей тенью звука, тревожного зова, странного дразнящего эха… Росс мельком посмотрел на виомы внешнего обзора, заметил выплывающую из темноты паутину в форме креста и недовольно поморщился. Паутины были слишком назойливы и любопытны, чтобы быть просто представителями растительного или животного мира планеты. Они всегда появлялись там, где находились люди и земные машины, и это их любопытство стало казаться Россу целенаправленным и осмысленным. Ему не хотелось пугать Реута, но он все же связался с десантолетом, а через него с командиром — очередной каприз атмосферы позволил им установить связь.
Грант выглядел скверно, и Росса кольнуло острое чувство жалости. Он коротко передал свои соображения о жизни планеты и о результатах поисков. Грант сказал только одно слово: «Хорошо» — и отвернулся, и Росс, чувствуя себя виноватым, подавил в себе желание приободрить командира. Грант не понял бы этого.
Глубокой ночью, когда усталый Росс уже потерял всякую надежду отыскать как сквозь землю провалившийся куттер товарищей, локатор вдруг засек точечный источник радиоизлучения. Таким источником мог быть индивидуальный радиомаяк скафандра кого-то из пропавших, и Росс, не раздумывая, повернул «черепаху».
Через несколько минут машина остановилась над тем местом, где сигнал был наиболее слышен. Росс включил прожекторы и спикировал на бугристую поверхность плато. Реут замешкался, накидывая капюшон скафандра, и когда выскочил из тамбура, то увидел, что Росс стоит возле какого-то непонятного сооружения, освещенного прожектором.
— Что это? — удивился энергетик.
Сооружение напоминало раздавленную гусеницу ржавого цвета с выступами по днищу. Один из концов его был смят страшным ударом, от которого потек материал стенок, и теперь «гусеница» представляла дырявую скорлупу диаметром в два человеческих роста. О ее назначении ничто пока не говорило.
Росс обошел «гусеницу», касаясь рукой гребенки длинных, кое-где поломанных шипов, выступающих полосой вдоль ее борта, и остановился возле щелеобразного отверстия в передней части.
— Пеленгатор привел нас сюда, — задумчиво сказал он. — Но это не земная машина. Странно…
Реут стукнул кулаком в гулкий бок сооружения и вдруг отскочил. Внутри скорлупы что-то зашуршало, из отверстия выскользнул тонкий светящийся брусок. Вне «гусеницы» он развернулся в плоский двухметровый лист — фиолетовые искорки на нем казались шерстью — и поплыл прочь от людей. Через минуту он затерялся среди скал, остался слышен только его радиоголос, удивительно напоминавший звонкую капель радиомаяка.
— Пошли назад, — сказал Росс, пряча деформатор в спецкарман. — Ложная тревога. Кстати, без оружия выходить опасно…
— Что это было? — спросил Реут уже в кабине.
— Машина, — помолчав, ответил математик. — Чужая машина. Или ты о чем спрашиваешь?

Под утро Росс устал настолько, что не помогали уже ни стимуляторы, ни гипнодуш. Связь с трансгалом держалась довольно устойчиво, несмотря на то что за «черепахой» неуклонно следовала голубая паутина.
Грант, тоже не отдыхавший последние двое суток, измотанный ожиданием и тревогой, сказал невыразительным тусклым голосом:
— Возвращайся, Иван. Чтобы обыскать тысячи квадратных километров горной страны, нужны сотни аппаратов… возвращайся…
— У них еще есть энергия, — упрямо сказал Росс, — а значит, и кислород. Мы будем искать.
«Если только они живы, — подумал он. — Но иначе я не могу. И ты, командир, тоже».
Паутина приблизилась на расстояние вытянутой руки, изображение раскололось, и связь прервалась.
— Проклятье! — прохрипел Росс, откашлялся и махнул рукой. — Давай снова к Городу, попробуем поискать там. Дальше Города они уйти не могли…
Реут молча повернул машину.
«Досталось парню, — думал Росс, поглядывая на усталое, ожесточенное неудачами лицо энергетика. — Гибель экипажа „Могиканина“… Виталий и Умбаа… Себе-то я уже могу признаться в бесполезности поисков. Если бы куттер уцелел, мы бы уже давно их обнаружили. А без машины они… Ах, Умбаа, Умбаа…»
Под шепот и вздохи невидимой толпы — паутина не хотела отставать от аппарата — они долетели до Города, и тут автомат снова засек точечный источник радиоизлучения. Источник перемещался, он был уже где-то в черте Города, то появлялся, то исчезал; Росс, сменив энергетика, сам сел за управление.
«Черепаха» взлетела над сияющим голубовато-прозрачным массивом. Несколько минут казалось, что они вот-вот догонят неведомый источник, но потом пеленг пропал, и Росс заметил странное движение в кильватере машины. Там, где она пролетала, «сооружения» Города начинали вдруг искажаться и оплывать, усиливая свечение. Позади «черепахи» образовывался длинный огненный след, отчетливо видимый на плоской потрескавшейся поверхности Города, как след корабля на воде.
В кабине разгорелись индикаторы радиации, зашумел динамик приемника. В тишину ночи вторгся какой-то низкий приглушенный гул.
— След, — с вялым удивлением сказал Реут. — Посмотри, Иван.
Росс, не отвечая, круто развернул машину и бросил ее в пике. Они пролетели всего в нескольких метрах от поверхности крыши одного из «зданий» Города, которое вблизи больше всего напоминало глыбу подсвеченного из глубины стекла. В тот же миг корпус «черепахи» потряс громовой удар, потом второй. Реут прикусил язык и обеими руками вцепился в подлокотники кресла. Росс напрягся, удерживая машину на курсе, шея его налилась кровью.
— Паутины, — шепелявя, произнес Реут. — Сзади паутины, Иван.
Росс оглянулся, бросил машину вверх, и это спасло их от третьего силового шлепка.
Паутины отстали от них лишь после того, как математик ответил на их тяжелые залпы разрядом деформатора.
С высоты плоская вершина Города видна была очень хорошо, и в центре ее вставал сияющий факел, окруженный снующими паутинами.
Росс наблюдал это явление с минуту, еще не догадываясь, что именно пролет «черепахи» стал причиной загадочной вспышки. Темное лицо его было бесстрастно, но у Реута вдруг тоскливо заныло сердце и слезы навернулись на глаза.
— Как же они?.. — дрожащим голосом сказал он. — Иван, они же… Виталий… Умбаа…
— Будем искать, — тихо ответил Росс. — Будем искать их, малыш…
В стороне от них к Городу спешил строй паутин. Их было много, очень много, они почти сливались друг с другом, казалось, что плывет одна сверхгигантская светящаяся сеть, которой не видно ни конца ни края.

Рассвело незаметно. Полоса неба на востоке налилась оранжевым свечением, раскалилась и вспыхнула. А когда она потеряла свой режущий блеск, оказалось, что светило уже стоит над дрожащей размытой чертой горизонта. Связь с трансгалом тут же ухудшилась, а потом и вовсе пропала.
— Куда теперь? — спросил, едва шевеля губами, Реут. Он сидел за пультом слишком прямо, словно боясь шелохнуться, и не узнать в нем было прежнего застенчивого мальчика. Теперь это был усталый донельзя, повзрослевший молодой человек, который мог понять гибель товарищей, но не примириться с ней.
— Домой, — вздохнул Росс. Нервная и физическая усталость сковала его цепями полусна-полуяви, но ради Реута он держался изо всех сил, стараясь казаться решительным и целеустремленным. Удавалось это ему с трудом.
И очень сильно мешали вести поиск паутины. Их стало три, шли они за «черепахой» не отставая, и тягучий их шепот все настойчивее лез в уши, в мозг, заставляя оглядываться и прислушиваться.
Предчувствие неведомой опасности охватило Росса. Он даже на некоторое время забыл об усталости, настолько сильным было чувство опасности.
Наконец они оказались где-то совсем близко от десантолета, курсограф вывел их «по памяти» к месту посадки. И тут Росс понял, в чем дело. Предчувствие не обмануло его. Первое, что удивило, — отсутствие радиокрика маяка. Второе — корабля на месте не было. А над местом посадки корабля кружило несколько знакомых черных скал, накрытых одной громадной белесой паутиной.
— Корабль закапсулирован, — с тревогой сказал Реут, догадавшись, в свою очередь, о причине исчезновения десантолета.
«Сработали автоматы защиты, — подумал Росс, сажая „черепаху“ метров за сто от центра „пустоты“. — А это значит — существует прямая угроза кораблю, угроза гибели. В такой ситуации автоматы защитное поле не снимут, если не будет приказа… а приказа они не услышат… Что же делать?»
Минуты три Росс рассматривал карусель черных обломков, насвистывая какой-то сложный мотив. Но подлетевшие близко паутины вынудили его действовать. Сначала он отогнал непрошеных гостей несколькими разрядами из деформатора. Потом решительно высадил Реута из кабины, поколдовал над пультом и вылез сам.
— Как только в поле откроется проход, — сказал он энергетику, превозмогая внезапный нервный озноб, — беги что есть сил. Потом откроешь проход и для меня.
— Может, вместе? — растерялся Реут.
— Я подстрахую, — отрезал Росс. — Паутины возвращаются…
Он жестом приказал Реуту приготовиться и бросил в микрофон неразборчивую фразу.
«Черепаха» беззвучно тронулась с места и заскользила к невидимому кораблю, убыстряя ход. Метров за пятьдесят от центра пустыря она вдруг ударилась о непроницаемую стену защитного поля, и тотчас же чудовищный вихрь пламени разнес ее на атомы.
Координатору десантолета понадобилось две секунды на анализ неожиданного нападения, и он понял.
— Пошел! — толкнул Росс энергетика. — Быстрее!
Реут заметил яркий круг входа, возникший в защитном поле, и побежал. Росс несколько раз выстрелил из ручного деформатора над его головой, отгоняя норовящую упасть сверху паутину, потом, почуяв над собой какое-то движение, упал лицом вниз и тут же перевернулся. На него опускался огромный сетчатый крест, названный еще Молчановым гравистрелком. Вместе с крестом десятки паутин падали с неба: на корабль, на бегущего человека, на скалы вокруг.
— Гады! — с тоской сказал Росс. — Дайте уйти мальчику, гады!
Ему показалось вдруг, что светило погасло и с небес хлынула волна тьмы. Он уже не видел, как из стаи паутин выпал полупрозрачный, как призрак, серый шар, и тенью скользнул к Реуту, словно прикрывая его от нападения сверху. Реут успел нырнуть в проход.
Серый призрак метнулся назад, но в этот миг ослепительный свет вспыхнул над скалами, сомкнулся над лежащим Россом и, отозвавшись грозным гулом в теле планеты, вознесся на недосягаемую высоту. А когда застыли пузыри расплавленной породы и с неба стал падать черный пепел, со стороны далекого хребта приплыла крестообразная паутина, наткнулась на серого призрака и остановилась поодаль. Так они висели над серебристым пятнышком, вплавленным в дно небольшого кратера, то опускаясь ниже, то поднимаясь, потом откуда-то примчался еще один призрак, и оба странных шара пошли вверх, набрали скорость и исчезли.

УЖАС ТАЙНЫ

Проводив десантолет, Грант продолжал заниматься телезондами, добиваясь, чтобы они передали четкое и ясное изображение поверхности планеты с разных высот.
Молчанов, принявший гипнодуш и стимуляционное облучение, чувствовал себя достаточно сносно и, выбравшись из медцентра, пришел в командный зал. Одиночество страшило его.
— Как я понял, — сказал он, понаблюдав за действиями командира корабля, — вы мой потомок? Не прямой, но все же потомок? Сколько же времени прошло на Земле с момента старта нашего звездолета?
— Сто три года, — сказал Грант машинально и спохватился. Но Молчанов только кивнул головой, принимая ответ как должное, и ровным голосом произнес:
— А в корабле мы прожили всего полтора года. Всего полтора…
Он встал и подошел к креслу командира, который наблюдал, как вариатор вырезает в общем объеме изображения окон связи с телезондами. Сейчас в окне как раз проплывал черный массив Города.
— Город, — сказал Молчанов тихо. — Horror kriptos — ужас тайны! Он унес у нас семь жизней, больше половины экипажа… Проклятая планета! Возвращайте своих людей, командир, пока не поздно — возвращайте. Иначе и их придется списать в пропавшие без вести.
Грант только покачал головой:
— Вам надо отдохнуть, Эвальд. Кстати, сколько вы пробыли на планете?
— Двадцать суток.
— Двадцать?! Я думал, гораздо больше… И вы не пытались за это время найти объяснение агрессивности к вам… к нам, к людям, чужой жизни? Что заставляет нападать на нас паутин? Или… этих… как вы их называете? Гравистрелков?
Молчанов улыбнулся странной безжизненной улыбкой.
— Мы пытались. Зачем бы мы садились на планету, если бы не были бы исследователями? А паутины… Не знаю. Иной раз их поведение напоминало поведение любопытного зверя. Иногда они настойчиво стремились оттеснить наши вездеходы в сторону океана… Но чаще всего нападали. А кресты, то есть гравистрелки, нападали всегда, стоило им только увидеть наши аппараты. Если это машины или эффекторы иных мыслящих существ, то разум планеты принципиально отличается от человеческого.
— Вы говорите как специалист.
— А я не только археонавт, но еще и ксенобиолог экспедиции. Сто лет назад звездолетчики обязаны были иметь несколько профессий.
— Сейчас универсализм необходим для космолетчиков еще больше. — Грант оторвался на какое-то время от работы, задумчиво посмотрел на Молчанова и попросил его помощи. Не потому, что помощь действительно требовалась, а потому, что в работе человек приобретает уверенность. Молчанову уверенность была очень нужна.
Следующие несколько часов они работали с аппаратурой кибернетического комплекса. Запустили на разные высоты два телезонда, связь с которыми держалась очень неустойчиво, несмотря на все ухищрения координатора. Объяснить перебои связи одной только ионизацией воздуха все-таки было нельзя, что-то еще нарушало связь, какой-то неизвестный людям фактор.
Грант дважды разговаривал с Россом и с каждым разговором все больше мрачнел. Потом связь оборвалась и уже больше не возобновлялась.
Внизу под трансгалом наступила ночь. Истекли третьи сутки их пребывания в районе спутника квазизвезды. Третьи сутки непокоя… В дивном мерцании ночной стороны планеты было что-то зловещее. Потрясающее равнодушие, с которым она охраняла свои тайны, уничтожая и отбрасывая все постороннее, было равнодушием машины, механического сторожа, запрограммированного стрелять в любую движущуюся цель вблизи охраняемого объекта, и Грант впервые задумался над причинами странной враждебности планеты к людям, существам не агрессивным, способным отличить добро от зла, понять собеседника без угроз и применения силы. Правда, успокоить его эти размышления не могли.
В первом часу ночи по времени корабля чистый зуммер галактического ТФ-приема заставил Гранта в изумлении подскочить к пульту. Молчанов, дремавший в соседнем кресле, поднял голову.
— Дежурное сообщение с индексом третьей степени срочности, — доложил координатор. — Запрос Технического совета Земли и почтовые сообщения.
— Почта… — хрипло сказал Грант. — Пришла почта.
В панели дешифратора открылась щель, и высунувшийся языком манипулятор подал пять цветных зерен — видеокассеты для личных инфоров и два прозрачных карандаша — сообщения для командира. Координатор уже материализовал бестелесный голос Земли в кристаллы писем.
Грант медленно ссыпал в ладонь зерна: изумрудное — для Реута, фиолетовые — для Росса, ярко-желтые — для Умбаа, молочно-белое — для Вихрова и голубое — от Тины. Для него. Так же медленно Грант ссыпал письма в приемник своего информа, спрятал его в карман и взял прозрачные кристаллы официальных сообщений.
Председатель Технического совета Земли Столетов запрашивал подробный отчет об открытии квазизвезды в пылевом облаке и просил сообщить свои соображения о целесообразности посылки в этот район Галактики специальной экспедиции.
Второе сообщение было от руководства Управления аварийно-спасательной службы сектора Солнечной системы. В нем еще раз напоминалось о необходимости соблюдения параграфов Устава коммуникаций при открытии населенной планеты и об осторожности при выборе средств для спасения экипажа «Могиканина».
— Конфликты нежелательны, — повторил Грант, но смысл фразы не сразу дошел до его сознания. — Нежелательны…
Письма… В кармане лежали письма для товарищей. Письма для Умбаа, Вихрова, Реута и Росса. И письмо от Тины… как упрек в том, что он в безопасности, под защитой трансгалактического корабля, а они там… в аду… Если они ЕЩЕ там.
Связи с Россом все не было, и он дал команду послать еще два телезонда в направлении Города.
Под утро Грант, безотрывно всматривающийся в черноту экранов, напоминающих ему пустые глазницы черепа, заметил в расположении Города вспыхнувшую чистым зеленым светом звезду. Через некоторое время там еще зажглась звездочка и еще, будто огоньки гелиосварки. Молчанов, уснувший в кресле в неудобной позе, встрепенулся, услышав восклицание командира, и стал тереть глаза.
Но Грант только приказал выпустить еще два зонда — последние. Большего он сделать не мог. Со стороны он казался сосредоточенным и спокойным, холодным, как свет Луны. Но письма в кармане жгли его душу, и если бы кто-нибудь знал, как натянуты до предела его нервы, как мучительно ищет мозг пропавшую надежду. Ищет — и не находит. А найти надо, обязательно надо. Потому что рядом в кресле сидит человек, потерявший на планете всех своих товарищей. Потому что каждый прошедший миг может оказаться последним для Росса и для Реута, Умбаа и Вихрова. Потому что планета хранит в себе какую-то проклятую тайну, убивающую все живое, а люди ничего не могут ей противопоставить. Ничего, кроме своей решимости и бесстрашия.

Утром связь восстановилась на несколько минут, и Грант увидел трагедию гибели Росса.
Какое-то время он стоял неподвижно, окаменев от горя, потом вдруг стремительно повернулся к пульту, нащупывая эмкан.
— Старт!
— Нет! — бросился к нему Молчанов, схватил за руку. — Не надо! Их не вернешь!..
— Прочь! — зарычал Грант. — Там Умбаа, Виталий!.. Мы найдем их!
Молчанов отпустил его и, переведя дыхание, оперся о пульт костяшками пальцев.
— Что ж, — сказал он сдавленным голосом. — Действуйте! Я не боюсь смерти, я слишком часто встречался с ней один на один. Но с нами Тихонов, он не может сказать ни да, ни нет, и вы отвечаете за его жизнь. И этот мальчик, что возвращается один, он тоже надеется на вас, на ваше правильное решение… Но все равно, действуйте, если иначе нельзя…
Грант уронил голову на руки и затих.
Корабль едва заметно вздрогнул — автоматы приняли изуродованный десантолет, вскрыли и деловито принялись за ремонт. Но никто не вышел из него. Реут лежал ничком поперек рубки в расстегнутом скафандре, и лицо его представляло маску страдания и отчаяния.
Грант вдруг вскочил, вынул из кармана инфор и хватил им об пол. Блестящий диск разлетелся цветными брызгами, и это отрезвило командира. Он оглянулся на открытый вход в зал — где-то в недрах корабля ждал его раненый Реут — и заставил себя сделать шаг, другой…

Часть вторая
СПАСАТЕЛЬНЫЙ РЕЙД. СТАШЕВСКИЙ

ТАРТАР

Сырое дыхание низкой облачной пелены разогнало даже крикливых четырехкрылых птиц, единственных крупных хищников на континенте. Казалось, само небо — серое, беспросветное, монотонное — упало на мокрый лес, и он съежился и притих.
Внизу под Греховым на склоне холма шевельнулись ветки кустов, и на лесную поляну вышли двое: невысокий грузноватый мужчина с совершенно седой головой и маленькая женщина с печальными глазами. Конечно, отсюда, с высоты, Грехов не мог видеть выражения ее глаз, просто знал, что они всегда печальны. На эту странную молчаливую пару он обратил внимание в первый же день своего пребывания в санатории. Издали принял их за отца и дочь, на самом деле они оказались мужем и женой. Его звали Грант, Ярослав Грант, ее — Тина. От врачей Грехову стало известно, что он звездолетчик, попал в какой-то переплет, получил психическую травму и вряд ли теперь сможет вернуться к своей работе, несмотря на все волшебство медицины.
Однажды Грехов случайно встретил их в лесу, и его поразило то выражение боли и нежности, с которым Грант обращал к жене лицо. Вообще, видел их он довольно часто, вот как сейчас, например: территория заповедника, где располагался санаторий, была небольшой. Дважды прилетал к ним молодой человек лет двадцати, чем-то похожий на Гранта; поначалу Грехов принял его за сына, но и тут ошибся… Тогда женщина покидала их ненадолго, словно не желая присутствовать при разговоре, но, и оставаясь одни, по мнению Грехова, мужчины молчали. Можно было подумать, что юноша лишь затем и прилетал, чтобы побыть рядом с седым — молча, сурово, без тени улыбки. В поведении их оставалась какая-то недоговоренность, заставляющая задумываться об удивительной непостижимости человеческих отношений. Но Грехов, как и они, искал уединения, уповая на его целительные свойства, никак не находил его и в конце концов понял, что великолепные чарианские врачи могут вылечить тело, но не в состоянии исцелить душу. Это под силу разве что времени, постепенно разрушающему скорлупу тоски и горечи…
Мужчина посмотрел вверх, заметил его пинасс, взмахнул рукой. Грехов тоже помахал в ответ. Женщина оглянулась, потянула Гранта за рукав, и они исчезли за деревьями. Но память долго хранила этот робкий жест.
Грехов зябко передернул плечами и усилил обогрев костюма, хотя холодно ему не было — чисто психологический эффект. Дождь начался сразу, частый и мелкий, и он закрыл фонарь кабины, пристроился возле пульта управления и задремал.
Разбудил его писк вызова, и, еще не открыв глаза, он коснулся кольца приемника на запястье.
— Габриэль, к вам посетитель. Ваши координаты?
— Западный сектор леса Грусти, — сказал он в микрофон. — Даю пеленг. А кому я понадобился?
Но дежурный уже отключился, и Грехову оставалось только гадать, что за посетитель потревожил его отдых. Может быть, ему наконец разрешат покинуть санаторий? Ведь чувствует он себя превосходно, если не считать постоянной хандры при мысли о работе, о ребятах… о Полине. После катастрофы на Самнии, спутнике Чары, когда он пролежал мертвым три часа в радиоактивном склепе — бывшем спасательном модуле, врачи на Чаре около года боролись за его жизнь, а Полина… она даже не знала, что он на Чаре. Впрочем, она вообще не знала, что Грехов остался в живых. Да почти никто в отряде не знал, потому что чариане по какой-то причине не сочли нужным сообщить о нем на Землю. Наверное, сомневались в том, что он выживет, но он выжил и чувствует себя прекрасно. Если не считать… Да, о Полине он думал постоянно. И боялся послать ей сообщение. Сам не зная почему, но боялся. Грехов все ждал, что она узнает сама. Может быть, кто-то все же сообщил ей? Диего Вирт, например… или Сташевский. Они-то знают, что он здесь. Но если это Полина…
Грехов даже привстал с сиденья, всматриваясь в серую пелену дождя. Потом рассердился на себя и сел. После своей временной смерти… каково звучит, а?! — после смерти!.. Что ж, он мог сказать так с полным правом. После смерти он стал более впечатлительным, возбудимым, и, откровенно говоря, ему это открытие не нравилось.
В девятом часу утра рядом с его аппаратом опустился наконец чей-то оранжевый галион. Громоздкая фигура выбралась из него, и Грехов вздохнул одновременно радостно и огорченно — сердце ждало другого посетителя. Это был Сташевский, начальник второго отдела Управления аварийно-спасательной службы, его друг и непосредственный руководитель.
— Здравствуй, отшельник, — проворчал он, забираясь в кабину. — Что не весел? Не рад? Не здоров?
— И рад, и здоров. — Грехов с удовольствием рассматривал коричневое от загара лицо друга. — Настроение паршивое. Чариане не выпускают из санатория, понавешали на меня кучу датчиков…
Грехов умолк и привычно оглядел небосвод и стену леса на склонах холма. Что-то изменилось там, ничего угрожающего, конечно, но обостренное чувство опасности не раз спасало ему если не жизнь, то целость шкуры, и пренебрегать интуицией он не имел права. И не хотел пренебрегать.
— Желтый туман, — пояснил Сташевский, наблюдая за ним.
— Ну, естественно, — с облегчением сказал он, — желтый туман. А ты здорово разбираешься в особенностях чарианской атмосферы.
Сташевский засмеялся.
— Просто я узнал это от диспетчера медцентра. К тому же по всей территории заповедника лечебные туманы выпускаются регулярно два раза в сутки. Пора бы знать.
— Ты и это узнал от диспетчера?
— Нет. — Сташевский помрачнел. — Когда-то я тоже отдыхал здесь… после болезни. Дело прошлое… Так ты здоров, говоришь?
— Вполне.
— Ну и отлично! Сегодня с тебя снимут ненавистные датчики, и ты свободен. Честно говоря, я не верил в твое… в общем, ты понял. Они волшебники — чариане, особенно старший врач! Не хмурься, эта женщина спасла тебе не только жизнь, но и здоровье. К тому же, говорят, она отдавала тебе времени даже больше, чем следовало.
— Возможно, — нехотя согласился Грехов. — Как это свежо и оригинально — любовь землянина и инопланетянки… Хотя какие чариане инопланетяне — первопоселенцы.
Сарказм в его голосе заставил Сташевского нахмуриться, но Грехов положил руку ему на плечо и, отвернувшись, пробормотал:
— Ты же знаешь, Святослав, ты все отлично знаешь…
— Что я знаю? — хмуро ответил Сташевский вопросом на вопрос. — Ничего я не знаю. Полина извелась вся, прозрачная стала… Ведь ты ей не сообщал, что желаешь видеть, а она ждала… Поехали.
— Не сообщал, — с трудом сказал Грехов. — Таких сообщений не ждут, летят сразу, если знают куда… А если она знает и не… Куда поехали?
— К кораблю.
— Так сразу?
— А тебе что, парадной формы не хватает? Э-э, дружище, видимо, не совсем ты еще здоров: растерялся, побледнел… Может, останешься еще на пару недель?
— Ладно смеяться. — Грехов включил двигатель, и они взмыли в воздух. — Куда лететь-то? Надо же предупредить в медцентре, датчики снять.
— Это минутное дело, а на корабле тебя осмотрят медики УАСС как живой экспонат. Не возражаешь?
Грехов не возражал.
— Но я еще не все сказал, — прищурился Сташевский. — Я тоже думаю, как и чарианка твоя, что ты здоров. Поэтому скажу сразу — вылетаем мы в район туманности Черная Роза, звезда Тина, планета Тартар. По каналам управления объявлена тревога: планета смертельно опасна для человека, необходимо наше вмешательство. Код тревоги — жизнь людей! И учти — там будет очень несладко!
«А где бывает сладко? — подумал Грехов. — Там, куда посылают нас, всегда горько и трудно. И опасно. К чему он это все говорит? Сомневается в ответе? Ждет, что откажусь? Глупо».
— Я выбрал тебя, — продолжал Сташевский, — потому что… в общем, потому что знаю. Правда, посмотрев на тебя, нас могут неправильно понять. В научном центре же не знают, что тебе уже двадцать девять, а не пятнадцать лет, на которые ты выглядишь.
— Старо, Святослав. Ты можешь сказать толком, что нам предстоит?
Сташевский пожал плечами.
— Обычный спасательный рейд… ну, не совсем обычный, конечно. Потерпи, на базе все узнаешь. Давай-ка побыстрей…
Дождь перестал, стало заметно светлее, и над лесом, над сплошным морем желтого тумана блеснул в дымке шпиль лечебного центра.

В районе тэты Лиры, на промежуточной станции, корабль принял на борт группу спасателей, возглавлял которую, к великой радости Грехова, Диего Вирт. Они проговорили все три часа подготовки и полета спейсера к Тартару, поэтому, когда Сташевский зашел в каюту и осведомился, знаком ли Грехов с информантом по Тине и ее единственной планете, тот только виновато опустил голову.
— Та-ак, — протянул Сташевский, взглянул на часы и ледяным тоном напомнил ему точное значение слова «дисциплина». Уходя, он забрал с собой подмигивающего Диего, а Грехов пристроил кристалл информанта в свой инфор и стал торопливо «перелистывать» записи, надеясь за полчаса до финиша разобраться в материалах хотя бы в общих чертах.
Тартар был открыт случайно в сто семьдесят четвертом году, то есть год назад, печально известной экспедицией к ядру Галактики, ее головным кораблем «Спир» с командиром Ярославом Грантом… Грехов перестал воспринимать текст, прослушал несколько фраз, не поняв их смысла, и тут только вспомнил, откуда ему знакомо имя командира — Грант. Чарианский санаторий… мокрый от дождя лес… две фигуры, неторопливо бредущие по густой траве. Седой мужчина и хрупкая женщина… Вот кто, оказывается, открыл Тартар — Ярослав Грант! Судьба мимоходом свела их и развела, а сейчас Грехову предстоит спасательный рейд на открытой Грантом планете. Опасной планете…
Какое-то время он сидел, бездумно включая и выключая инфор, потом вздохнул и стал слушать дальше. Из скороговорки читающего автомата он понял, что экипаж корабля почти весь погиб (вот она, травма Гранта), спасая людей со звездолета «Могиканин», неведомо как оказавшегося на планете. Они спасли двоих, но погибли сами… «Что ж, я понимаю тебя, Грант, это тяжело. Но ты обвинил себя в их гибели, и в этом я с тобой не согласен. Ты был командиром, а когда в тебе заговорил просто человек, ты забыл, что командир, что боль свою он обязан прятать в себе. Впрочем, не знаю, выдержал бы я…»
Грехов вдруг понял, что не слушает запись, и разозлился. Торопливо прокрутив запись назад, пустил ее снова.
— …Атмосфера: водород — семьдесят три процента, гелий — пятнадцать, азот, неон, аргон… (наверное, уже данные по планете). Породы материка… (это потом). Океаны… (это потом). Так, вот оно, главное… Образования предположительно искусственного типа, названные Городами. Активная жизнь в насыщенной радиацией атмосфере. Гипотеза универсалиста Сергиенко: негуманоидная цивилизация. Гипотеза универсалиста Гилковского: сообщество гнотобионтов — организмов или колоний организмов, живущих в полностью известных и контролируемых условиях…
Дальше прослушать запись Грехову не удалось. Корабль вышел на силовую подушку стартодрома исследовательской Станции, и по отсекам разнесся певучий сигнал отбоя готовности. Пока деловитые гномики — роботы технической службы — проверяли корпус корабля и двигатели на остаточную деформационную неустойчивость, он рассматривал планету в перископ, без электронной оптики. С высоты Станции она казалась пушистым палевым эллипсоидом с крыльями жемчужного сияния — там, где невидимое сейчас светило пронзало атмосферу. Станция как раз проходила над ночной стороной Тартара. «Мрачноватое название для планеты», — подумал Грехов мимолетно.
— Экипажу на выход, — произнес динамик звонким голосом, и он поспешил из каюты.
В широких светлых коридорах Станции народу было гораздо меньше, чем он ожидал. Иногда встречались научные сотрудники высших рангов — цвет науки Земли, в одинаковых светло-голубых с зелеными змейками костюмах. Грехов с особым любопытством провожал глазами специалистов физики пространств, так как сам несколько лет назад носил их эмблему: алый диск, перечеркнутый золотой стрелой. Но все лица были незнакомыми, и легкая грусть закралась в сердце: прошлое напоминало о себе горечью утрат…
Заглядевшись на группу техников, волокущих по коридору громоздкий ящик (нет грузовых автоматов, что ли?), Грехов ткнулся в спину остановившегося Вирта и быстро шагнул в сторону. Перед ними стоял начальник сектора УАСС Кротас и внимательно разглядывал их светлыми глазами. Рядом с ним, кривя худое нервное лицо, стоял незнакомый Грехову человек в сером однотонном костюме без всяких эмблем и значков. Он был седой, маленький, тонкий, от кривой полуулыбки по лицу бежали морщины, и никак нельзя было в точности определить его возраст.
— Грехов? Рад видеть вас… э-э… живым и здоровым.
— Извините, — пробормотал спасатель. — Спасибо, здравствуйте…
Седой наклонил голову, и Грехов прочел усмешку в его необычно черных глазах. Выручил Грехова Сташевский. Он подошел к ним откуда-то сбоку, несколько мгновений смотрел на седого с какой-то неопределенной миной на лице, потом протянул руку и отрывисто бросил:
— Наш проводник? Я — Сташевский, Святослав.
— Молчанов, Эвальд, — неожиданным рокочущим басом ответил седой, и стоявший рядом Кротас с непонятным облегчением вздохнул.
— Пойдемте. В шесть ноль-ноль заседание Технического совета. Надеюсь, вы не голодны?
— Нет, — коротко ответил Сташевский.
Их молчаливую группу провожали глазами — все знали, что прибыли спасатели, — а Грехов, машинально отвечая на приветствия, пытался вспомнить, где ему уже встречалась эта фамилия — Молчанов.
Они подошли к командному пункту Станции — полусферическому помещению с рядами пультов и туманными стенами выключенных виомов. В зале стоял легкий перекатывающийся говор трех десятков человек. Грехов, оглядевшись, заметил здесь Джаваира, руководителя второго сектора, Шелгунова — начальника отдела безопасности — и еще нескольких специалистов, которых он знал по работе. Почти все руководство управления…
— Сейчас начнем, — тихо сказал Кротас, словно почувствовав волнение Грехова.
— Что же здесь произошло? — так же тихо спросил тот.
— Отряд ученых и коммуникаторов ушел на поверхность Тартара и не вернулся… — ответил начальник сектора и не договорил.
В зал вошел высокий огненно-рыжий мужчина с огромным носом. Грехов с любопытством принялся его разглядывать. Он ни разу не видел заместителя председателя Высшего координационного совета Земли в лицо, только слышал о нем, но ошибиться было просто невозможно. Левада коротко поздоровался со всеми и прошел к пультам.
Грехов притронулся пальцами к плечу Сташевского — какое-то инстинктивное движение, ей-богу, — и приготовился слушать.

Десантный модуль медленно отделился от ажурного тела Станции и серебристой каплей стал падать в бездну. Синий диск Тартара казался отверстием в черной толще, а модуль — воздушным шариком, поднимающимся из-под земли к небу.
Пока их маленький кораблик вели по энерголучу со Станции, Сташевский был спокоен: со стороны их никто не увидит и не запеленгует. Но в атмосфере они могли полагаться только на опыт и умение пилота, и Сташевский невольно посматривал на Диего Вирта, сидевшего у пульта с небрежной грацией профессионала.
В тесной рубке модуля расположились всего четыре человека: сам Сташевский, Диего Вирт, вполне оправдывающий свою фамилию Молчанов и Грехов, с интересом наблюдавший за ходом спуска. То, что их экспедиция — спасательный рейд, его волновало мало. То есть волновало, конечно, но за три года работы в УАСС он уже успел привыкнуть к постоянному риску и вечному ожиданию поединков с неизвестными или известными силами природы. Поэтому настоящая экспедиция была для него обычной формой работы. Его работы…
Грехов теперь знал, что со времени открытия Тартара прошло больше года, но по-настоящему изучить чужой мир за столь короткий срок люди не смогли: не многое увидишь с тысячекилометровых орбит, а автоматы, кроме измерений основных физических параметров планеты, ничего больше не умели. Для осмысления жизни Тартара нужны были длительные наблюдения, наблюдения прямые и без посредников. Правда, попытки эти пока в основном кончались спасательными операциями подобно этой. Разве что меньшего масштаба.
Шесть суток назад, когда Грехов еще бродил по лесу Грусти на Чаре, группа ученых и коммуникаторов в количестве сорока шести человек ушла на ТФ-звездолете к одному из Городов, наиболее загадочных объектов Тартара. И вот уже шесть суток подряд из района посадки доносится резкий голос автомата: «Внимание! Выбрасываю…» — молчание, скрежет — и так без конца. Шесть суток подряд люди на Станции пытались с помощью зондов и телероботов разглядеть, что случилось с кораблем, безуспешно пробовали установить с ним связь. Издали колонна корабля казалась неповрежденной и стояла очень прочно. Однако так и не появились возле него передвижные лаборатории, с помощью которых предполагалось вести исследования. Корабль не открывал люков, превратившись в подобие тех скал, у которых он так неудачно финишировал. Единственным движением в том месте было мелькание паутин, стаями круживших вокруг земного корабля. Напрасно вслушивались в мутный океан атмосферы телезонды и чуткие приборы: в районе посадки царила странная тишина.
В других районах единственного материка Тартара все было по-другому: проносились над равнинами и отрогами гор любопытники — так почему-то обозвали исследователи летающие скалы; неторопливо плыли по своим загадочным делам паутины; в горах появлялось и долго не исчезало багровое свечение; время от времени в некоторых местах резко и непонятно менялся рельеф…
Да, с высоты все это очень походило на активную цивилизационную деятельность, построенную по своим, неизвестным людям, законам.
— Обидно, что мы натыкаемся на столь красноречивое равнодушие, — не заметив, что заговорил вслух, произнес Грехов.
— Что? — спросил Сташевский, покосившись в его сторону.
— Ничего, — пробормотал Грехов, чувствуя на себе изучающий взгляд Молчанова.
— Внимание! — передал по оперативному виому инженер связи Станции. — Дальность на пределе. Дальше пойдете своим ходом.
— Готов, — коротко бросил Диего Вирт, держа руку над регулятором управления. Шлем мыслеуправления он уже надел.
— Желаю успеха, — сухо сказал из виома Кротас. — Пока еще не поздно, задавайте вопросы.
— Поздно, — без улыбки ответил Сташевский.
— Старт! — энергично произнес далекий дежурный. — Выключаем поле.
Сташевский кивнул, и Диего включил собственное защитное поле корабля.
Тяжесть хлынула в тела людей, не тяжесть ускорения, а какая-то странная тяжесть, замедляющая движения и мысли. Диск планеты придвинулся, кренясь, налился фиолетовой полутьмой и закрыл панорамный виом с трех сторон. Мелькнули и пропали светлые пятна, чередуясь с черными провалами, стремительные струи пронеслись рядом, потом модуль вонзился во что-то серо-голубое, и люди словно ослепли.
Диего выбросил энергичное слово, навис над пультом, и виомы прозрели. Твердое, испятнанное белым, летело на людей фиолетовое поле, закружилось каруселью. Мелькнул в стороне и пропал какой-то знакомый силуэт, и звонким ударом оборвалось вдруг движение. Наступила тишина и неподвижность.
— Дьявол! — сказал Сташевский почти восхищенно. — Я думал — конец!
— Вот именно… — пробурчал Молчанов, растирая виски.
— Мастер. — Грехов похлопал Диего по плечу. — Не промазали?
— Думаю, максимум — на полтора-два километра. — Диего снял шлем и погладил бритый череп.
В целях безопасности — относительной, конечно, — они «приземлились» за сто сорок километров от места посадки замолчавшего звездолета, по другую сторону Кинжального хребта.
— Посмотрите-ка.
Грехов проследил направление взгляда Вирта и прямо под лиловым яйцом тусклого светила заметил неподвижно парящую гигантскую паутину. Она была огромна — дальний край ее терялся в желтой дымке неба — и висела совершенно спокойно, словно была невесома. Узор ее с настоящей паутиной имел весьма отдаленное сходство, но, подумав, Грехов решил, что тот, кто назвал эту штуковину «паутиной», был недалек от истины. Интересно, каковы же тогда пауки?..
— Сторож, — с непонятным выражением сказал Молчанов.

ПОХОД

Было уже далеко за полночь, когда горизонт впереди вдруг осветился серией сине-зеленых вспышек чудовищной яркости.
— Стоп! — мгновенно отреагировал Сташевский.
Руки автоматически утопили штурвал в выемку пульта, и танк резко остановился, вздохнув гасителем инерции, как уставший бронированный ящер. Еще одна серия очертила горизонт, высветив пронзительной синевой мельчайшие детали ландшафта и лица людей. Вспышки мелькнули совершенно беззвучно, и после них наступила темень, еще более усугубившая предрассветный мрак.
— Юго-юго-запад, — определил Молчанов, — километров восемьдесят, за хребтом. Что за вспышки?
Грехов бросил взгляд на приборную панель.
— Эмиссионные, типа электрических разрядов.
После слепящего зарева вспышек глаза не замечали ни пульта, ни панели, и казалось, фосфоресцирующие эллипсы и квадраты индикаторов висят в воздухе, ни на что не опираясь.
— Хоть глаз выколи! — проворчал недовольный Сташевский.
Он сидел слева, в кресле биомеханика, и Грехов, глаза которого адаптировались быстро, видел его широкий силуэт. В коричневеющей тьме постепенно проступали смутные контуры кресел, аппаратов и людей. Весь купол кабины представлял собой панорамный виом, поэтому от кажущейся беззащитности машины иногда становилось неуютно.
Сзади послышался зевок проснувшегося Вирта.
— По какому случаю остановка? Приехали?
— Тихо! — грозным шепотом сказал Сташевский.
Грехов обратился в слух и где-то на грани восприятия услышал далекое, едва угадываемое тиканье огромного механизма. Будто порыв ветра донес сюда в неправдоподобной тишине тартарской ночи медленные равномерные удары: банн!.. банн!.. банн!..
— Колокол, — шепнул Молчанов. Грехов хотел ему возразить, потому что звуки больше всего походили на удары в гонг, но было в них что-то и от колокольного звона — бархатный бронзовый тембр. А может быть, сыграло воображение, всегда дорисовывающее то, что человек желает увидеть или услышать…
Они настолько увлеклись странными звуками, что прозевали появление любопытника. Он примчался скорее всего со стороны Кинжального хребта — светящийся белесый призрак, похожий на скелет гиппопотама, — но Грехов уже знал, что днем, на свету, «гость» представлял бы собой камнеподобную глыбу непередаваемо черного цвета, с неожиданной легкостью порхавшую в воздухе. Любопытниками их окрестили за явный интерес к земным аппаратам, особенно к тем, которые использовали силовые поля. Иногда, при движении низко над сушей, за ними тянулись длинные, многокилометровые хвосты медленно опадающей пыли. Грехов и сам видел со Станции несколько таких хвостов.
Любопытник завис над танком. Его свечение потеряло вдруг структурную четкость, расплылось зеленоватым облаком, окутав полусферу кабины. Внезапное головокружение заставило Грехова ухватиться за штурвал. В ушах поплыл комариный звон, стали неметь мышцы шеи и плеч. Он попытался бороться, напрягая волю, но с таким же успехом можно было пытаться вырастить на лице второй нос.
Молчанову тоже стало дурно. Он вскочил, но ноги не держали его, и он бессознательно вцепился Грехову в шею. Тот вяло мотнул отяжелевшей головой, не отрывая взгляда от светящейся кляксы. Казалось, любопытник разросся до величины горного хребта, и эта его миллионотонная тяжесть хлынула в головы людей.
Защитой ведал Сташевский. Грехов не понимал, почему он медлит, единственный, по его мнению, не потерявший способности двигаться. Наконец Сташевский опомнился и включил деформатор.
Под ударом силового поля белесый спрут отпрянул от танка и взвился в небо. Мгновение спустя волна оцепенения спала, тело стало необычайно легким, будто заполнилось гелием. Грехов повертел головой и с удивлением обнаружил Диего сидящим на полу. Рубку залил свет. Вирт заметил взгляд товарища и усмехнулся.
— Я, наверное, рогатый, как корова. Похож? Честное слово, впечатление такое, будто у меня выросли рога.
— А что такое корова? — с любопытством спросил Молчанов, поднимая к Вирту свое вечное хмурое, узкое лицо.
— Я где-то слышал, что корова… — подмигнув, начал Диего, — это такое большое животное с четырьмя ногами по углам…
Сташевский фыркнул, а Грехов впервые увидел на лице Молчанова улыбку. Улыбка у коммуникатора была поразительная: как блеск молнии, прорубившей темные грозовые тучи. Молчанов был самым старшим из них. Он родился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, то есть в двадцатом веке. Грехов сначала не поверил этому, но потом вспомнил, что именно Молчанова спас экипаж звездолета «Спир», его и Тихонова, командира «Могиканина». Молчанов вернулся к Тартару, приобрел новую специальность — коммуникатора, а вот командир «Спира» Ярослав Грант… Грант на Чаре, в санатории… Неужели столь велико было потрясение? Или он судит этого человека слишком пристрастно?.. Но Молчанов каков! Пережить такое — и вернуться! Пожалуй, у него можно поучиться решительности и мужеству. Если только столь крепкие нервы не следствие бесчувственности или того хуже — равнодушия.
— Та-ак, — протянул Сташевский, исподлобья оглядывая их. В характере этого человека нелегко было разобраться, не зная его так, как знал Грехов. Лицо у Сташевского суровое, цвета северного камня. Холодные серо-голубые глаза, крепко сжатые, будто окаменевшие губы. Он широк в плечах, массивен и очень силен. Однажды на Самнии, во время аварии блокпоста, он ударом кулака сорвал двухсоткилограммовое крепление экрана и вырвал питающий фидер вместе с гнездом, потому что времени на откручивание уже не было. Конечно, восхищался Грехов не силой Сташевского; восхищение — одна из форм комплекса неполноценности, а он был не слабее. Ростом он был, пожалуй, ниже Молчанова, тонкий и хрупкий на вид, но весил столько же, сколько и Сташевский, — сто два килограмма. Из-за этого его еще в институте прозвали малышом-оборотнем. Виновато в этом было детство: Грехов родился в звездолете, терпящем бедствие, и целых пятнадцать лет, с момента рождения до финиша на Земле, рос в поле тяготения, в три-четыре раза более мощном, чем земное… Ну, а Сташевский… мало сказать, что он им восхищался, он его любил…
— Та-ак, — еще раз повторил Сташевский. Командир группы, он умело скрывал свои тревоги и сомнения. Грехову же, честно говоря, было невесело, тем более что вторглись они в совершенно незнакомую жизнь, впереди маячила, говоря словами Алексея Толстого, «смущенная фигура попранной неизвестности», а идти они могли только наугад, и это медленное и утомительное движение действовало на нервы больше, чем загадочное излучение любопытников.
— Наши меры защиты от любопытников, — вздохнул Сташевский, — увы, пока малоэффективны. Фактически мы беззащитны…
Он перехватил взгляд Вирта.
— Да-да, беззащитны, несмотря на антимат. Потому что может возникнуть ситуация, в которой мы просто не успеем привести его в действие.
Он был прав. Антимат — «великий разрушитель», «генератор праматерии», «инициатор громкого распада» — как только не называли это мощнейшее из средств защиты, но и антимат не гарантировал безопасности в условиях Тартара. Что можно гарантировать на планете, которая располагает огромным арсеналом поражающих факторов и ни один из них еще толком не изучен?
— Ну, не смотрите на вещи так пессимистично, — проворчал Молчанов. — Надо привыкать и к любопытникам, и к другим формам жизни Тартара. А их много, и — смею вас заверить — все они агрессивны…
— Кроме пластунов, — сказал Диего Вирт.
— О пластунах разговор особый…
— Так, — в третий раз сказал Сташевский. — Мы стоим уже семь минут, это непростительно много. Готовы?
Они были готовы.
— Поехали.
Танк слегка присел и резво побежал по светлому тоннелю, вырубленному во тьме прожекторами. Дорога становилась хуже. Сначала они ехали по плоскогорью, кое-где поросшему низким кустарником странного вида. Он удивительно напоминал Грехову модели сложных органических молекул, выполненные из металлической проволоки. Гусеницы с ходу ломали его, и он рассыпался на отдельные куски, хрупкий как стекло.
Потом подъем стал круче, и вскоре Грехов понял, что они уже где-то у отрогов Кинжального хребта, который им предстояло преодолеть. За восемь часов пребывания на планете с ними и вокруг них не произошло ничего необычного, и Грехов даже подумал, что мир Тартара довольно ординарен — скалистый, дикий, «нецивилизованный» мир. Непонятно было, почему здесь происходят катастрофы, гибнут люди и роботы, защищенные от всех сил природы, как казалось до этого, умением применять эти силы себе на пользу. «Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы, но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий». Так, кажется, говорил Козьма Прутков. «Что, если жизнь Тартара не входит в круг наших понятий?» — подумал Грехов.
Склоны гор поднимались все круче и выше, сжимая их временную, случайно найденную дорогу в каменных тисках. Стали попадаться длинные трещины и крупные обломки скал со свежими изломами. Наконец ехать дальше по прежнему пути стало невозможно: сказывалось недавнее землетрясение, танк как раз подходил к его эпицентру. Он медленно прополз еще пару сот метров и уперся в рваный вал из обломков и щебня, перегородивший дорогу. За валом вспучивалось нагромождение базальтовых плит гигантской толщины — так называемый горст, то есть приподнятый участок планетарной коры, ограниченный сбросовыми трещинами.
— Приехали, — определил Сташевский и полез из кресла — широкий, спокойный, даже немного вялый. — Собирайся, Диего.
Вдвоем с Виртом они надели скафандры и вышли из танка. На приборной панели вспыхнули зеленые огни индикаторов присутствия — заработали индивидуальные радиомаяки. В лучах прожекторов две фигуры превратились в осколки ослепительного жидкого огня — пленки скафандров отражали почти все виды радиации, в том числе и свет. Они вышли из освещенной полосы и исчезли. Голос Диего прозвучал, казалось, совсем рядом:
— На куттере до цели можно дойти за десять минут. Может, я рискну?
Ответа Сташевского они не услышали, но Молчанов усмехнулся довольно красноречиво. Теперь-то Грехов тоже многое знал о Тартаре, в том числе и то, как погибли экипаж «Спира» и люди «Могиканина». Летательные аппараты преследовались паутинами с особой настойчивостью, именно поэтому их спасательный рейд начался на тяжелом танке-лаборатории, рассчитанном на эксплуатацию в атмосферах гигантских планет-полусолнц типа Юпитера. Ну а дальнейшее уже зависело от них, от «запаса надежности человеческого элемента», так как техника Земли большего, чем они располагали, дать не могла…
Молчанов включил свой информ и принялся прослушивать записи, беспокойно поглядывая на ясную зелень индикаторов присутствия. Грехов сначала тоже прислушивался, потом перестал. На вершине горста что-то происходило. Словно там во мраке зашевелился неведомый зверь и приготовился к прыжку.
— Диего! — на всякий случай позвал Грехов. — Святослав!
Динамики молчали. Индикаторы налились желтизной — признак кратковременных перерывов связи.
— Что случилось? — тревожно спросил Молчанов, но тут и сам заметил неладное. «Зверь» продолжал ворочаться, темнота в том месте отступила, поредела, и в этом светлом пятне засверкали яркие звездочки, которые собирались в большой шар, напоминающий шаровую молнию.
— Гравистрелок! — закричал Молчанов и прыгнул к вогнутому зеркалу наводки антимата.
Он не успел на секунду, может быть, на полсекунды. На скалах зашипело, и Грехов кубарем покатился к противоположной стене кабины: по танку, вернее, по его защитному полю словно ударили гигантским молотком, и он отпрыгнул назад, загудел, завибрировал на амортизаторах. Грехов еще только поднимался, цепляясь за стенку, как ударило второй раз. Он очень «удачно» ткнулся носом во что-то твердое и на некоторое время потерял способность соображать.
Молчанов все же дотянулся до пускателя антимата. Грехов понял это по тому, что у него сначала заныли зубы, а потом внешние динамики донесли скрежещущий вопль потревоженной атмосферы. Пока он протирал заслезившиеся глаза, все было кончено. Верещал счетчик радиации, половину горста как языком слизнуло, а у его основания корчилась помятая, но уцелевшая (!) паутина, потерявшая весь свой режущий блеск.
— Удачное начало, — легкомысленно произнес Грехов, вытирая с разбитых губ кровь.
Молчанов сдавленно пробормотал что-то и, свирепо помассировав горло, указал в сторону. Грехов увидел далекие светляки фонарей, выписывающие при движении замысловатые траектории. Это возвращались ничего не подозревавшие разведчики. Неужели они не слышали вопля излучателя?! Вирт что-то тихо говорил, Сташевский молчал. Они медленно спустились по склону застывшей лавовой волны, разрезая мрак шпагами света, вышли на освещенное пространство, и тут Сташевский заметил исчезновение вершины горста, метавшуюся «в агонии» паутину, да и дым еще не рассеялся полностью, и радиация не спала. Он замер на миг, потом толкнул Диего, и они бросились к машине, сразу поняв, в чем дело.
В кабине Сташевский окинул рассеянным взглядом растерзанную физиономию Грехова и, будто ничего не произошло, сел в кресло. Вошел невозмутимый Диего Вирт, прищурился на «раненого» и, сказав: «Герой», — сел рядом с командиром.
— Гравистрелок, — произнес вдруг Молчанов таким извиняющимся тоном, что Грехов вытаращил глаза. — Простите меня, Святослав! Я обязан был предупредить, простите.
На него было жалко смотреть, и Грехов почувствовал к нему если не расположение, то, во всяком случае, уважение. Наверное, это действительно мужественный человек.
— А-а… — Сташевский безмятежно махнул рукой. — Сам виноват — обязан был помнить.
Он повернулся к аппаратуре связи и вызвал Станцию.
Долгое время, пока ориентаст прощупывал небо, виом связи лишь мерцал тусклой голубизной, потрескивали динамики приемного устройства да пощелкивал автомат помех, пробуя разные частоты. Наконец виом мигнул, разгорелся, и в нем постепенно проявилось такое знакомое Грехову усталое лицо с чуть вздернутым носиком и умоляющими глазами. Он замер.
«Полина! Полина… Любовь моя и жизнь моя… и боль моя… Я сильный человек и ко многому привык в этом щедром на сюрпризы мире, но я слабею, если тень отчуждения — иногда кажущегося — появляется в твоих глазах, былая уверенность покидает меня, как кровь израненное тело… Человек жив человеком, и пусть кто-нибудь докажет мне обратное. Я жив Сташевским, жив Виртом, всеми друзьями своими, но больше всего я жив тобой… Мы так и не поговорили на Станции, хотя Диего сделал все, чтобы мы встретились. Это, конечно же, он постарался, чтобы ты оказалась здесь, у Тартара. Не без ведома Сташевского, конечно. Хитрые и добрые друзья мои, вам не понять, наверное, что для Полины я только что воскрес. А до этого был год одиночества, год моей смерти, мнимой — для меня, настоящей — для нее…»
Диего покосился на окаменевшего Грехова и сказал:
— Привет связистам. Что нового, Полиночка?
Губы Полины зашевелились, но звука не было. Виом подернулся рябью помех, очистился, и вместо женского в него вплыло лицо Кротаса, с неправильными мелкими чертами, не слишком приветливое, с острым взглядом льдистых глаз.
— Новообразование, — сказал Сташевский в нос. — Через эпицентр нам не пройти, дайте кратчайший путь.
— Настолько нехорошо? — прохрипел динамик сквозь вой сопроводительной помехи.
— Не пройти даже с генератором поля, я смотрел. Укажите-ка поточнее, где мы застряли.
— Минуту… — Кротас скосил глаза в сторону и стал похож на камбалу с носом. — Вы сейчас… на северном склоне хребта, рядом с перевалом Серого Призрака. До корабля от вас всего восемьдесят два километра по прямой… Но если по этому перевалу не пройти, то кратчайший путь — через другой перевал.
— Другой — это Извилистый?
— Да.
— Благодарю… — задумался Сташевский. — До Извилистого около ста километров? Многовато… Ну, а если через Торо-Оро?
— Ты же знаешь, там стоит…
— Город, знаю. Зато мы сэкономим чуть ли не полсуток. Это не так уж плохо, как ты думаешь?
За экраном заговорили сразу несколько человек. Кротас, отвечая, покачал головой и сморщился. Говорить и убеждать ему было трудно, он прекрасно понимал Сташевского, риск был велик. Но и Сташевскому принимать решение было нелегко, Грехов слишком хорошо его знал, чтобы не видеть этого.
— А нового ничего? — спросил Молчанов.
Кротас посмотрел на него одним глазом из виома, качнул головой. Начальник сектора находился в худшем положении, чем они, — он мог только ждать.
— Придется идти через Город, — сказал Сташевский, подводя итог своим размышлениям, и добавил, как бы извиняясь: — Скоро утро, и, может быть, пробиться через помехи мы не сможем, так вы уж не слишком беспокойтесь… Сверху танк вам виден, вот и наблюдайте.
Кротас кивал при каждом слове, и лицо у него было какое-то несчастное, хорошо было видно, что он плохо отдыхал и едва ли ел, и Грехов подумал, что зря Сташевский упомянул о беспокойстве. Беспокойство — фундамент ожидания, а для людей на Станции оно стало основой существования. До тех пор, пока они не дойдут до корабля и не узнают, почему он молчит.
В виом втиснулись знаменитый нос Левады и рыжая его шевелюра.
— Мы тут подготовили еще два «панциря» с танками. Экипажи готовы стартовать по первому вашему сигналу…
— Не надо, — сказал Сташевский грубовато, а Молчанов красноречиво отвернулся. Ни у кого не было гарантий, что и эти десантные корабли не замолчат при посадке, как звездолет. К тому же в случае непредвиденных осложнений они могли и не успеть.
По виому заструились белые зигзаги и раскололи изображение.
— Что там еще? — недовольно обернулся Сташевский.
— Любопытники, — лаконично отозвался Диего Вирт, тыча пальцем в небо.
Грехов тоже заметил их. Один напоминал своим свечением медузу, двое других — немыслимые комбинации светящихся жил.
Сташевский выключил аппаратуру связи и покосился на пульт антимата. Связи все равно не будет, пока рядом барражируют эти фосфоресцирующие булыжники. Их излучение создает помехи в любом диапазоне волн, в этом спасатели убедились еще при посадке.
Любопытники не нападали. Покружились на значительной высоте, эскортируемые неизменно сопровождающей их паутиной, и скоро ушли, растворившись в зеленоватом мерцании беззвездного неба.
— А я ни разу не был в Городе, — сказал вдруг с некоторым удивлением Молчанов. Хотел еще что-то сказать, но посмотрел на Сташевского и передумал.
«Неужели он действительно не был в Городе? — подумал Грехов с недоверием. — Вот так проводник… старожил… Или он сказал это специально для нас, чтобы успокоить, приободрить?» Грехову, естественно, тоже не приходилось бывать в Городе, но наслушался он о нем предостаточно.
Сташевский махнул рукой, Грехов увеличил обороты моторов, и танк полез на крутой желто-коричневый бок каменного кряжа.

СКВОЗЬ

Он выключил акустические приемники, и приглушенное бормотание двигателя умолкло, стало тихо. Только в кабине изредка кто-нибудь шелестел одеждой да поскрипывали ремни кресел.
Дороги как таковой не было. Танк шел по кромке свежего разлома, потом ухнул куда-то в ущелье и минут двадцать шлепал гусеницами по мелкой речке со светящейся изумрудной жидкостью.
Затем пошла сравнительно ровная поверхность — столообразное плато, в середине которого машина с ходу влетела в облако сизого дыма. В этом дыму не помогало даже локаторное зрение — очередное чудо природы! — и Грехов руководствовался только стрелкой ориентаста, чтобы машина шла точно по прямой. Такие дымные подушки они уже проезжали, размеры их не превышали нескольких километров. Означали они спуски в мелкие, но широкие воронки, ровные до удивления. Объяснить их назначение не мог и единственный «старожил» Тартара — Молчанов.
При выезде из дыма танк тряхнуло. Грехов поднял глаза и увидел над собой гигантскую белую сеть, медленно уплывающую в дым. И тотчас же громко зашелестели динамики приемника, люди ощутили странное давление на мозг, внутри их заговорили, зашептали сотни голосов, разобрать которые они так и не смогли. Колышущийся край паутины еще некоторое время светился сквозь дым, потом растворился в сизой пелене. Умолк и шепот.
Обеспокоенный, Грехов придержал штурвал рукой и оглянулся. Диего Вирт спал. Молчанов позевывал, деликатно прикрываясь ладошкой. Минуту спустя задремал и он. В кабине царил уютный полумрак, создаваемый рассеянным отсветом прожекторов.
«Странно, никто не слышал?.. Или у меня слуховые галлюцинации?..»
— Отдохни, — посоветовал Сташевский, внимательно посмотрев на водителя. — Дорога здесь одна — на северо-восток. Надо будет — разбужу.
«Он тоже не слышал?» — Расстроенный Грехов уступил место командиру и откинул соседнее кресло. Спать захотелось непреодолимо, и уснул он почти мгновенно, забыв о своих галлюцинациях. Приснилось ему, что стоит он с Полиной в каком-то жутком черном ущелье, отделенный от нее невидимой, но прочной стеной. Полина отдаляется, лицо ее тревожно, но она упрямо молчит, а он рвется в стену, тоже молча… Полина становится все меньше, исчезает во мгле… Потом был сумасшедший бег по гулкому металлическому настилу, впереди мелькало белое пятнышко, и нужно было его не упустить из виду… И снова ущелье, а в нем глубокая черная река, вода бурлит и шипит у стен, он плывет из последних сил, сопротивляясь, но его несет с головокружительной быстротой к пропасти. Почему-то он знает — впереди пропасть, но ничего не может изменить…
Сделав усилие, он проснулся.
Танк стоял. В кабине все спали, кроме Сташевского. Прожекторы были выключены, тем не менее какой-то сероватый отсвет лежал на пульте и футлярах приборов. Танк застыл носом вниз на покатой вершине гладкого вала, уходившего в иззубренную пиками скальной гряды темноту. Впереди шел еще один вал, тускло отсвечивающий золотом. Вал был сложен из трех слоев лавы и казался отвесным. Сташевский выключил освещение кабины, и тогда над этим складчатым валом встало серебристое облако вкрадчивого рассеянного сияния…
— Город? — шепотом спросил Грехов.
Сташевский оглянулся, привычным жестом пригладил жесткий ежик волос и уступил кресло водителю. Тепло его рук согрело полукольцо штурвала, и Грехов почувствовал себя уверенней.
Танк нырнул в выбоину, перевалил бугор и устремился вверх по базальтовому вздутию. Подъем тянулся долго, почти равномерный и не слишком крутой, как показалось вначале. Еще не добравшись до вершины вала, они увидели отдельные «строения» Города. Машина въехала на широкую рыхлую полосу, окаймляющую Город по периметру, и замерла.
За полосой шел прозрачно-стеклянный лес… нет, не лес — стена льда, рассеченная частыми трещинами и широкими проходами; стена бугристого, сочащегося тяжелым, серо-серебристым свечением льда. Наиболее сильное свечение шло от подножия стены, выше оно постепенно слабело, и верх стены уже еле светился, словно подернутый сизо-черным пеплом. Проходы в стене, похожие на ущелья, были не уже улиц земных городов и казались покрытыми влажной, посверкивающей чернотой. Издали их можно было принять за бездонные каналы с черной стоячей водой.
Гулкая, настороженная тишина царила в этом странном Городе.
Грехов невольно замер, поглощенный созерцанием дива… Из задумчивости его вывел Молчанов, протиснувшийся между креслом и пультом походного вычислителя.
— Ну что, поехали? — сказал Сташевский.
Танк пересек открытое пространство и оказался у голубоватой стены Города. Тотчас же несколько паутин нырнули к ним с неба, словно возникли из пустоты.
Сначала у Грехова появилось странное и противное ощущение, будто на руках у него по пяти мизинцев. Потом он почувствовал взгляд. В спину или скорее со всех сторон на него глядел некто, обладающий миллионом невидимых глаз; некто, владеющий безмерной мощью; наконец, некто до жути чужой, чье равнодушие, грозное и выразительное, затопило все пространство вокруг… И еще он почувствовал, что их присутствие здесь не нужно и нежелательно этому невидимому хозяину Города.
— Застегните ремни, — решительно сказал Грехов.
На корме и на носу танка выдвинулись ажурные башенки эффекторов. На миг весь купол башенного экрана заволокло радужной пленкой. И вот уже пятисоттонная машина едва касается гусеницами почвы — основной вес машины приняла на себя поддерживающая силовая подушка. Штурвал послушно ушел в паз, «Мастифф» мягко нарастил скорость и вошел в Город.
На первом повороте по непонятной причине вышел из строя автомат магнитных ритмов. Грехов ругнулся сквозь зубы, но танк уже несся по гладкой черноте «улицы», и реактор работал на форсажном пределе, и приходилось манипулировать эффекторами, заменяя автомат, чтобы танк имел достаточную защиту и в то же время достаточное поддерживающее поле; и жутко выл гамма-радиометр, уловивший невесть откуда взявшийся очаг радиации; и еще какие-то посторонние звуки дробились в общей звуковой каше, и все это перебивал липкий, обволакивающий взгляд Города, и поэтому временами казалось, что танк плывет в страшной невесомой тишине, а впереди разверзается адская пропасть — и тогда уж вовсе приходилось полагаться только на чутье да инстинкты…
Свечение серебристо-прозрачных фигур по бокам дороги слилось в туманную полосу, над которой узкой извилистой лентой текла лиловатая река посветлевшего небосвода…
Двадцать километров, больше трех четвертей диаметра Города, танк прошел за четырнадцать минут. Грехов уже начал считать себя героем, но тут из-за очередного поворота вывернулся вдруг одинокий любопытник, подгоняемый изогнувшейся конусом паутиной, — несветящийся, черный, похожий на летящий гроб. Сворачивать было некуда, тормозить — поздно, и Грехов успел только до предела увеличить напряжение защитного поля. Он ожидал тяжелого удара и фейерверка обломков, однако ничего подобного не произошло. При соприкосновении защитного поля с любопытником на его месте вдруг вздулось искристое желтое пятно. Танк кинуло вниз, потом вверх, и обвальный грохот взрыва догнал их уже на повороте.
— Быстрее!.. — внятно сказал сзади Молчанов. А потом Грехову показалось, что он оглох.
Паутина над ними вспыхнула ослепительным белым накалом, поле поддержки танка тут же село, переброшенное на защиту, и «Мастифф» на полной скорости ткнулся в черную массу дороги, зарылся в нее чуть ли не по лобовую броню…
Грехов ощутил себя состоящим из острых углов, мешающих друг другу. Кто-то лез в него, раздвигая углы, и они скрипели и визжали будто металлические. Это настолько поразило его, что он не особенно удивился, обнаружив у себя способность ощущать цветовую гамму. Зеленые огни пульта, например, казались шелковистыми и мягкими, а серебристое свечение Города стало рыхлым, серым и отдавало гнилью…
А потом Город вдруг зашевелился. Огромные «ледяные» фигуры его «зданий» задрожали, неуловимо медленно искажая свои очертания, и стали как бы приближаться, увеличиваться в размерах. Чей-то гулкий стук сердца отдавался в ушах канонадой, и сквозь этот бешеный гул Грехов услышал раскатистый шепот… Все исчезло, все звуки и все мысли, остался шепот, один только шепот…

Он медленно всплывал со дна океана забытья. Наконец вернулась способность слышать, видеть и осязать. Осязать себя почему-то было больно, особенно нос и левую руку. Опасаясь худшего, Грехов скосил глаза вниз. Правая рука была цела, а через ладонь левой проходил рваный неглубокий порез. Нос распух, по-видимому, в этой экспедиции все удары он принимал на себя. Грехов покачал головой и усмехнулся. Ну а остальные?
Сташевский приводил в чувство Молчанова. Диего Вирт лежал в кресле бледный, но спокойный.
— Вот и представь, что ты пролетал бы здесь на антиграве, — пробурчал Сташевский, покосившись на Диего.
Тот пожал плечами и промолчал.
— Каким же образом мы уцелели? — спросил Грехов, пока Сташевский лечил ему нос и руку — на сей раз без обычного ворчания и поучений.
Сташевский будто не расслышал вопроса. Заклеил руку, окинул купол башенного экрана быстрым взглядом и включил систему видения. Купол «растаял», и все увидели совсем светлое лиловое небо с мутными разводами облаков, гладкие вздутия базальтовых потоков, хаос теней в гигантской дуге горного хребта.
А рядом, над вертикальной стеной столбовых скал, ворочался жирный бурый дым, по которому время от времени пробегали багровые вспышки. Над этой стеной кое-где проглядывало что-то черное, видимое как сквозь неплотный серый туман, и Грехов, заметив в этом направлении группу зависших паутин, понял, что черное — Город. Оказывается, они прошли через него…
Дым над скалами вдруг взлетел вверх султанами и выпал пепловым снегопадом. До людей долетели сильный треск и шипение.
— Как мы оказались здесь? — угрюмо спросил Молчанов.
Молчание разлилось, как талая вода, — долгое, холодное и мелкое. Ждать ответа было бессмысленно, никто не знал, как они оказались за пределами Города, но они все стояли и смотрели на бурый дым, растекающийся скользкими тяжелыми струями между шпилями и сосульками скал. Потом Грехов потихоньку врубил двигатели и тронул машину с места. Сташевский, пытавшийся связаться со Станцией, с досадой махнул рукой и нахохлился в своем кресле. Наступило утро, и в атмосферу Тартара вторгалось обширное возмущающее электромагнитное поле звезды, мощность которого превышала скромные возможности станции связи их «Мастиффа». Только то обстоятельство, что за их движением следят глаза друзей, готовых прийти на помощь, и улучшало настроение. Правда, по всей видимости, у них объявились еще какие-то друзья, невидимые, но от этого предположения, наоборот, становилось тревожнее.
Танк наконец оставил позади циклопический гребень Кинжального хребта и выбрался на обширное плато Рубиновых Жил, иссеченное многочисленными трещинами. Трещины походили на борозды, нанесенные исполинскими граблями, они тянулись параллельно между собой по девять-десять трещин подряд, неглубокие и довольно правильные. Танк швыряло и раскачивало, кабине управления передавалась лишь малая доля толчков, но и от них становилось жутко. Хуже всех эти толчки переносил Молчанов, но терпел.
Порода плато отсвечивала голубым, иногда встречались целые поля искрящегося «хрусталя», при появлении которого начинал верещать счетчик радиации. Временами танк шел будто по дну огромной железной бочки — скрежет и визг камня сменялся гулким дробным грохотом. В таких местах тела людей наливались тяжестью, и Молчанов, заметив их недоумение, пояснил:
— Масконы.
Это были загадочные концентрации масс — масконы на жаргоне планетологов. Обнаруживали их по усилению гравитационного поля.
Проехали голую пустынную местность, окруженную только близким размытым горизонтом. Край неба на востоке стал чисто оранжевым и светлел теперь на глазах, раскаляясь до желтого свечения. А на западе, куда ушла ночь, все еще стояла дымная фиолетовая темень.
Голубое плато с пятнами вкраплений, с редкими скалами в виде торчащих пальцев опускалось в большую котловину, дальний край которой терялся в дымке атмосферы. Где-то там, километрах в сорока, располагались две странные по форме впадины: След Ботинка и Второй След. В первой из них располагался один из крупнейших Городов планеты, а рядом с ним — корабль с коммуникаторами, конечная цель их пути… Можно было попробовать поймать волну маяка, ту самую, с «…Внимание! Выбрасываю…», но маяк был остронаправленный, для спецвызова, а мощности его боковых лепестков излучения едва ли хватало на пробивание здешней атмосферы на сорок километров.
Сташевский чуть оживился, почесал подбородок и сказал:
— Знаете, в тот момент… когда взорвался любопытник… а вы белые и тепленькие… правда, и я на грани беспамятства держался… — Он помолчал, хмыкнул.
— Не тяни, Святослав, — укоризненно произнес Диего Вирт.
— Да… мне показалось, что сверху на нас упал серый призрак…
— Серое облако, просвечивающее по краям? — быстро спросил Молчанов.
— Да. Раньше я его, конечно, не видел, но по описаниям…
— Это он. Странно, не первый раз серые призраки… — Молчанов оборвал себя и отвернулся.
Поскольку коммуникатор продолжать не собирался, Грехов сам задал вопрос, скорее риторический, чем в действительности его интересующий:
— А что такое, вообще, Город, по мнению ученых?
— Заколдованное королевство, — предположил Диего. — Злых волшебников здесь хоть отбавляй.
— По Гилковскому, это коллективный организм, обладающий интеллектом, — заметил Молчанов. — Впрочем, так считают почти все ученые. И я в том числе, — подумав, добавил он.
— Вот тебе и королевство, — усмехнулся Сташевский. — Это называется «умерщвление прекрасной гипотезы мерзким фактом».[5]
Усмехнулся и Молчанов.
— Ну, до фактов еще далеко.
Грехов передал управление командиру, бодро осведомился об общем аппетите и пошел в отсек питания. Там соорудил четыре двухэтажных бутерброда с копченой севрюгой, горячих, только что изготовленных, с румяной коричневой корочкой, достал из холодильника тубы с виноградным и гранатовым соком и принес все это в кабину.
За время его отсутствия танк вошел в полоску «леса». Растения странных форм, то в виде огромной шапки пушистых голубых нитей, то в виде множества шаров из спутанной «шерсти» синего или фиолетового цвета, росли негусто, но благодаря размерам создавали впечатление непроходимой чащи.
Сташевский вел машину напролом, и внешние динамики доносили частый треск и хруст, словно давили стекло.
— Кристаллы кварца, — пробормотал Молчанов, глядя на «деревья». — Необычная кристаллизация, не правда ли?
— Красиво… — отозвался равнодушно Сташевский, пошевеливая штурвалом.
Через несколько минут «лес» кончился и пошла полоса рыжей, чрезвычайно рыхлой почвы. Скорость сразу упала, пришлось увеличить тяговую мощность.
Небо потускнело, стало желтым и напоминало теперь пелену размытых дождем облаков, опустившихся почти на голову. Зыбкое и пухлое светило тихонько всплывало из-за нечеткой линии горизонта, наводя своим видом меланхолию.
Сташевский включил ориентаст, автоматически направляющий антенну приемопередатчика в сторону Станции, попробовал разные режимы, но канал приема полностью перекрывался помехами, а слышат ли их на Станции, они не знали.
Танк скатился в узкую долину между грядами стометровых кристаллических останцев и нырнул в облако кисейно-желтого тумана, видимость в котором сильно ухудшилась. Вокруг предметов засияли светлые ореолы, затрудняющие ориентирование. Грехов перевел систему видения на радарное зрение.
На карте вычислителя вспыхнули координаты танка. До цели оставалось немногим более тридцати километров по прямой. Они уже спустились в странную долину, имеющую форму ботинка, нормального человеческого ботинка, только ненормальных размеров. Будто огромный, пятисоткилометрового роста детина спрыгнул на планету, оставил два следа глубиной в несколько сот метров и исчез, заранее посмеявшись над безуспешными попытками людей объяснить форму впадин от его исполинских ног. Со Станции они просматривались довольно четко, и в коридорах Грехов видел рисунки шутников, изображающие предполагаемый облик великана. Один из них сильно смахивал на Леваду, и, по его мнению, это было не очень остроумно.
— Стоп! — рявкнул вдруг Сташевский.
Грехов еще ничего не заметил, но компьютер уже включил аварийный тормоз, танк клюнул носом, а под ними внезапно загрохотало, тяжелый гул всколыхнул воздух, и в метре от гусениц раскололась земля, образовав быстро растущую трещину. За минуту под непрерывный гул и сотрясения почвы трещина превратилась в пропасть, противоположный край которой скрылся в пелене багровых испарений. В последний раз дрогнула земля, и гул оборвался. Только из пропасти доносились клокотание и шипение, будто в огромной бочке кипела и испарялась вода.
Онемевшие, они смотрели на неожиданную преграду и молчали. И продолжение не заставило себя ждать. В глубине образовавшейся бездны что-то рвануло с оглушительным треском, и мимо танка проскользнули в низкое небо огромные радужные «пузыри». Автоматически сработали фильтры, погасившие сияние «пузырей», заревели внутренние (пробило поле!) счетчики радиации, танк закачало и поволокло от пропасти.
Треск повторился. Новая серия «пузырей» пронеслась мимо, и Грехов успел заметить, что за каждым из них тенью мчится паутина. «Снова паутины, вездесущие паутины, почему-то появляющиеся там, где происходят события! Или события происходят там, где они появляются?..»
Грехов выдвинул из верхней башни перископ, заглянул в пропасть и увидел только яркое свечение, шедшее из неведомых глубин. Свечение было ровным и сильным, и ему показалось, что там еще полным-полно паутин.
Внезапно раздался тот же самый адский треск, из пропасти блеснуло остро и сильно, и радужные шары с бульканием рванулись ввысь. Экранчик перископа погас. В общем экране они увидели искореженный, почерневший конец его трубы, похожий на обрубленную руку.
— Дьявол! — выругался помрачневший Сташевский. — Это-то зачем?
— Может быть, это обращение к нам? — предположил осторожно Диего Вирт. — Предупреждение или предостережение…
— Нет, — невесело сказал Молчанов. — Шары — это закапсулированные каким-то мощным полем ядерные взрывы. Паутины вышвыривают их в космос.
— Зачем? — удивился Диего.
— Зачем — мы можем только догадываться. По теории того же Гилковского, шары — продукты жизнедеятельности Городов, отходы, от которых паутины освобождают планету. Вообще, это очень редкое явление, в известном смысле нам повезло…
— Еще бы, — буркнул Сташевский. — Расколись земля на три метра ближе и…
Грехов пристально наблюдал за пропастью. Оттуда все так же поднимался гул, мелко тряслась почва. На всякий случай решили отвести танк от обрыва метров на пятьдесят. Но не успел Грехов еще остановить машину, как глубоко в теле планеты раздался тяжкий грохот, над пропастью взлетел густой рой длинных алых искр, и стены только что образовавшегося ущелья стали сближаться. Сотрясение почвы было не столь велико, как раньше, и они заметили, как в миг соприкосновения стен из узкой щели вымахнул вал оранжевого огня. Затем с громким чавканьем стены сомкнулись, резкий толчок покачнул танк, и путь стал свободен.

ВИСЯЩИЙ КОРАБЛЬ

Они уже порядком отъехали от места искусственного или естественного — неизвестно — катаклизма, а светящийся шнур оранжевого тумана, плотный, как огненное желе, все еще держался над почвой. Он извивался, дышал, но не расходился, и Грехов понял, почему плато назвали плато Рубиновых Жил. Пришлось полностью переключить внимание на дорогу, чтобы не свалиться в пропасть при следующем новообразовании.
Сташевский занялся пеленгом и ухитрился-таки поймать знакомое всем «…Внимание! Выбрасываю…», явственно различимое сквозь треск и вой помех. Строить догадки можно было до бесконечности, но, по мнению Грехова, это работал неисправный автомат-передатчик, а не маяк, настраивающийся обычно на радиоблеск. Такие бомбовые автоматы сбрасывались разведывательными кораблями или в место предполагаемой посадки, или в случае аварийной ситуации.
Грехов мысленно повторил последние слова, и внезапная тревога сжала сердце. «Черт возьми! — подумал он. — Неужели никто не рассматривал этот вариант — авария на корабле коммуникаторов? Или, может быть, вообще катастрофа?! Но что может случиться с ТФ-кораблем, самым надежным и мощным земным аппаратом? Почему только это странное словосочетание терзает слух уже в течение семи суток? Действительно ли авария на корабле?!»
Очевидно, он чем-то выдал себя, потому что Сташевский вдруг внимательно присмотрелся к нему, показал пальцем на динамик, откуда все еще неслось хриплое звучание двух слов, и кивнул. Значит, и он думал о том же. За три года совместной работы они научились понимать друг друга без слов.
В какой-то момент, не запомнившийся своей заурядностью, Грехов отметил про себя появление на горизонте размытой черной горы, подумав при этом, что не пришлось бы ее объезжать. Потом смутное беспокойство заставило его присмотреться к горе повнимательней, и, внутренне холодея, он понял, что перед ними Город. Тот самый загадочный Город, возле которого должен где-то быть корабль. Не успел он так подумать, как Молчанов вдруг сорвался с места и издал сдавленное восклицание. Танк въехал на вершину длинного увала, и примерно в пяти-шести километрах они увидели корабль. Виден он был плохо, словно сквозь струящуюся воду, однотонно серый, похожий на толстый карандаш, поставленный на торец, и что-то уж очень длинным казался он отсюда, непропорциональным своей толщине. И тут Сташевский сказал негромко:
— Да он же висит!..
И тогда Грехов понял, в чем странность картины. Корабль действительно висел в воздухе, не опускаясь и не поднимаясь, висел совершенно спокойно, и в этом спокойствии было нечто тревожное. Может быть, они как раз стартовали, увидели их и ждут? Но зачем тратить гигаватты энергии на парение? Спокойнее и разумнее дожидаться сидя… Что же тогда? Корабль висит с тех пор, как они его увидели, — и никакой реакции. Не может же он висеть так долго без всякой видимой цели…
Они подъехали ближе, и вокруг трансгала стало заметно какое-то движение: будто прозрачное пламя мерцало и струилось вокруг него… Грехову сильно захотелось остановиться, особенно после того, как он увидел несколько крупных паутин, выгнувшихся куполом над кораблем. Еще около десятка паутин образовали нечто вроде решетчатой стены между близким Городом и кораблем. Снова паутины…
Сташевский, очевидно, тоже почувствовал тревогу. Он посмотрел на водителя как-то странно, искоса, и Грехов сначала замедлил ход, а потом вовсе остановил машину. Местность перед ними понижалась, и уклон этот шел до самого трансгала, висевшего над дном конусовидной низины на высоте около сотни метров. Чуть левее от остановившегося танка Грехов заметил грибообразный выступ черной породы, по размерам не уступающий «Мастиффу», задержал на нем взгляд — подозрительным он ему показался, — потом увидел еще несколько таких же «грибов», цепочкой уходящих в муть атмосферы.
— Ты что? — спросил Диего Вирт, поворачиваясь к нему.
Молчанов ничего не спрашивал, но и он заволновался, когда прошло несколько минут бездействия, а вокруг ничего не изменилось. «Жду еще минут пять», — решил Грехов, и в этот момент из черного «гриба» со звуком лопнувшего сосуда метнулся к парящему земному звездолету гигантский язык ярчайшего изумрудного огня: пок!
Только благодаря фильтрам они не ослепли. Факел огня за секунду вытянулся до корпуса корабля, как бы обтек его, не касаясь самого корпуса, образовал огненный кокон и тут же втянулся обратно под «гриб». Зато вспыхнул его сосед, такой же «гриб», как первый, выбросил язык огня, потом следующий, и пошло: пок! пок! пок! — по периметру вокруг корабля. Огонь был холодным, наружный термоизмеритель даже не сработал, зато при каждой вспышке искажался горизонт, искажались очертания местности и даже кабины танка, а по нервам било болезненно и сильно, словно электроразрядами. Собственно, и приборы отметили ионизацию воздуха снаружи, да такую, что не бывает даже в эпицентре мощнейшей земной грозы!
Языки зеленого огня обежали вокруг корабля и исчезли, но в глазах еще долго прыгали темные пятна.
Все произошло так быстро, что Грехов не успел среагировать и вывести машину из опасной зоны. Да и вряд ли это помогло бы. Искривлять пространство умели и люди, достаточно было включить генераторы поля или деформатор, но тогда бы сработало силовое поле, а вот так очень легко, можно сказать, даже элегантно, без ощутимого изменения масс и полей…
— Похоже, ночью мы видели именно такие вспышки, — заметил Молчанов. — Я не знаю, что это такое. Инфор танка включен?
— Конечно.
— Пробило защиту? — поинтересовался Диего Вирт.
— Не то чтобы пробило… — туманно ответил Грехов.
— Так, — произнес Сташевский. — Нерешительность — симптом неудачи, а идти к кораблю мы обязаны. Или, может быть, кто-нибудь думает иначе?
Границу, вдоль которой расположились плюющиеся огнем «грибы», они проехали без всяких эксцессов. Ионизация пошла на убыль, красные огни индикаторов побледнели.
Корабль вырастал в размерах. Без отверстий, щелей и мелких деталей — серый монолит, он был суров и молчалив, он походил на монумент, на гигантский памятник самому себе, на гору мертвого металла, застывшего невысоко над почвой… Вот какие сравнения лезли в голову Грехову.
Но корабль не мог быть мертвым, он обязан был быть живым, крик его повторялся каждые полминуты: «…Внимание! Выбрасываю…», молчание, шорохи, скрежет и снова тот же стон, повторяемый автоматом, теперь Грехов в этом не сомневался.
До корабля оставалось меньше километра, они все пытались понять, почему он виден как сквозь слой толстого стекла, как вдруг «стекло» это вспенилось и разлетелось во все стороны белыми нитями разной толщины. Нити оказались свернутыми в рулоны паутинами, которые развернулись, сделали одинаковый пируэт в воздухе, зависли над кораблем лесенкой, одна над другой, а самая первая из них, словно почуяв приближение чужаков, вдруг медленно подплыла к ним и накрыла «Мастифф» слабой ажурной тенью. И снова повторился поразительный, сопутствующий появлению паутин эффект: внутри Грехова забились, зашептали неясные голоса, он ощутил давление извне на виски, сменившееся покалыванием в затылке, а потом по всей голове. Показалось, что видит он зыбкие прозрачные контуры каких-то предметов, цветные сполохи, накладывающиеся на них, и что-то еще — огромное и неразличимое, как омут, в который упал танк. Он сделал усилие, и видение растаяло, только шепот не исчезал и щекотно покалывало кожу на затылке, что было даже приятно.
Мимо них проплыла еще одна громадная «сеть», провисшая под тяжестью уже знакомого черного «гриба». Пришлось взять в сторону, чтобы разминуться с «сетью» на приличном расстоянии. Местность заметно понижалась, танк спускался в глубокую воронку, центр которой, по расчетам Грехова, должен был находиться где-то почти под кораблем. Почва воронки была странного рыжего цвета, будто всю ее покрыла ржавчина.
Грехов собрался увеличить скорость, и в этот миг его словно вывернули наизнанку. А когда он очнулся от непонятного забытья, оказалось, что танк карабкается к звездолету кормой.
Сориентировавшись, Сташевский сделал знак рукой:
— Поворачивай обратно. Попробуем еще раз.
Грехов повернул «Мастифф», на малой скорости покатил вниз, и примерно в том же самом месте мягкая, но властная рука перевернула их с ног на голову, подержала и отпустила. Танк снова оказался повернутым кормой к кораблю. Они попробовали подойти к звездолету в другом месте, в третьем, и всюду их ожидало то же самое. Их не пускали к кораблю. Кто — неизвестно, но способ настолько прост, что не понять его было невозможно.
В последний раз повернув машину, Грехов остановил ее у огромной дыры, уходящей куда-то в недра планеты. Моторы умолкли, и стало очень тихо. Только перед глазами все еще плыло, будто они продолжали двигаться.

СЖАТАЯ ПРУЖИНА

Три часа пролетели в безуспешных попытках приблизиться к кораблю. Дошло до того, что Сташевский при молчаливом согласии Молчанова испробовал на невидимой, вывертывающей «наизнанку» стене все виды оружия танка вплоть до генератора антиматерии. Разряды лазеров и деформатора поглощались этой средой бесследно, а луч антимата, видимый по дрожащему голубоватому строению атомного распада воздуха, вызвал цепочку ярких зеленых вспышек в висящих этажеркой над кораблем паутинах. Там, вверху, поднялась тихая паника, паутины поломали строй, заколебались, но к ним присоединились свободно плавающие неподалеку собратья, и положение стабилизировалось. На тихий шепот в ушах Грехов уже не реагировал и только иногда находил в себе другие странности: то глох беспричинно, то все предметы начинали казаться ему искривленными или плоскими, иногда мутнело зрение. Одно только и спасало, и отвлекало — он был занят работой.
Перейти магическую границу «перевертывания» они так и не смогли. Радио— и телезапросы оставались без ответа, словно вязли в стометровом слое прозрачного, по меркам Тартара, воздуха. Теперь и парение земного звездолета в сотне метров от почвы не удивляло, хотя порой Грехов механически задавал себе вопрос: каким способом можно поддерживать на весу миллион тонн без ощутимых затрат энергии?..
Светило склонилось к горизонту, наступил тот вечерний час, когда лучи его скользят параллельно земле, воздух кажется заполненным алым туманом, а все предметы в нем — невесомыми. Небо потемнело, приобрело сходство с малахитовым куполом, который время от времени перечеркивали снующие в разных направлениях паутины.
Они решили ждать ночи у корабля, чтобы сообщить на Станцию о положении дел. Предпринимать что-либо без решения научного совета остерегались, ибо, как выразился Молчанов, «это чревато последствиями, в результате которых мы не сможем наблюдать собственные похороны».
Сташевский настоял, чтобы они поужинали.
— Желудок есть устройство, — объявил Диего Вирт, — предназначенное для постоянного напоминания человеку о бренности его тела.
— Существования, — уточнил Грехов.
— Тела.
— Существования.
— Ну хорошо, существования. Какое это имеет значение? Хихикайте, если больше ничего не умеете, как сказал мудрец.
— Так его, — одобрительно заметил Сташевский, собирая посуду. Грехов с Диего еще немного поупражнялись в острословии и, так как делать было совершенно нечего, начали пытать Молчанова вопросами. Отвечал коммуникатор довольно охотно, за какой-то час Грехов узнал о Тартаре немало нового, с удивлением обнаружив, что и Сташевский с таким же вниманием слушал рассказ. Молчанов говорил о первых планомерных экспедициях на поверхность планеты, о том, как многие вездеходы и летательные аппараты землян пропадали без вести и некоторые из них находили потом в космосе, за пределами атмосферы Тартара, будто вынутыми из-под пресса — так они были разбиты и изуродованы. О том, как взрывались некоторые десантные корабли, успевая, как правило, передать, что встретились с роем любопытников. О том, как люди стали осторожнее, перестали отправлять экспедиции на летающих машинах, потом и вовсе перестали выходить из кораблей, посылая одни автоматы. Но и автоматы исчезали. Планета казалась населенной настолько агрессивными обитателями, что вмешался спецотдел УАСС и вообще запретил посадки на планету. Ученые вынуждены были довольствоваться только зондами-автоматами и наблюдениями с безопасных орбит: ни паутины, ни любопытники, ни пластуны и так называемые серые призраки никогда не выходили за пределы ионосферы Тартара, за исключением тех случаев, когда паутины выбрасывали в космос энергетические шары — закапсулированные ядерные взрывы.
Но и без прямого общения людей с поверхностью планеты было открыто столько поразительных явлений, что на исследования их не хватало специалистов…
— Масконы, — кивнул Сташевский, — залежи трансуранов…
— Черные извержения, — добавил Диего.
— Всего не перечислишь, — продолжал Молчанов, просветительский порыв которого иссякал. — Много заманчивых находок, из-за которых контакт с аборигенами более чем желателен, но… вы видите ситуацию. Самый мощный из кораблей разведфлота закапсулирован кем-то или чем-то, а мы тычемся, как слепые котята… И боюсь, так и не узнаем истины. Что?
— Узнаем, — пробормотал Сташевский и включил канал связи. Ночь уже вступила в свои права. Город и паутины расцветились призрачной иллюминацией, напоминающей земные северные сияния, и лишь граненый цилиндр корабля, на треть погруженный в белое облако тумана, казался абсолютно черным. Грехова подмывало спросить Молчанова, знает ли он, где сейчас Грант, командир спасшего его звездолета? Как он к нему относится? Почему вернулся к Тартару, планете, отнявшей у него многих друзей? Как получилось, что из экипажей двух кораблей, встретившихся на планете, в живых остались только четверо? Но спросить так и не решился. В это время ориентаст нащупал Станцию, и виом связи открыл им вход на командный пункт спутника.
Надо было видеть, какой радостью озарились там озабоченные лица людей. В зале Станции были Кротас, и Левада, и Полина, и еще много неизвестных Грехову молодых людей, явно не относящихся к работникам нужной в данный момент специальности.
Виом часто перекрывался волнами помех, это мешали паутины, а один раз пролетел любопытник, тащивший за собой хвост радиоактивного газа и пыли, в результате чего прием вообще стал невозможен и пришлось переезжать на другое место, подальше от Города и паутин. После того как они сообщили на Станцию всю информацию, какой располагали, там некоторое время совещались, и наконец Кротас, более нервный, чем обычно, — у него подергивалась щека, которую он все время растирал, стесняясь, — сказал глуховатым голосом:
— Вам, наверное, придется суток на двое задержаться на поверхности. Примерно в двенадцать ночи мы постараемся посадить в ваш квадрат глубинный зонд-автомат… — Кротас выслушал подсказку и продолжал: — В него вы положите анализатор Т-поля, физики придают ему большое значение, добавите машинный инфор и кристаллы записей приборов. Ну а через двое-трое суток мы попробуем вытащить вас по каналу гравиподъемника, если ничего не случится… Минуту… с вами хочет поговорить заместитель Высшего координационного совета. — Грустный Кротас уплыл из виома, и на его месте появился Левада.
— Ну, как вы там? — спросил он сдержанно. — Паутины донимают? Мы начали монтаж гравиподъемника, лифтовая система должна быть безопаснее. Как только закончим, это максимум двое суток, пошлем к вам специалистов, поможете им разобраться с кораблем. И пожалуйста… — он с каким-то особенным вниманием ощупал их взглядом, — постарайтесь больше не вмешиваться в чужое… движение, обдумывайте каждый шаг и будьте подальше от всего этого — Городов, паутин и прочего. Вы меня поняли?
— Хорошо, — произнес Сташевский. — Тут возникла такая мысль: по каким-то причинам люди покинули корабль, а наблюдатели на Станции этого просто не заметили.
Левада отвернулся от виома, снова донеслись голоса совещающихся, но сидящим в танке была видна лишь спина члена земного правительства. Наконец он обернулся и нашел Сташевского глазами.
— Вы вольны поступать так, как требует обстановка, но в пределах разумного. Я сомневаюсь, чтобы опытные специалисты могли выйти без защитных средств, а любой аппарат наблюдатели заметили бы. Вашу машину, кстати, мы тоже видим. Так что, если связи долго не будет, помигайте прожектором, мы будем знать, что вы… э-э… что у вас все в порядке.
Виом мигнул, свернулся в белое облачко и угас.
— А теперь — спать! — коротко приказал Сташевский, выключил аппаратуру и устало поглядел на каждого. — Дежурить будем по очереди. Первым я, потом вы, Эвальд, потом Диего…
Танк отвели от корабля и от Города с таким расчетом, чтобы был виден и тот, и другой, включили максимальную защиту и впервые за двое суток пошли в отсек отдыха. Сташевский остался в кабине готовить материалы и аппаратуру к приему автоматического зонда. Впереди была целая ночь, и он не торопился.

Ночь прошла спокойно. Молчанов разбудил их поздним утром, около восьми часов, когда тусклая Тина давно вторглась в мутную атмосферу планеты на их широте. Выходит, время своего дежурства Грехов бессовестно проспал! Но и Диего хорош: не разбудил. Очень благородно с его стороны…
После завтрака Сташевский рассказал, как он ночью принял зонд по пеленгу и отправил материалы на Станцию. Паутины не мешали, хотя несколько любопытствующих экземпляров приближалось на опасное расстояние. И командир вдруг признался, что при появлении паутин он каждый раз словно слышит неразборчивую человеческую речь.
— Что бы это значило?
— И я слышу, — вырвалось у Грехова.
— Ничего особенного, — равнодушно произнес Молчанов. — Мы называем это «психологированным влиянием». Виновник его, несомненно, неизвестное излучение.
— Вот как? — сказал Сташевский с некоторым облегчением. — Действительно, ничего особенного…
— Я думал, вы знаете. Но вот то, что зонд вы встречали в одиночку…
— Ничего, — улыбнулся одними губами Святослав. — Я себя на этот случай обезопасил, взял с собой робота-охранителя.
— Зонд не сносило? — полюбопытствовал Диего Вирт.
— Сносило, но он запеленговал маяк танка и вышел по гиперболе почти над машиной. Паутины пытались в этот момент подойти ближе, я их отогнал.
Помолчали немного, заново привыкая к угрюмому пейзажу с торчащим из дымной подушки серым пальцем земного звездолета. Здесь все было по-прежнему. Стояла над кораблем лесенка из десятка паутин, еще около десятка их сплели вогнутую решетчатую стену между Городом и кораблем. Остальные висели или плавали без дела, словно наблюдатели. Впрочем, одна деталь чужой местности изменилась: увеличилось количество грибообразных черных наростов, цепочкой окружающих корабль. Явно не к добру.
— Ну, так, — щелкнул пальцами Сташевский. — Поедем вокруг Города. Не очень быстро, километров под сорок…
Грехов кивнул. На равнинной местности «Мастифф» мог бегать в пять-шесть раз быстрее, но надо было смотреть по сторонам, а их было всего четверо.
Молчанов сел справа от него и открыл футляр странного, паукообразного аппарата с еще более странным и длинным названием: координатор внезапно появляющейся информации искусственного происхождения. Представлял он собой чудо нейристорной техники из специального снаряжения коммуникаторов, и все, что Грехов знал о нем, так это то, что он выделяет из хаоса разнообразной информации искусственные сигналы.
«Сомнительно, что он нам поможет хоть чем-нибудь», — подумал он с усмешкой.
— Интересно, — пробормотал Диего, очевидно, более знакомый с аппаратурой, и примостился за спиной Молчанова.
Чтобы не отвлекаться, Грехов включил внешние акустические приемники, и звуки движения — рокот моторов, хруст гусениц, шорохи и шелест породы под ними — заполнили кабину. Сквозь эти звуки иногда доносились возгласы Диего и невнятное бормотание Молчанова. Сташевский же все внимание обратил на деятельность паутин возле Города.
До обеда они дважды объехали Город по разворачивающейся спирали, не обращая внимания на следующего за ними настырного любопытника. Грехова не покидало ощущение постороннего взгляда, и поэтому ему с трудом удавалось сохранять видимость хладнокровия.
Пообедали в хмуром молчании. Диего Вирт, по обыкновению очень скупо рассчитывающий свои движения, хмурился и поглядывал на часы. Подавленное настроение группы держалось до вечера. Уже перед самым закатом Грехов вдруг заметил далеко в стороне непонятный объект. Виден он был смутно, оптика помогала мало, пришлось немного свернуть на юг. И тут Грехов понял, что двигаются они как-то странно: держал он точно на объект, похожий издали на черное кольцо, а объект вдруг оказался чуть левее; Грехов повернул влево, но через несколько секунд кольцо снова сместилось влево, хотя он не касался управления. Он увеличил скорость, снова повернул влево — кольцо прямо на глазах ушло в сторону, и на этот раз гораздо быстрее. Создавалось впечатление, что каменный щит под танком поворачивается вокруг оси, и чем быстрее они едут, тем быстрее он поворачивается.
Грехов остановил танк. Поехали — цепь скал на краю открытого пространства тут же опять завертелась влево.
— В чем дело? — осведомился Сташевский.
Грехов продемонстрировал ему странное явление и попробовал с ходу миновать площадь, на которой они застряли. Но за несколько секунд танк оказался развернутым на сто восемьдесят градусов и мчался уже к центру площади. И снова… и снова… Чем ближе к краю, тем быстрее их сносило и разворачивало к центру пустыря. Наконец Грехов выдохся и остановил танк.
Молчание в кабине было красноречивым.
Они оказались внутри какого-то «заколдованного» кратера, стены которого на три четверти состояли из фиолетовых скал, а замыкались черной стеной Города и башней корабля.
— Попробуй еще раз, — нарушил молчание Сташевский.
Грехов попробовал — тот же результат.
— Это вы не проходили? — попытался пошутить Диего Вирт, обращаясь к Молчанову.
— Нет, — ответил тот серьезно, теребя в задумчивости подбородок. — С таким явлением сталкиваюсь впервые и, насколько я знаю, об этом не упоминал никто из исследователей.
— Все это хорошо, — вздохнул Сташевский, — качественно новое явление и все такое прочее… Однако надо же отсюда и выбираться.
Отдаленный гул заставил всех насторожиться. Гул нарастал, задрожала почва. Через полминуты гул превратился в сильный грохот, треснула стена скал, и в образовавшийся пролом скользнула… огромная черная гора, устремившаяся через площадь к Городу. Она пересекла пустое пространство, оставив после себя дымящуюся борозду, и без следа растворилась в ущельях Города.
Недолго думая Грехов запустил двигатель на всю мощность и бросил танк вдоль борозды к пролому. Спустя минуту они были уже за пределами странной площади, не выпускавшей их из своих объятий больше часа.
Диего попытался объяснить феномен «плывущим гравитационным полем», но Сташевский попросил Грехова, «как бывшего специалиста», уничтожить это «изящное рассуждение», и тот популярно объяснил Диего, что он, то есть Диего Вирт, компетентен в физике гравитации так же, как он сам в черной, а заодно и белой магии. Правда, Грехов тоже ничем не мог объяснить их приключения, несмотря на то что действительно три года назад закончил Институт физики пространств. Для выводов нужны были экспериментальные данные, факты.
На ночь танк остановили на том же месте, что и в первый раз. Краски заката быстро поблекли, зато заиграли переливами холодного света паутины и Город. Возможно, Грехов был слишком эмоционален для работника УАСС, но в созерцании красочной феерии света он находил истинное удовольствие. Только иногда сознание как бы вспоминало свои обязанности и становился слышным шепот — не очень приятное напоминание о присутствии иной, загадочной жизни. Они уже привыкли к нему, как привыкают и не замечают завывания ветра в непогоду.
Провели очередной сеанс связи. На земном форпосте кое-что изменилось. К Тартару прибыли энергоснабженцы и экспериментальный корабль-лаборатория, битком набитый разного рода генераторами.
— Намечается эксперимент, — сообщил Кротас. — Физики хотят «вырезать» кусок пространства вместе с кораблем и перебросить его с планеты за пределы атмосферы.
— А мы? — очень своевременно спросил Диего Вирт.
— А вас захватит спасательный патруль. Монтажники заканчивают сборку подъемника, завтра попробуем высверлить в атмосфере безынерционный канал. А пока вы будете корректировать наводку генераторов для эксперимента.
— Ясно, — отозвался Сташевский, помахал рукой Полине, и сеанс закончился.
На этот раз первым на вахту встал Грехов. Четыре часа пролетели незаметно, он даже спать не захотел, поглощенный наблюдениями за действиями любопытников и паутин. Да, они явно что-то готовили: притащили откуда-то еще несколько «грибов», и теперь вокруг колонны корабля образовалась сплошная черная стена. А уже перед самой сдачей дежурства — Грехов как раз смотрел на неподвижное облако белого дыма, из которого вырастал корабль, — облако это вдруг с сильным треском опало, и под кораблем всплыла сияющая до боли в глазах паутина. Она подхватила корабль снизу, края ее полезли вверх, и в конце концов звездолет оказался завернутым в «авоську». Все замерло на некоторое время. Потом паутина с долгим шипением расползлась прежним белым дымом, и Грехов, разжав вспотевшие от напряжения кулаки, злорадно пробормотал:
— Что, не вышло, голубчики?
Несколько паутин-наблюдателей тотчас же улетели к Городу, и, пока Грехов проверял функционирование главных систем танка, одна из них приволокла черный «гриб» и воткнула его выше по склону воронки. Они начали строить вторую цепочку «грибов». Все это происходило так целенаправленно, что Грехов вдруг понял тех, кто ратовал за присутствие на планете разума. И если он действительно был здесь, то по всем человеческим меркам оказывался за пределами понимания. Ни он, ни люди не понимали друг друга, и неизвестно было, что же требуется для того, чтобы сделать первый шаг к взаимопониманию. Единственное, что вынес Грехов из своего наблюдения, было то, что возня паутин у земного звездолета указывала на их явную заинтересованность в нем.
Разбудив Сташевского, Грехов наскоро пересказал ему все, что видел сам, и попросился расположиться на отдых в кабине. Но командир был непреклонен, и ему, хотя и с неохотой, пришлось удалиться. Сташевский же сел за передатчик и вызвал Станцию.

За бортом разгорался день, словно штампованный по заказу, — так он походил на остальные тусклые дни Тартара.
За ночь паутины построили еще одну цепь из загадочных грибообразных тел и терриконов, удвоив их количество. Над танком кружили уже три сети, так что в ощущениях людей преобладало чувство загнанной в угол жертвы. О связи со Станцией нечего было и думать. Сташевский сказал только, что ровно в шестнадцать по универсальному времени оттуда попробуют проткнуть атмосферу планеты направленным полем и, если все пройдет удачно, проблема безопасной доставки грузов на Тартар будет решена.
Грехов машинально оглядел небосвод, волокнистая зеленая пелена которого нависла так низко, что казалось, будто над ними висит целая планета, закрытая облачным слоем. Вершина близкого корабля виделась размытой и колеблющейся, и там, на полукилометровой высоте, Грехов увидел темное перемещающееся пятно. Оно медленно плавало на одной и той же высоте, иногда ненадолго замирало на месте, потом снова описывало круги и петли — неторопливо и бесцельно.
— Что это над кораблем? — спросил Грехов Сташевского. — Слева… Теперь плывет с другой стороны.
— Где?
Грехов переключил окно дальновидения и показал странное медузоподобное облако, просвечивающее, как кисейная накидка.
— Серый призрак, — посмотрев, пробасил Молчанов. — Неуловимое и чрезвычайно любопытное создание. Гилковский как-то нарвался на гравистрелка, и, если бы не серый призрак, подплывший в этот момент, живым бы он не ушел.
— Я слышал об этом, — сказал задумчиво Сташевский. — Но думал, что это легенда.
— Нет, — сухо сказал Молчанов. — Я был вместе с ним…
— Но как же?.. — начал Грехов, но уловил движение Сташевского и замолчал.
Молчанов усмехнулся.
— Не сверлите его взглядом, Святослав, любопытство всегда законно. На меня гравистрелок не напал потому, что я в этот момент находился в кабине вездехода.
Что-то он не договаривал, Молчанов. Грехов понял это по его секундному замешательству, но продолжать коммуникатор не стал, а расспрашивать дальше было неудобно.
Грехов попытался представить вмешательство серого призрака при нападении гравистрелка (какова тогда его мощь?!), но как раз наступил один из периодов «сна на ходу», когда ему начинали грезиться странные смазанные картины — влияние излучения паутин, как говорил Молчанов, — и некоторое время пришлось провести в борьбе с забытьем. На каждого из них излучение, очевидно, действовало по-разному. «Хорошо бы сравнить ощущения…» — подумал он мимолетно.
В черте корабля сработали какие-то таинственные механизмы, по периметру вокруг его башни замелькали ярчайшие факелы сине-зеленого пламени, искажающие каждый раз контуры звездолета. Через несколько минут вспышки прекратились. Приборы бесстрастно зафиксировали появление и убыль ионизации, пляску электромагнитных полей.
Грехов привычно отметил время и, размышляя, тихо сказал:
— Не могу понять одного — почему на планету, жизнь которой не разгадано, присутствие разума на которой еще никем не доказана, послали отряд коммуникаторов? С кем они собирались устанавливать контакт? С паутинами? С любопытниками?
— С пластунами, — пробормотал Диего Вирт. — Или с серыми призраками. Не все ли равно?..
— Шутник, — посмотрел на него Грехов.
— Да, в этом вы правы, — вздохнул Молчанов, и узкое морщинистое лицо его помрачнело. — С посылом коммуникаторов поторопились. Но в данный момент это уже не вина, а скорее наша беда. На Станции в то время было слишком много горячих голов…
— Горячие головы… — по-стариковски пробормотал Сташевский, глядя на ровную колонну корабля. — Горячие головы… Раньше говорили: сколько голов — столько умов, но первых всегда больше. Полное совпадение с действительностью…
В кабине наступила относительная тишина. Но разве сравнить эту живую пульсирующую тишину с невыразимо холодной и глубокой тишиной целой планеты? Небывалой тишиной, казалось бы, абсолютно мертвого мира. Как понять ее, с чем сравнить? Как увязать ее с тем, что мир этот не мертв, что он жив, и жив активно? Спустившись со Станции, они из великанов, обозревающих всю планету единым взглядом, превратились в муравьев, ползающих по огромному механизму неизвестного назначения, муравьев, не способных понять отдельные движения шестерен, пружин и колес и объединить их в понятие механизма. Как можно было говорить о контакте, не поняв, с кем и как его устанавливать?
— Парадокс, — вслух сказал Грехов.
Никто ему не ответил.
— Паутины, — предупредил Диего. — Что-то много их сегодня.
Грехов поднял голову — паутина уже накрывала танк слабой сетчатой тенью — и, почувствовав болезненный толчок в висках, перестал видеть свет.
На какую-то долю секунды он ощутил бег времени. Нет, не бег — сжатую пружину времени. Бездну сжатого до невероятных пределов времени. Что-то происходило вокруг, происходило на всей планете, чувств человеческих не хватало, чтобы заметить это, увидеть, понять. Но прорвалось мгновение, какое-то «десятое» чувство, даже не интуиция — мгновение, когда ритм чужой жизни сам пробился в мозг, заставляя его напрягаться в безуспешных попытках осмыслить эту жизнь…
Грехов не успел ничего понять, просто ощутил — пропасть разверзлась под ним, захватило дух, и тут же он оказался на твердой земле, и нет пропасти, а сердце еще не успело отреагировать, замерло, когда все уже прошло…
Он никому ничего не сказал. Даже Сташевскому.
«Потом, — подумал он, — на Станции. Когда можно будет перевести это в шутку».

ВЗРЫВ

В шестнадцать часов по универсальному времени обещанный Кротасом канал прямого безынерционного сообщения со Станцией не появился. Связи тоже не было, все диапазоны, как и прежде, были сплошь забиты помехами.
Вечером Сташевский велел подъехать к кораблю поближе и остановиться невдалеке от двойного ряда часто натыканных «грибов». Невидимая отталкивающая стена все еще была на месте, делать было нечего, оставалось только ждать ночи, когда можно будет установить связь.
Багровое светило наполовину влезло в зыбкий горизонт, заливая долину, Город, корабль, туманный воздух струями алых радуг. В мире ненадолго воцарился рубиновый цвет, перечеркнутый тенями скал и корабля. Потом Тина как-то одним движением ухнула вниз, и наступила вишневая быстро сгущающаяся мгла.
Грехов развернул танк кормой к парящему звездолету и тихонько подъехал задним ходом вплотную к прозрачной силовой стене, но перестарался: танк снова развернуло, и он пятился уже вверх по склону воронки.
— Не играйся, — проворчал Сташевский, включая приемник. Связь отыскалась почти сразу, как только танк выехал на открытое пространство.
— «Мастифф», почему не отвечаете? «Мастифф», почему не отвечаете? — послышался в кабине голос Полины, и в виоме появилось ее милое, чуть осунувшееся лицо. Увидев их, она только глубоко вздохнула, нашла глазами Грехова и, глядя на него, сказала:
— Почему молчите, Габриэль?
— Все нормально, малышка, — сказал Сташевский. — Давай нам начальство.
Полина уступила место смуглому горбоносому человеку с близко посаженными ярко-желтыми глазами. Сташевский и Молчанов почтительно склонили головы, Грехов с некоторым запозданием сделал то же. Это был Банглин, председатель Комиссии по контактам.
— Корабль все еще молчит? — быстро спросил он, ощупав каждого пристальным взглядом.
— Молчит, — ответил Сташевский. — Пройти к нему не можем…
— Знаю. Как ведут себя паутины?
— Сопровождают каждый наш шаг. Но защитное поле помогает, хотя и не в полной мере. Любопытники более опасны, но и встречи с ними более редки.
— А серые призраки?
— Призраки контакта с нами не имели… хотя в этом я и не уверен.
— То есть? Как вас понимать?
— При переходе через Город мы встретились с любопытником, и… в общем, мне показалось, что из Города нас вынес серый призрак. То есть не нас одних, конечно, а весь танк.
— Это весьма любопытно, — оживился Банглин. — А не мог автомат записать эту информацию на машинный инфор?
— Не знаю, не задумывался. Инфор мы отослали с зондом.
Банглин потускнел.
— Ах, да… Дело в том, что зонд не вернулся…
Грехов переглянулся с Диего. Наступила короткая тишина.
— Такие-то вот дела… — Банглин поморщился и продолжал: — Ваше пребывание на поверхности считаю нецелесообразным. Эксперимент с «вырезанием» корабля временно откладывается. Готовьтесь, через полчаса мы включим подъемник и опустим по каналу десантолет. Все понятно?
— Как будто все…
Банглин внимательно посмотрел на Сташевского, кивнул:
— Хорошо. Ждем вас здесь, до встречи.
Виом опустел.
— Давай, — скомандовал Сташевский, но Грехов уже и без него включил моторы, и танк запрыгал по каменным волнам. Башня корабля приблизилась.
Столб направленного излучения появился точно через полчаса, заметный, как дрожащий поток раскаленного воздуха, искажающий очертания Города. Столб колебался, не стоял на месте, танцевал. То ли его сбивало общее поле планеты, то ли было трудно поддерживать фокусировку луча на таком расстоянии… Гравиподъемник на Тартаре использовали впервые, и Грехов с тревогой подумал, что никто не знает, какой реакции следует ждать при этом от неведомых обитателей планеты.
Первым на отдаленный низкий гул, последовавший за установлением силового тоннеля, обратил внимание Молчанов. Он коснулся плеча Сташевского, тот предостерегающе поднял руку, и в этот момент произошло непонятное: слой почвы, в которую упирался силовой луч подъемника, вдруг с оглушительным грохотом лопнул, края разлома задрались вверх, и из-под почвы ударила в зенит черная струя. Грехов, спохватившись, помигал прожектором, закричал в микрофон: «Назад!» — но было уже поздно. В вышине загорелась желтая звезда — лазерный прожектор десантолета: со Станции начали спуск.
Новая волна грохота: еще одна струя взметнулась ввысь и достигла десантолета. В том месте что-то ослепительно вспыхнуло, и десантолет стал валиться на Город, оставляя за собой трассу гаснущих желтых огоньков. Через несколько секунд донеслось долгое раскатистое рычание.
— Черное извержение! — прошептал Диего.
Они уже неслись на полной скорости, так что за кормой вздулась полоса пыли. А из странного разлома вдруг плюнула еще одна струя, вздымаясь на неведомую высоту. На Станции догадались выключить канал подъемника, и растущий столб оборвался, стал падать с неба исполинскими черными брызгами, одна из которых, размером с гору, чудом миновала танк.
Паутин объявилось чрезвычайно много. Они суетились в воздухе, не замечая танка, но Грехову наблюдать за происходящим было совершенно некогда, и он не увидел, чем закончилось жуткое в своей мощи и непонятности явление.
Танк с ходу углубился в первую попавшуюся «улицу» Города, уходящую черной рекой в глубь призрачного, насыщенного голубоватым туманом свечения массива. Здесь тоже роились паутины. Большинство их проносилось к месту падения десантолета, остальные выстраивались в одну громадную сеть, накрывающую Город сверху.
Почему-то взгляд Города переносить стало легче, а может, просто не было времени на анализ своих ощущений. Во всяком случае, мозг справлялся с влиянием постороннего психотронного излучения. Приемник перестал греметь, и в шелестящей тишине они вдруг услышали… плач ребенка! Это было странно и чудовищно! Откуда в Городе мог оказаться ребенок?!
Сташевский переключил диапазоны и присвистнул. Плач, вернее, тоненькое тоскливое завывание царило на всех несущих волнах. Более того, плач слышался со всех сторон, брать пеленг было бессмысленно.
Они так и не разобрались, что это было: эхо передачи со Станции, фокус необычайной помехи или еще что-то… Крупная вибрация потрясла вдруг Город. Откуда-то снизу, из таинственных его глубин, послышалось низкое мощное гудение. Сразу в нескольких местах раздались гулкие удары — взрывались паутины!
Грехов взглянул на пульт и ужаснулся. В пространстве происходило светопреставление! Приборы показывали безумную пляску силовых полей, невероятную плотность излучений! Давление за бортом то падало до нуля, то поднималось до невообразимых величин! Температура менялась ежесекундно!..
Но на все это ему было наплевать, главным было то, что в центре пульта смотрел на него зловещий рубиновый глаз: защита реактора давала сбои, поле не держало, пульсировало, что-то его расщепляло, и растерявшийся автомат быстро-быстро переключил генераторы с основного на дублирующий.
Сташевский оценил опасность быстрее Грехова.
— Из танка, быстро! — гаркнул он и одним движением выбросил Молчанова из кресла.
— Зачем?! — изумился тот.
Грехов притормозил. Диего Вирт молча подтолкнул растерявшегося коммуникатора к выходу и махнул на прощание рукой. Он все и всегда понимал сразу и не требовал объяснений.
«Дружище, пришла и твоя очередь действовать самостоятельно…» — обожгла Грехова мгновенная мысль.
Танк мчался над струящейся чернотой «улицы», под ним грохотало и гудело, и впереди уже показались редкие клубы дыма: где-то догорал разбившийся десантолет. Две блестящие фигуры вскоре исчезли за поворотом.
Сташевский пытался что-то сделать с настройкой защиты, но рубиновый глаз пылал неудержимо, до взрыва оставались, может быть, какие-то мгновения, и Грехов все увеличивал скорость, словно пытаясь убежать от самого себя, от своих мыслей и страха.
На одной из «улиц», пересекавших их дорогу, догорали остатки разбитого десантного шлюпа, они проскочили мимо, но Сташевский крикнул: «Стой!» — и Грехов остановил танк.
— Беги!
— Нет!
— Да беги же!..
Сташевский вдруг схватил Грехова за плечо, сжал его до боли.
— Я прошу тебя, Габриэль, — почти беззвучно сказал он. Никогда Грехову не забыть его лица, когда он говорил свое: «Я прошу тебя, Габриэль…» — Помоги пилоту, если он жив.
Внутри у Грехова словно что-то сломалось. Он не помнил, как выбирался из кабины, а когда оглянулся, танк был уже далеко. Наконец скрылся за поворотом, а Грехов все смотрел ему вслед сквозь набегающие будто от злого ветра слезы. Странно, что паутины не обратили внимания на столь удобную для них цель: спасатель забыл включить генератор защитного поля, горб которого весомой тяжестью давил спину. Он только смотрел и считал вслух секунды. А потом ослепительный свет вспыхнул над Городом и выжег все тени жарким дыханием ядерного ада.
— Святослав!.. — прошептал Грехов похолодевшими губами. — Святослав…
А Город сотрясался, вибрировал, стонал, качались полупрозрачные стены «зданий», растрескиваясь под аккомпанемент сатанинского грохота и скрежета, низкий гул взрыва расползался ущельями улиц, свистящими вихрями пролетали над Городом паутины. Пурпурный грибообразный смерч возносился к небу. Яркий, веселый и страшный смерч…
Грехов сделал шаг, и в это время из стаи паутин над головой выпал серый призрак, устремился к нему. На один миг необычайная глубина раскрылась перед Греховым. Словно распахнулись врата в иной мир, в совершенно чуждый ему мир иной гармонии… Вселенная качнулась и закружилась вокруг него… Последнее, что он почувствовал в преддверии забвения, — удивленный взгляд. Потом был короткий полет, мелькнул и остался в стороне Город, приблизились скалы, и его бережно опустили на рыжую почву. Призрак взмыл вверх и исчез, а от скалы вдруг отделился металлический гигант и направился к нему. Робот-охранитель.
— Диего… — прошептал Грехов, борясь с рыданием. — Святослава… нет…
— Диего Вирт ушел в Город, — отозвался голос Молчанова. — За вами… так он сказал… Безумству храбрых поем мы песню… Герои… Гибнем, как мухи в паутине… К чему?.. А потом нас начинают спасать серые призраки…
Но Грехов уже не слушал Молчанова. Он смотрел на Город. Ждал. Он знал, что, если Диего не вернется через час, он пойдет за ним точно так же…
Над Городом вставало алое сияние, перечеркнутое черным дымным столбом. Странную белую метель гнал ветер из Города, пока Грехов не понял, что это летят паутины.
— Надо найти убежище, — пробормотал Молчанов. — Здесь стоять небезопасно…
— Тогда Диего нас может не найти, — ответил безжизненным голосом Габриэль и вдруг почувствовал, что над ним смыкается тьма.
Как сквозь толстый слой ваты донесся чей-то знакомый голос:
— Габриэль!
— Диего, — прошептал Грехов. — Вернулся!..

Часть третья
ПОСВЯЩЕНИЕ В ИСТИНУ. ГАБРИЭЛЬ

НА ЗЕМЛЕ

Молочно-белая со светящимися прожилками стена бесшумно раскололась и выпустила двоих в голубоватых халатах: высокого мужчину с властным лицом и полную женщину с виноватым выражением глаз.
— Что? — глухо спросил Диего Вирт, делая шаг из ниши.
Мужчина окинул его цепким взглядом, узнал, кивнул и прошел мимо. Женщина приостановилась.
— У него афазия… психологический шок. Это не опасно, но лечиться нужно долго. Земля, голубое небо, голубые озера… Или чарианский санаторий.
— На Чаре он уже был… после катастрофы. Больше года…
— Мария, — окликнул из-за поворота старший врач.
Женщина ободряюще улыбнулась и ушла.
— Так, — пробормотал Диего. Поймал себя на том, что повторяет слова и жесты Сташевского, и помрачнел. Сташевского нет. Ему не нужна уже никакая медицина — ни земная, ни чарианская… Барельеф на стене Героев… Стереопортрет в УАСС… память… И память…
Стена медцентра раздвинулась вновь, и оттуда вышла Полина Серебрянникова, бледная и тихая. Они встретились глазами, и Вирт невольно сделал шаг навстречу.
— Что ты, Полин?
Полина показала головой.
— Не надо, Диего. Я просто устала. Спасибо… за Габриэля. За то, что он жив.
Диего Вирт слегка нахмурился, взял Полину за локоть. «Узнать, что Габриэль жив, — подумал он, — после того, как целый год была уверенной в его гибели… и потом едва не потерять снова… Не слишком ли много для одного человека?»
— Диего Вирт, вас просят зайти на командный пункт, — сказал вдруг из ниши женский голос. — Диего Вирт, вас просят зайти на КП.
Он скользнул взглядом по белой стене, скрывающей за собой зал и аппаратуру медицинского комплекса, и повел Полину к эскалатору.
В центральной диспетчерской командного пункта его ждали Банглин, Кротас и универсалисты.
— Грехова надо на Землю, — сказал Диего, рассматривая браслет видеосвязи на руке. — У него шок…
— Трансгал «Солнце» уходит к Земле завтра, в семь часов, — сказал Кротас. — Грехова отправят с ним.
Диего Вирт поднял глаза на председателя Комиссии по контактам.
— И Серебрянникову, конечно, — добавил Банглин, поняв безмолвный его вопрос. — Прошу вас, Диего, расскажите о… гм… спасении Грехова еще раз. Ситуация, скажем прямо, неправдоподобная…
Вирт встретил взгляд Кротаса и вдруг почувствовал робость, как на экзамене. Эти суровые люди, прошедшие огромную жизненную школу, закованные в броню своих обязанностей, знали цену решений и имели право не только просить, но и приказывать, хотя, наверное, были так же уязвимы, как и все остальные. Однако жизнь и работа после неудач, катастроф и жертв для них не кончились.
— У меня этот факт не вызывает сомнений. Грехова принес из Города серый призрак. Я в это время снова пошел в Город, думал, вдруг пригодится моя помощь… Молчанова я оставил с роботом-охранителем… Успел пройти, наверное, с полкилометра, когда увидел летящего призрака… Вернулся. Вот, пожалуй, и все…
— А что делал призрак потом?
— Улетел к Городу. А спасательный модуль нашел нас только через пять часов.
— Любопытно, — тихо сказал Сергиенко, переглядываясь с Квециньским. — Это не первый случай такого рода. Паутины нападают, охраняя Город, а серые призраки спасают людей. Почему?
— Может, кое-что нам пояснит сам Грехов, — сказал Банглин, — когда поправится. А вообще, с таким положением дел мириться нельзя. Надо подключить все крупнейшие лаборатории проблем контакта, физические институты, объявить широкое обсуждение возникших затруднений среди специалистов…
— Лишь бы не признаваться в поражении, — дернув щекой, сказал Кротас. — Не слишком ли дорого мы платим ради познания?
— Я пойду? — сказал Диего Вирт, чувствуя себя лишним.
— Да-да, пожалуйста.
В зале после его ухода некоторое время длилось молчание. Потом Сергиенко исподлобья взглянул на зло прищурившегося Кротаса и усмехнулся.
— А ты, Нат, ты лично способен признаться в своем бессилии перед этой планетой? Перед теми, кто бросил нам этот странный вызов? Можешь ответить?
— Я-то? — переспросил Кротас. — Я-то способен, я на многое способен… Вы посылаете людей на разведку нового, неизведанного, но не считаетесь виновными, если они встречаются с опасностью и гибнут. Спасатели же не имеют права погибать там, где ждут их помощи. И если они все-таки гибнут, то виноват я. Виноват в том, что не предусмотрел, не смог предусмотреть всего, посылая их в спасательный рейд…
— Утрируешь, Нат. — Банглин поморщился. — Разве мы ищем виноватых? Существуют какие-то методы разрешения тех противоречий, которые мы испытываем с изучением цивилизации Тартара. Просто мы не нашли этих методов, поэтому так велик риск в познании, как ты говоришь, нового, неизведанного. Неужели отступим?
— Предположим, нет. Но какой ценой? Снова жизни товарищей?
Холодный огонь сверкнул в глазах Банглина, но говорить он ничего не стал. Слева от них сработали системы обзора, и с высоты пяти тысяч километров открылся вид на ровный белесый сфероид Тартара.
Диего Вирт стоял на смотровой площадке станции приема трансгалактических кораблей и смотрел на яркую желтую звезду в правой полусфере площадки. Это было Солнце. Он не один раз возвращался из дальних полетов, видел десятки других светил, более могучих, яростных и, наоборот, багровых и тихих, как потухающий костер, но Солнце волновало его по-иному, смотреть на него было приятно и радостно, потому что Солнце — это уже Земля, это запахи и тепло родного дома.
— Идем, Диего, — окликнул его Шелгунов.
Вирт с сожалением оторвал взгляд от черного «небосвода» с искристой полосой Млечного Пути.
— В отдел? — спросил Шелгунов уже в коридоре, поблескивая в полутьме круглыми зоркими глазами.
— Сначала отправлю Габриэля.
— Лечцентр на Филиппинах?
— Нет, медицинский профилакторий в Брянских лесах, на Десне. Там родилась Полина, а она лучше знает, что нужно Габриэлю для выздоровления…
— Не везет парню. Второй раз попадает в переделку. Как это с ним случилось?
— Потом расскажу. Ты вот что. — Диего остановился. — С Аней все нормально?
— А что с ней может случиться? — простодушно удивился Шелгунов. — Это она не знает, что ты вернулся, а то давно была бы здесь.
Диего Вирт вздохнул.
— Ты ей не говори… ну… совсем не говори, что я был в Системе. Устрою Габриэля, побываю в отделе — и опять к Тартару. Там еще много работы, и бросить ее сейчас нельзя. Понимаешь?
Шелгунов подумал и сказал:
— Вообще-то не очень, но ты можешь не объяснять.
Они подошли к оранжевой двери зала ТФ-сообщений, за которой только что скрылись голубые халаты врачей, готовивших к транспортировке на Землю Грехова, и снова остановились.
— А что объяснять? — с неожиданной грустью сказал Диего. — О гибели Сташевского Аня уже знает, а тут еще Габриэль… Если я приду сейчас к ней, живой, невредимый… а потом снова уйду… Думаешь, ей будет легко? Да что говорить, ты человек несемейный, не поймешь, пожалуй.
— Не пойму, — согласился Шелгунов. — Тебе видней. Что ж, до встречи?
— До встречи. Спасибо, что прилетел. Ты сам-то куда сейчас?
— Меркурий — база планетологов. Рисковые ребята, глаз да глаз нужен…
Диего Вирт сжал ладонь Шелгунова и шагнул в дверь. От Земли его отделяли только минуты подготовки аппаратуры. Сама ТФ-передача осуществлялась практически мгновенно.

ЛЕЧЕНИЕ

Поначалу Полину впускали к Грехову лишь на короткое время. Она входила в помещение лечебных процедур и молчаливо усаживалась перед прозрачной стеной. Грехов, неподвижный, утонувший в пеномассе, безучастно смотрел на нее огромными, заполненными внутренней болью глазами. Он был слаб и беспомощен, и слезы душили Полину: никогда еще она не видела Габриэля столь не похожим на самого себя, и жалость к нему поднималась в ней слепой волной, жалость и желание обнять, закрыть своим телом амбразуру боли и горечи воспоминаний…
Потом он начал узнавать ее, улыбался странной улыбкой дважды воскресшего человека, но иногда словно облачко набегало на его лицо: он вдруг гасил улыбку, и Полина внутренне сжималась от тревожного предчувствия, хотя не знала и не могла знать, откуда приходит к ней ощущение угрозы ее и без того недолгому ущербному счастью.
Наконец через десять дней лечения стимуляционными излучениями врачи разрешили Грехову покинуть медцентр, правда, пока не дальше Брянского заповедника, в пределах которого действовала связь с медицинской аппаратурой центра: автоматы продолжали следить за его состоянием через датчики, что невольно напоминало ему санаторий на Чаре. Правда, земная природа была ему во много раз дороже.
— Куда теперь? — спросил Грехов, оглядываясь по сторонам. Они стояли на крыше здания, окруженного с трех сторон сосновым лесом. С четвертой открывался вид на Десну, на пойменные луга правобережья. Желтый глиняный обрыв, темная зелень бора, тишина, свежий ветер… И до самого горизонта светлая прозелень лугов, полосы ивняка и ольхи… Простор… А с другой стороны — мохнатая темно-зеленая шкура хвойного леса, усеянная кое-где драгоценными вкраплениями березовых, дубовых и кленовых вершин, кристаллическими пирамидами зданий.
— Я родилась в Деснянске, — сказала тихо Полина. — Недалеко, полчаса на такси. Можно также ТФ-коридором, если захочешь…
— Лучше такси. Здесь ведь нет паутин…
Полина испуганно посмотрела на Габриэля, но он щурился на солнце и улыбался, с удовольствием ощущая свое тело сильным и послушным, как и прежде.
Что-то стояло между ними. То ли память долгой разлуки, то ли тяжесть пережитого. Преграда, конечно, хрупкая, но оба не знали пока, как ее переступить. Полину не покидало чувство неловкости, будто познакомились они совсем недавно, и поэтому она смотрела на Грехова робко и с недоверием. Ей все еще казалось чудом, что он жив, что он здесь, на Земле, рядом, что опасность не угрожает ему и он не исчезнет в безвестности, как это было уже не один раз.
Пинасс-такси воспарил над лесом, и Грехов, впитывая наплывающие снизу запахи и звуки, наслаждаясь покоем, древним покоем древней земли, почувствовал на себе взгляд Полины, медленно повернул к ней голову и увидел слезы, дрожащие в ее глазах.
— Полина… — сказал он вдруг пересохшими губами. — Серебряный свет мой…

Светопанели медленно угасали, комната потеряла размеры и реальность, мрак поглотил ее. Дождавшись, пока в толще стен погаснет последний огонек, Габриэль изменил поляризацию части стены, и ему показалось, что он заглянул в глубокий колодец, на дне которого засиял мягким светом лунный диск.
— Не спугни, — прошептал он, отодвигаясь. Полина придвинулась ближе, по лицу ее скользнул прозрачный лучик и отозвался в груди Габриэля замирающей болью.
— Ты не сказал мне, что был на Чаре после… после того случая… Изменился…
— Больше года меня не было… Я ведь тоже не знал, что этот год прошел для меня в более глубоком сне, чем обычно. Если бы не врачи Чары…
— Я знаю, Диего рассказывал. И все же год — это очень долго, это вечность, и теперь мне кажется, что я намного старше тебя. Неизвестность хуже несчастья, я боюсь: за тебя боюсь, за себя боюсь. Но пока ты рядом — ты мой…
Руки Полины обняли Габриэля за шею, и горячие губы прижались к ее губам…
По стене бежал серебристый зайчик, остановился, подмигнул и исчез. Он был деликатен, словно знал, как хрупко и изменчиво то, что люди называют счастьем…
— Диего оставил для тебя письмо…
— Письмо? Разве он не на Земле?
— Он опять ушел к Тартару… железный человек…
— Не надо об этом, давай помолчим.
— Не хочу, Ри. Только что я просила тебя сама — помолчим, но не могу, хочу говорить с тобой. Когда тебя вынес из модуля Свекольников, ты не узнавал меня, и я подумала… Это было страшно, понимаешь?! А до этого, когда Диего пригласил меня работать на Станции, он так странно усмехался… И через три дня я вдруг увидела тебя и думала, что разорвется сердце! И ты был как чужой, и ушел туда, на Тартар, и это было еще хуже… Это постоянное ожидание нового несчастья… Какие силы ада я призывала, чтобы с тобой ничего не случилось!.. А потом Сташевский… и ты на руках у Свекольникова… Я не плакала никогда, Ри, но сейчас мне хочется плакать… Неужели я такая слабая? Но ты так много значишь, так много значишь для меня!..
Габриэль глубоко вздохнул, закрывая глаза. Говорить он не мог. Только много времени спустя, на исходе лунной ночи, он прочитал ей древние стихи:

В тебе одной —
Все женщины Земли.
В тебе одной —
Глаза их, слезы, губы,
И нежность,
И рождения… и сны…

Утро выдалось прохладное и дождливое. Макропогодные установки пригнали с запада громадный облачный вал, обложивший все небо над Деснянском на многие десятки километров.
Габриэль поежился, открыл глаза, вспомнил, где находится, и легко вскочил с кровати. Полина еще спала, губы ее были полуоткрыты, а лицо — печально. Он не стал ее будить. Тихонько выбрался из спальни в зал, нашел информационный виом и, набрав нужный код, попросил робота сообщить все сведения о событиях на Тартаре за последние полтора месяца.
Информация была скупая, но все же он узнал, что группе специалистов-физиков удалось провести эксперимент по изъятию трансгала с людьми с поверхности Тартара в околопланетное пространство. О трудностях в сводке ничего не говорилось, но Габриэль представлял, с чем пришлось столкнуться физикам на планете… и спасателям. Диего в том числе. Он жадно продолжал слушать дальше и тут узнал поразительную новость: когда «размотали» силовое поле вокруг корабля, оказалось, что все сорок шесть человек злополучной экспедиции не только живы и здоровы, но даже и не подозревают о той буре недоумения и тревоги, которую посеяло молчание их корабля среди тысяч людей. Первое, что сказал Тенишев, начальник исследовательской группы, ступив на порог командного зала Станции, было: «Не вижу причины столь экстравагантного возвращения экспедиции». По его словам, трансгал даже не успел произвести посадку, как вдруг оказался за пределами атмосферы Тартара: по их часам с момента старта прошло всего восемь минут, а не двадцать суток, взбудораживших чуть ли не все Управление аварийно-спасательной службы. Простейший расчет показывал, что время в корабле замедлило ход в три с лишним тысячи раз по сравнению с независимым физическим временем Земли…
«Счастливое известие, — подумал Габриэль. — Но за него отдали жизни Сташевский и пилоты спасательного модуля… А люди Тенишева живы и здоровы… Но кто мог знать?»
Произошли изменения и в сфере обслуживания научного центра над Тартаром. Появилась вторая Станция. Сложил с себя полномочия ответственного за безопасность исследований Тартара Кротас, его место занял руководитель третьего сектора УАСС Свекольников. Молчанов стал ведущим коммуникатором по Тартару. В связи с тем что специалисты наконец разгадали секрет Т-поля, окутывающего всю планету отталкивающим слоем, решено было создать координационный центр по изучению жизни планеты при помощи кибернетических комплексов. Молчанов назначен его руководителем.
«Силен старикан! Двужильный он, что ли? Столько потрясений, ударов, неудач, а он все равно не отступает!..»
— Какова структура координационного центра? — прервал Габриэль информатора. Тот на несколько секунд замолчал, потом тем же ровным голосом продолжал:
— На планете выделяются области исследования, то есть регионы, в центре которых располагаются десантные корабли. Подвижные исследовательские лаборатории на базе танков «Мастифф», снабженные дополнительной защитой, начинают планомерные исследования. Радиус региона выбирается в зависимости от условий работы либо из соображений безопасности…
Габриэль выключил информатор и долго сидел на корточках, не обращая внимания на то, что ветер задувает в комнату холодные брызги дождя. Потом краем глаза уловил сзади движение и стремительно встал. В проеме двери стояла Полина, прямая и бледная, и смотрела на него, закусив губу.
— Серебряный свет, — тихонько проговорил Габриэль, ступая ей навстречу. Чувствовал он себя скверно, будто утаил что-то от Полины или собирался утаить.
— Серебряный свет, сегодня мы летим к твоим родителям, ты не против? А потом махнем вокруг шарика, мне так много хочется увидеть.
Полина улыбнулась, пряча страх в глубине глаз. Габриэль подхватил ее на руки и закружил по комнате…
Потом они включили линию доставки и, поглядывая друг на друга, бессознательно ухаживая друг за другом, так что руки их часто сталкивались над столом, позавтракали вдвоем под шелест дождя за распахнутыми окнами, под свист и щелканье упрямо не умолкающих птиц. И Габриэль вдруг понял, что он действительно спокоен, что теперь он знает, уверен, что его будут ждать и сегодня, и завтра, и ныне, и присно, и во веки веков, и это знание наполнило его такой силой и желанием сделать что-то необычайное, что он готов был взорваться и только усилием воли не позволял себе прыгать, петь или того хуже — читать вслух стихи. А она видела все, все понимала, и глаза ее сияли и манили, и в конце концов они забыли обо всем, что творилось вокруг, в том числе и о далекой планете Тартар, на которую уже пошли новые десанты…
Три дня Грехов «колесил» по Земле, радуясь, как ребенок, новым впечатлениям и встречам. В секториате УАСС он побывал в первую очередь, пробыл там недолго, и Полина не заметила особой перемены в его настроении. Несколько раз его вызывал Брянский медцентр, напоминая об обязанностях подопечного службы здоровья. Габриэль смеялся, отшучивался — Полина никогда еще не видела его таким веселым, — и они снова мчались от сибирской тайги к Курилам, от Камчатки к островам Зеленого Мыса, от Кубы снова на север, к побережью почти полностью чистого от льда Северного Ледовитого океана… Словно пытаясь забыться, раствориться в суете земной жизни… Словно в предчувствии близкого расставания с материнским ласковым ликом планеты.
А утром четвертого дня, стоя над чинком — двухсотметровым обрывом в сердце Заунгузских Каракумов, с вершины которого открывался вид на бесконечную зелень обработанных земель, Габриэль вдруг сказал:
— Послезавтра к Черной Розе уходит трансгал «Искра». Я лечу с ними, Полина…
Наклонив голову, он ожидал ее слов, ожидал, как приговора, крутого, будто этот обрыв, но она обняла его сзади, прижалась лицом к спине, улыбаясь его неожиданной резкости — он чувствовал улыбку, — и, тихонько вздохнув, ответила:
— Я догадывалась, Ри. Ты не можешь иначе, и я это знаю. Но ведь и я полечу с тобой?
И не надо было говорить ни о чем, потому что в этот миг любые слова приобретали иной, совсем ненужный смысл.
Далеко в небе просияла золотом яркая точка, потом еще одна — спутники погоды. Под обрывом забормотал мотор, взметнулся белесый столб, и через зеленые квадраты пшеничных полей помчался прыжками прозрачный экипаж, за которым медленно опадал хвост не то пара, не то дыма, живо напомнивший Грехову хвост любопытника. Ветер принес горьковатый запах. Габриэль с упоением вдыхал этот запах, напоминающий запах полыни и сорванных трав, сухой коры дерева и смолы, сгорающей в костре…

ОБЫЧНАЯ РАБОТА

В диспетчерской командного пункта Станции царило оживление. Входили и выходили операторы, специалисты разных направлений. Инженеры связи работали у двух десятков виомов, связанных с центром исследований на Тартаре и отдельными лабораториями. Возле пустой панели невключенного виома стоял Банглин, вслушиваясь в спор универсалистов.
— Нет техносферы? — говорил Сергиенко, хмуря выгоревшие белесые брови. — Позвольте, а паутины, а любопытники, а серые призраки? А Города? Конечно, техносфера Тартара своеобразна, даже слишком, но именно поэтому гипотеза о негуманоидной цивилизации кажется мне близкой к истине.
— Все это можно принять за отправной пункт размышлений, — сказал Квециньский, флегматичный и неповоротливый на первый взгляд. — Но никто не может ответить на вопрос: почему человек, все изделия его рук изгоняются с планеты так беспощадно? Иногда даже выбрасываются в космос?
— Сегодня Тенишев высказал еще одну гипотезу, — обернулся к ученым Банглин. — Перед нами очень древняя цивилизация, сконструировавшая такой тип обратных связей, что получилась оболочка с автономной цивилизационной деятельностью, не связанной с материальной действительностью природы. Путь развития такой цивилизации недоступен внешнему наблюдателю, а все то, что мы видим, только побочные эффекты этой деятельности.
— Свернувшаяся цивилизация? — заинтересовался Сергиенко. — Гипотезы о подобных цивилизациях высказывались еще в двадцатом веке Лемом и Стругацкими, одними из родоначальников Художественного прогноза. И чем же Тенишев аргументирует свое предположение?
Ответить Банглин не успел: один из инженеров связи объявил о прибытии к Тартару транспортного корабля «Искра», и он, широко шагая, вышел из диспетчерской.
Вскоре порог небольшого зала переступили сразу несколько человек: подтянутый, улыбающийся Диего Вирт, Банглин, рослый командир трансгала, красивая женщина в белом коротком платье и гибкий юноша с лицом взрослого мужчины, в котором не сразу можно было узнать Габриэля Грехова.
Когда улегся легкий шум встречи, а Полина отвлеклась разговором с Банглиным, Диего шепнул Габриэлю на ухо:
— Я надеюсь, что будем работать вместе. Внизу требуются опытные водители танков и спасатели. Что ты на это скажешь?
Грехов оглянулся на Полину, тревожно посматривающую на него из-за спины председателя Комиссии по контактам, и волнение всколыхнулось в нем снова. Словно он уже слышал таинственный шепот, призыв далекой неразгаданной жизни; и странно было ощущать себя зависимым от человека, ставшего вдруг дороже всех проблем, человека, над счастьем которого он был, оказывается, властен. Габриэль успокаивающе улыбнулся жене, подошел к пульту, нагнулся к окуляру перископа и, встретив взгляд Тартара, ответил ему долгим взглядом, в котором смешались и вызов, и угроза, и благодарность…

Молчанов смотрел, как опускается десантолет. Лицо его выражало озабоченность. С базового корабля открывался вид на близкий горный хребет, как бы парящий и всплывающий над слоем густого тумана у горизонта; на древний вал громадного кратера-астроблемы диаметром в двести километров, над которым сновало несколько паутин, опекая уходящий танк, на маленькую черную полоску Города, спрятавшегося в отрогах хребта; на широкую, изборожденную трещинами поверхность плоскогорья, которая, как знал коммуникатор, обрывалась тремя огромными уступами в Долину Невезения: планетологи были весьма остроумными людьми, и на картах Тартара появлялись еще и не такие названия. Тусклый желтый глаз светила, окруженный мутными зеленоватыми разводами, равнодушно смотрел на вялое движение под ним. Казалось, он иногда подмигивает, и воображение тут же подрисовывало к глазу круглую рожу с ехидной ухмылкой…
Десантолет коснулся почвы, стрельнувшей в миг посадки искрами расплавленной породы. От пульта донесся голос бортинженера, дублирующего связь со Станцией:
— Двадцать восьмой совершил посадку на базовый номер один.
Молчанов дождался, пока десантолет выплюнул полусферу платформы со вновь прибывшими, и пошел из командного зала корабля к выходу. Одновременно он отметил про себя, что паутины, повисшие над десантолетом при посадке, взмахнули вдруг краями и умчались к Городу, а оставшаяся отплыла на довольно большое расстояние и не пыталась приблизиться; как видно, Т-поля, которыми овладели люди, оказались действенным средством защиты от всех форм жизни Тартара, в том числе и от паутин, являющихся единственными генераторами Т-поля, созданными, похоже, самой природой.
Маленький кораблик привез два новых танка и группу ученых, среди которых Молчанов заметил, к своему удивлению и немалой радости, Грехова. Миниатюрного спасателя невозможно было узнать — так изменилось его лицо, и Молчанов подумал, что жизнь действительно измеряется не годами, а плотностью заполняющих дни событий.
— Тебя не узнать… — сказал коммуникатор, светлея.
— Набрался сил на Земле, — улыбнулся Диего Вирт.
Грехов с удовольствием ответил на рукопожатие Молчанова, и тот повел их на свой командный пост, на ходу делясь новостями — специально для Габриэля. Диего был уже в курсе всех дел.
На корабле, или, как его теперь называли, на базе, было всего два танка-лаборатории, оба они принадлежали планетологам, и поэтому прибытие еще двух машин расширяло область исследований вдвое.
Диего пожелал Габриэлю поскорей определиться с работой и распрощался: его ждали планетологи, уходящие в очередной рейс. Молчанов тут же предложил Грехову войти в состав группы физиков-пространственников в качестве водителя и ответственного за безопасность экипажа четвертого танка. Руководителем группы назначался универсалист Тенишев.

Габриэль опробовал двигатели на форсаже, вывел танк из эллинга и одним прыжком перебросил его через пандус на песок под кораблем.
Пять сверкающих фигур — группа Мдивания, работающая в непосредственной близости от корабля, — помахали им вслед. Развернув «Мастифф» так, что за кормой вздулся песчаный смерч, Габриэль кинул танк вперед, к горам, на крутых виражах обходя острые выступы пород, длинные гряды морен и увалов и глубокие ложбины, «поросшие» древовидными кристаллами. На следующие параллельным курсом паутины он не обращал внимания.
Последним от связи отключился Молчанов, выглядевший довольно усталым и невыспавшимся. Габриэль все эти дни чувствовал с его стороны необычное внимание к своей особе, и это его стесняло, хотя и не казалось неприятным.
Физики копались сзади в своей загромоздившей почти всю кабину аппаратуре, антенны и датчики которой сделали танк похожим со стороны на диковинного зверя — помесь черепахи с ежом. Они работали деловито, без обычной пикировки и разговоров, и Габриэль тоже проникся атмосферой занятости. Проникся так, что даже угадывал команды Тенишева, сидевшего рядом в кресле перед пультом управления своими специальными приборами.
К Городу подъехали со стороны хребта, так сказать, с тыла, где было ровней, так как «пригород» представлял собой дикую местность, всхолмленную землетрясениями или давней вулканической деятельностью. Правда, встречались здесь и узкие, как шрамы, полосы ровной, обожженной какими-то излучениями почвы, но Грехов всякий раз объезжал эти полосы, хотя иные из них тянулись почти до Города, до широкого голого пространства, окружавшего его по периметру. В километре от вертикального черного массива Тенишев остановил танк, и Габриэль с пробудившимся интересом стал наблюдать за работой ученого. На пульте перед Тенишевым мерцал изумрудным светом вогнутый экран, по которому бродили группы звездочек. На каждое изменение в их положении Тенишев отвечал переключениями на пульте и начинал волноваться, когда они исчезали совсем. Снаружи танка шевелились антенны, гудели генераторы излучений и охладители, физики переговаривались торопливыми голосами, и Грехов на миг почувствовал себя ненужным. Но вверху над ними плавали четыре паутины, внимательно следящие за всеми их действиями, возле Города паутины выстроились в одну гигантскую сеть, и ощущение ненужности быстро прошло.
— Мешает защитное поле, — сказал вдруг кто-то за спиной Грехова.
— Верно! — воскликнул Тенишев. — А я никак не пойму, в чем дело.
Защитное Т-поле сняли, и в рядах паутин произошла немедленная перестройка: две из них накрыли танк куполом, а остальные соединились в странный колеблющийся крест.
— Гравистрелок, — тут же отозвался Тенишев. — Очень хорошо. Запишите параметры от начала до конца.
Он давно хотел исследовать гравистрелка в процессе его образования. Возможность на сей раз была исключительной.
Габриэль увеличил мощность обычного защитного поля машины до максимума, с некоторой тревогой посмотрел на руководителя группы, но тот занялся приборами и не хотел отвлекаться на такие пустяки, как защита танка. Очевидно, по его разумению, защитой должен был ведать он, Габриэль.
Грехов пожал плечами, и в это время гравистрелок выстрелил.
Танк, вернее, весь объем поля, в которое он был впаян, как муравей в янтарь, содрогнулся, и гул удара пошел грохотать раскатами в скалах и отрогах хребта.
— Великолепно!.. — возбужденно бормотал Тенишев, а его помощники лихорадочно завозились возле аппаратов, и не было места иным мыслям, кроме мыслей о работе, и не было иных чувств, кроме любопытства.
Гравистрелок выстрелил три раза подряд. Танк раскачивался на амортизаторах все сильней, в мозг настойчиво лез «шепот» верхних паутин, и Габриэль нашел черную педаль под пультом и вдавил ее до отказа. Генераторы Т-поля сработали, стена искривленного пространства отодвинула прочь и распавшегося гравистрелка, и паутин.
— Правильно, — сказал Тенишев, и черные глаза его остановились на Габриэле, словно оценивая, чего он стоит. — Хорошего понемножку…
До обеда стояли на месте, обрабатывали полученные результаты, потом руководитель группы дал указание приблизиться к Городу. Вид черных кривых стен Города всегда вызывал у Габриэля нехорошие ассоциации, а в этот день особенно. И возня многочисленной стаи паутин не нравилась: словно готовились они к чему-то. Кто знает, может, и они исследовали земные аппараты доступными им способами, по-своему? Говорил же какой-то мудрый человек после изобретения микроскопа: «Не будем забывать, что и бактерии смотрят на нас с другой стороны».
Габриэль невольно проводил взглядом косо летящую паутину, которая сопровождала глыбу любопытника. Ничего себе микроб!
— Стоп! — сказал Тенишев совсем по-сташевски. Габриэль даже зажмурился, избавляясь от наваждения, потом опомнился и остановил танк. Как всегда, в непосредственной близости от Города машину окружило до трех десятков паутин разного калибра, и, как всегда, словно отдав дань любопытству, а может, убеждаясь в том, что чужой предмет не агрессивен, большинство из них улетело прочь.
— Займитесь Городом, ребята, — проговорил Тенишев. — С активным зондированием поосторожней…
— Только радио? Или можно лазеры и жесткое?
— Можно лазеры. Жесткое излучение подождет.
Таким образом стояли два часа: физики работали и перекидывались фразами, как мячиками; Габриэль сидел, наблюдал и слушал, ему все чудилось, что он слышит еще один голос — посторонний, незнакомый, говорящий на странном птичьем языке, вникнуть в смысл слов которого не было никакой возможности. Иногда голос пропадал, но в глазах начинали мелькать зыбкие видения, бесформенные, как облака, и тогда Габриэль встряхивал головой и старался понять, чем занимаются паутины. А паутины в это время строились высоко над танком в лесенку, но почему-то не достраивались и рассыпались в стороны, и все начиналось сначала.
Уже к заходу светила Грехов увидел еще одну знакомую картину (первый раз он видел ее со Сташевским): прилетели паутины и вышвырнули из своих «карманов» по любопытнику, которые беззвучно и бесследно растаяли в стенах Города. Правда, не совсем бесследно, потому что оттуда сразу же выплыло множество пластунов, нахально белых и искрящихся.
— Все! — вздохнул вдруг Тенишев, встал из кресла и потянулся. — На сегодня довольно.
И они потихоньку поехали к базе, сопровождаемые паутинами и невесть откуда взявшимся серым призраком, похожим на большую дождевую тучу.
К кораблю подошли вторыми, вслед за танком группы планетологов. Разошлись по отсекам, а после ужина собрались в зале и, выслушав доклады начальников групп научному совету во главе с Банглиным — через видеосвязь, поговорили еще немного друг с другом, поделились впечатлениями, фактами и версиями.
Сергиенко сделал вывод, что паутины всегда нападают на те машины, которые так или иначе уменьшают напряженность поля тяготения — то есть на все летательные аппараты от куттера до спасательного модуля и особенно на гравиподъемник. Случай, когда люди попробовали включить его, был памятен всем. В результате погиб пилот десантолета, посланного за группой Сташевского, а сверхмощный импульс Т-поля едва не вышиб Станцию с орбиты.
— Ведь что такое гравистрелок? — продолжал Сергиенко. — Это та же паутина, основное занятие которой — выбрасывать изделия рук человеческих за пределы Тартара, за пределы слоя Т-поля. Но паутины не используют всех свойств этого самого Т-поля, и это странно, потому что в противном случае жертв с нашей стороны было бы гораздо больше.
— Давайте не будем говорить о странностях, — сказал Тенишев. — Их слишком много.
— Зато ключей к Городам мы пока не можем подобрать, — развел руками Сергиенко. — Сия дверь для нас закрыта.
— Дверь открыта для всех, кто хочет уйти, — пробормотал Квециньский, развеселив присутствующих…
Габриэль на вечерней «пятиминутке» не был: заказал личный разговор со Станцией и до десяти часов корабельного вечера прирос к виому, из которого на него смотрела Полина. Они почти не разговаривали: так, по пустякам, не вдумываясь в смысл сказанного. И даже не заметили, что на пункт связи заходил Диего Вирт: зашел, замер, постоял секунду и ушел бесшумно. Лицо его было мрачным и задумчивым.
А Молчанову, когда база погрузилась в тишину сна, снова звонил Свекольников, просто так звонил, от неуверенности, от беспокойства, хотя в таком здоровом теле, казалось, должны быть не нервы, а канаты. Себя же Молчанов представлял как один большой нерв: где ни тронь — беспокоит, о чем ни подумай — раздражает. После разговора он долго смотрел в видеоокно на далекое зарево Города — единственное светлое пятно в океане мрака.

НАПАДЕНИЕ ЛЮБОПЫТНИКА

Около месяца исследования продолжались обычным темпом. Планетологи завершили детальное картографирование «отпущенной» им области, открыли шесть месторождений радиоактивных руд, в которых сильно была заинтересована земная и чарианская промышленность, и заложили две шахты для изучения двух значительных масконов — линзовидных утолщений какого-то невероятно плотного вещества в коре планеты. Работа планетологов вообще была «более осязаема», что ли, более заметна. Остальные группы: физиков-пространственников, радиологов и волновиков, что называется, накапливали информацию, по крохам отпускаемую им природой планеты.
Спустя месяц на базах стали происходить странные события, которым сначала не придали должного значения. Например, некоторые из наблюдателей начали жаловаться на… сон во время бодрствования и частые головокружения, на снижение общего тонуса организма и на ослабление памяти. Специалисты этого профиля из кораблей не выходили, как и многие из обслуживающего персонала баз, но случаи странного заболевания происходили именно с ними. Служба здоровья провела полное медицинское обследование всего личного состава баз и не нашла значительных отклонений от нормы ни у кого из обследуемых, кроме наблюдателей. Кто-то из ученых обратил внимание на то, что над выносными наблюдательными пунктами активность паутин максимальна по сравнению с тем, как они ведут себя над остальными группами построек баз, и тут выяснился печальный факт: несмотря на то что люди располагали Т-полями и мощной силовой защитой, паутины все же каким-то образом продолжали воздействовать на организм человека, вызывая в нем качественные изменения, с которыми медицина не была подготовлена вести борьбу.
После двух суток заседаний научный совет Станций принял решение постепенно свертывать исследования Тартара и к концу года, до которого осталось два месяца, полностью очистить планету от присутствия на ней человека.
Впервые в истории неразобщенной земной цивилизации человечество в лице исследовательского отряда получило довольно неприятную моральную травму, споткнувшись о порог научной тайны. Очень возможно, что жизнь Тартара, физические ее основы даже для исполина, каковым считался человек, вышедший на просторы Галактики, непонятны принципиально; что всех знаний, накопленных за многовековую историю, оказалось недостаточно, чтобы найти эквивалент жизни Тартара с известным человеку понятием; что, может быть, для решения этой проблемы земной цивилизации предстоит пройти еще немалый путь, осмыслить сотни иных, отличных от земных, жизней и только тогда вернуться к исходному — к Тартару, но, может, тогда уже этот возврат к Великой Тайне и не окажется нужным, и какой-то мальчишка, играя, вскроет планету одним пальчиком…
Такие не слишком стройные и серьезные мысли бродили в голове Молчанова после разговора с Банглиным. Тот с явным облегчением говорил о возвращении кораблей с планеты к поясу Станций. Однако и он вынужден был признать, что, образно выражаясь, человек прищемил пальцы дверью тайны, оказавшись не homo sapiens galaktos — человеком разумным, галактическим, а homo vulgaris — человеком обыкновенным, не доросшим еще до больших открытий, знаний, озарений — как хотите, так и называйте. Все это было, конечно, не смертельно, и каждый воспринимал происходящее по-своему, не стоило волноваться за все человечество сразу. Так сказал Банглин, и, когда Молчанов остался перед пустым виомом, ломая голову над причиной непонятного возбуждения председателя Комиссии по контактам, он вдруг понял, что не «мыслью единой жив человек», что он еще имеет право на кое-какие эмоции, на внимание со стороны друзей, на теплоту во взглядах, на дружеское слово и на многое другое, о чем он обычно не задумывается, но коль уж нет этого — жизнь оказывается неполной, неудавшейся, незначимой… Так подумав, Молчанов увидел себя как бы со стороны, седого, холодного, отчужденного и одинокого… Впрочем, одинокого ли? Нет, так сказать он был не вправе, но и веселого было мало. Дожил до седин, а друзей не нажил… Были друзья, но так давно, что и не вспомнишь. А, ладно… зачем лгать самому себе, все-то он помнит отлично, вот только мысли эти все чаще возвращаются, и нет тепла от них, и нет спокойствия. Устал? Или планета эта странная наводит «флюиды»?..
Молчанов прошелся по отсекам базы, с виду спокойный и собранный, как всегда. Поговорил с учеными, о чем — не помнил, и вернулся в центр управления, где здоровенный Мишин, командир десантолета, кого-то разносил могучим голосом, не жалея голосовых связок. Ему-то не надо было казаться хладнокровным более, чем он был на самом деле.

С утра все валилось из рук Габриэля, все приелось ему: однообразные виды местности, одинаковые дни, походы на танке к Городу, похожие друг на друга, как две молекулы одного вещества, ровное настроение товарищей, державшееся где-то между категориями «плохо» и «очень плохо». Может быть, виной этому было то обстоятельство, что Полина ушла на корабле космологов к Тине, светилу Тартара, и поговорить с ней не удавалось третьи сутки подряд.
В этот раз с ними пошли еще четверо волновиков, торопившихся провести нужные исследования, — базу скоро собирались сворачивать. У Города произошла заминка, потому что Тенишев хотел остановиться, а волновикам непременно надо было войти в Город. После пятиминутных дебатов Тенишев сдался, и Габриэль, помедлив ровно столько, сколько требовалось, чтобы взвесить все «за» и «против» (из соображений безопасности право решающего голоса принадлежало ему), повел «Мастифф» к черному массиву, почти скрытому под массой шевелящихся паутин.
У выхода из неглубокой лощины, выводящей к Городу, танк, миновав шишковатые кристаллические образования, повстречался с группой серых призраков, наиболее загадочных и редких существ Тартара. И люди познакомились с новым поразительным явлением: призраки, напоминающие исполинских медуз, летели на высоте метров полутораста над почвой, а за ними, точно в кильватере их следования, в каменном склоне оставались глубокие дымящиеся борозды, словно невидимые плуги с треском вспарывали слой камня. Габриэль ощутил на себе странный давящий взгляд, с легкостью проникающий в мозг, в душу, в тело. Призраки, не останавливаясь, перевалили через гребень лощины и скрылись, только треск был слышен да легкое содрогание почвы, говорящее о массе «плугов». Вслед за ними, стелясь над каменным крошевом, проплыло несколько паутин.
— Да-а… — озадаченно проговорил Тенишев, переглянувшись с Греховым. — Хозяева? А? Характеристики засекли?
— Ионизация — нуль, — отозвался один из ученых.
— Электромагнитные поля — нет записи… Излучения — нуль.
— Масса до миллиона тонн…
— Т-поле — около тысячи единиц.
— Да-а, — повторил Тенишев. — Как говорят у нас на родине: поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.
Габриэль усмехнулся и тронул машину с места. Серых призраков уже не было видно, скрылись за скалами, только почетный их эскорт — паутины — еще светился белесым пятнышком над кручами.
В Город вошли без остановок, сообщив об этом на базу лишь в последний момент: волновики боялись, что руководство категорически запретит им сделать этот рискованный шаг. Габриэль предупредил всех, что они пробудут в Городе не более часа, добавив при этом, что второй раз взрываться танку он не позволит. Один из физиков, быстроглазый и молодой, заметил было ехидное: «Осторожность — мать удачи…» — но Тенишев посмотрел на него своим оценивающим взглядом, и тот поспешил сделать вид, что занят работой.
Знакомое ощущение прощупывания охватило людей в кабине. Сотни пронзающих взглядов уперлись в спину, в мозг, кололи иглами затылок, лоб, виски, неприятным зудом отзывались в позвоночнике, странные шепоты опять ворвались в уши, приводя в смятение мысли и чувства…
Грехов с любопытством понаблюдал за поведением специалистов, незнакомых еще со взглядом Города, и до отказа вывел регулятор, усиливая поле. Неприятные ощущения тут же исчезли.
— Помогает, — сказал Тенишев удовлетворенно.
А физики все еще оглядывались по сторонам и оторопело вслушивались в собственные ощущения, невольно пригибаясь, когда танк проходил под арками из сплетенных черных волокон — «мостов» Города.
Этот Город был самым мрачным из всех виденных Греховым, к тому же он был буквально нашпигован паутинами всех сортов и расцветок. Формы же гигантских черных «зданий»-скал превосходили возможности человеческой фантазии. Они были сказочны, невообразимы и неправдоподобны, от них исходило нездоровое возбуждающее тепло, они казались живыми и осмысленными, они все чаще сплетались над улицами в неповторимых позах, и наконец стало казаться, что танк ползет в жуткой пещерной стране, лишь иногда показываясь на поверхность. Габриэль оглянулся: все были заняты, никто не охал и не ахал — как-никак это были специалисты высокого класса, энтузиасты, оптимисты и кое в чем скептики. В такой компании всегда приятно работать.
Час прошел, и Габриэль вдруг понял, что потерял ориентацию. Иногда он с трудом находил поворот в месиве черных ниш и втискивал громоздкое тело танка в узкую щель «улицы». Иногда приходилось возвращаться назад, потому что «улица» оканчивалась тупиком либо суживалась настолько, что танк едва не застревал в ней, царапая борта о выступы черной породы. Защитные поля в такие моменты приходилось выключать, и уже несколько раз паутины кидались на них сверху, как ястреб на воробья.
Когда они наконец выехали из «пещер» в тусклый день и оказались на широкой улице, лаково-черная поверхность которой была ровной и чистой словно зеркало, Габриэль вынужден был признаться, что не знает, каким образом выехать из Города. Ответом было настороженное молчание: ученым это было на руку, и вряд ли их сейчас заботило что-либо иное, кроме пищи для изысканий, а ее вокруг хватало. Только Тенишев, достаточно опытный, чтобы не обращать внимания на мелочи, подсел к Габриэлю, и они, советуясь друг с другом, попытались сориентироваться в обстановке.
В Городе царило два цвета: черный и серый, их постоянное чередование навевало тоску и меланхолию. «Улицы» казались одинаковыми глубокими реками с абсолютно прозрачной водой, сквозь которую видно черное дно, но при движении танка эта иллюзия быстро пропадала. «Мастифф» продолжал углубляться в дьявольский паноптикум черных изваяний, сросшихся боками в шеренги стен.
Через несколько поворотов в сплошном массиве «зданий» показался просвет. Грехов увеличил скорость, но, вспомнив случай на плато Рубиновых Жил, решил не торопить судьбу. Просвет приближался медленно, то показываясь, то скрываясь за гладкими черными боками изваяний. Наконец он очутился рядом, распахнулся вправо и влево, и танк выехал на широкую площадь в кольце зданий, покрытую странным рельефным узором. Танк только-только запрыгал на жилах этого узора, а тот вдруг вспыхнул белым мерцающим светом и плавно отделился от площади. «Мастифф» задрал нос и сполз с «узора», едва не перевернувшись. Все, кто стоял, в том числе и Тенишев, загремели куда-то в угол кабины, а гигантская паутина — это была паутина — зазвенела сердито и сильно, как тысяча трансформаторов вместе, и легко пошла в небо, выгибаясь куполом. Вот она достигла серого покрывала облаков, легко пронзила его и стала невидимой. Вслед за ней, кружась, поднимался одинокий тусклый пластун, истекающий малиновым пламенем. Еще не поднявшись над уровнем Города, он бесследно растаял.
— Развели тут пауков, — сказал кто-то сзади с сопением. Никто не засмеялся в ответ на шутку. Подошел Тенишев, на левой щеке у него багровела свежая царапина, но он был бодр и неутомим и с ходу подал дельный совет: пересечь площадь и по перпендикуляру от нее пройти Город — не бесконечен же он!
Осторожно миновали площадь, похожую на круглое озеро, заполненное блестящей черной смолой. Несколько совсем крошечных паутин что-то делали возле одной из фигур Города, оттуда доносились отчетливый свист и потрескивания.
— Минуточку! — взмолился Логунов, старший группы волновиков, лихорадочно настраивая свои приборы. — Мне только несколько замеров…
Габриэль притормозил танк и оглянулся. На другой стороне площади паутины отлетели от черной фигуры, и между ними и ею закружил хоровод ярких огоньков, похожих на кошачьи глаза. И тотчас же громко, заставив всех вздрогнуть, зазвенел гамма-радиометр. Вместе с «кошачьими глазами» появилось плотное гамма-излучение. И вдруг: бамм! — черный столб рассыпался на множество угловатых глыб, и глыбы эти, в которых все узнали любопытников, собрались в стаю и умчались, подгоняемые паутинами.
Радиация пошла на убыль, звонок гамма-радиометра стих.
Тенишев кивнул, и Грехов погнал «Мастифф» по улице, стараясь ехать строго по указке светящейся стрелки координатографа. Свет померк. Снова пошел гулкий тоннель с неровными бугристыми стенами и нависшим сводом. Тоннель тянулся довольно долго, потом впереди забрезжил рассвет, еще минута — и они выскочили на… площадь! С разбегу танк выехал на ее середину и остановился. Габриэль сразу же узнал ту самую площадь, с которой они только что ушли.
— Не понимаю. — Тенишев посмотрел на водителя.
— Я ехал прямо, — тихо сказал Грехов.
— Может, это другая площадь?
— Нет, очертания те же, я помню…
— И все же мы где-то повернули, — заметил Логунов, наблюдавший за дорогой. — В этих чертовых скалах заблудиться не проблема.
— Паутина, — предупредил один из физиков.
На площадь спускалась огромная паутина — несветящаяся, серая; если бы не ее размеры, то по рисунку ее можно было бы принять за обычную паутину, которую сплел паук-крестовик между ветками дерева, а ветер оторвал и понес…
Паутина почти накрыла танк и вдруг резко остановилась, вспыхнула. Габриэль почувствовал тяжесть в голове, неприятный жар пошел толчками по телу, и мутная пелена слез застлала глаза. Почти не видя, куда едет, он направил машину в первую же «улицу» и остановил только тогда, когда голова прояснилась и появилась возможность разобраться в обстановке.
— Не надо останавливаться, — шепотом сказал Тенишев, все еще оглядываясь назад. — Вот тебе и высшая защита! И Т-поле не помогает, а?
Габриэль кивнул, и движение продолжалось. Вслед людям продолжал смотреть кто-то тяжелым немигающим взглядом. Опять тишина, ощутимое присутствие невидимого наблюдателя, тусклый свет серого дня и черный, могильной черноты, цвет стен. Потом длинная «пещера», похожая в колеблющемся свете прожекторов на вход в ад. И наконец выход и… площадь! И узор паутины на ней.
— Ну и дела! — сказал Логунов.
Грехов резко вывернул кольцо штурвала, танк развернулся на одной гусенице и уперся срезом башни в выпуклый бок «здания». Все было так же, как и в первый раз, и паутина лежала на площади рельефным узором, а потом, гудя, полезла вверх, но уже не трогая танк, потому что он не успел наехать на ее край.
Габриэль подумал, качнул вдруг головой и быстро прочитал записи координатографа. Потом подключил к вычислителю машинную память и задал курс. Танк заворочался в теснине «улицы», взревывая, как недовольный зверь, и покатился прочь от злополучной площади, которую никак не могли миновать люди. Координатограф тихонько урчал и позванивал суммреле, производя те же эволюции, что и Габриэль раньше, танк шел по памяти той же дорогой, что и прежде, совершая те же остановки и повороты. Еще раз выехали на знакомую площадь, но уже пустую, без паутины, постояли в центре. Габриэль даже улыбнулся в ответ на недоумевающие взгляды товарищей и коротко пояснил:
— Память…
Тенишев ничего не сказал, только посмотрел на часы.
Прилетели три паутины, выстроились одна над другой и в таком порядке долго следовали за танком. Снова стало появляться ощущение «пяти мизинцев» на руках, а иногда очертания черных скал по бокам искажались, начинали струиться, и тогда казалось, что они бесшумно движутся, наклоняясь над танком. Излучение Города пробивало все-таки и Т-поле, хотя без него, наверное, было бы еще хуже. Габриэль мог заставить себя не чувствовать боли, отключиться от действительности, не бояться смерти, мог сутками не спать и не казаться при этом утомленным, но здесь было иное: Город и паутины излучали нечто такое, чего еще не знали люди, что действовало на психику, проникая сквозь все барьеры и защитные реакции организма, и только один барьер сопротивлялся пока внушению извне — барьер собственной воли, но и он уже начинал сдавать.
Габриэль как бы невзначай коснулся педали пуска антимата и отдернул ногу. Сташевский уже пробовал антимат на Городе… и безрезультатно. Сташевский… Был бы он рядом — насколько было бы спокойнее… Ладно, лучше думать о другом. Например, что же это за вещество, которое не поддается даже страшной разрушительной силе антимата? Теоретики до сих пор утверждают — такое вещество не имеет права на существование. Разве что силовой кокон, шар, сфера, пузырь, свернутое на себя гравиполе может противостоять излучателю антиматерии. Любое материальное тело он мгновенно превращает в плазму, в электронно-фотонный газ. Так, может, «здания» Городов в самом деле представляют собой свернутые поля? Недаром же Тенишев назвал Города реликтовыми пространствами, закапсулированными гравитационным полем. Может быть, Города — скопления праматерии?
Габриэль бессмысленным взором скользнул по лицу Тенишева, проговорившего что-то, очнулся и пробормотал:
— Извините, что вы сказали?
— Никогда не прощу себе, что разрешил поход в Город, — повторил Тенишев. — Прав будет Молчанов, если отстранит меня от работы.
«И меня, — подумал Грехов. — Чем я лучше? Ведь я, как никто другой, знал, чем заканчиваются прогулки по Городу…»
И в этот момент что-то случилось за бортом танка. Людям показалось, что их накрыла в падении черная скала. Экраны погасли, потолок кабины вогнулся, лопнул, и в образовавшуюся щель просунулся блестящий черный клин.
Тенишев, демонстрируя отличную реакцию, выхватил деформатор и разрядил его вверх. Черная мгла ответила гулким треском, людей бросила на пол волна отдачи… Последним движением Грехов, лежа у пульта, дотянулся до педали пуска антимата и вдавил ее слабеющей рукой.

СЕЯТЕЛЬ-1

Танк Тенишева не вернулся из рабочего похода. Молчанов ждал три часа, потом вызвал Станцию.
— Группа Тенишева опаздывает с возвращением на три часа, — сказал он осторожно.
— Три часа? — переспросил Свекольников. — Это что — первый раз?
— Не первый, но…
— Остальные группы?
— Вернулись. Дело в том, что Тенишев исследует Город.
— Понятно, — задумался Свекольников. — Подождем еще час. Не вернутся — пошлем два танка на розыски. Черт!.. Неужели Тенишев так увлекся? На него не похоже, меня всегда удивляла его пунктуальность. Сколько в его группе?
— Пятеро вместе с ним и четверо волновиков.
— Что-о?! Девять человек в одном танке?!
— Десять, — виновато пробормотал Молчанов. — Десятый водитель, Грехов. Это последние рейсы, и ребятам хочется сделать как можно больше.
— Ну, Эвальд, не ожидал я от тебя… Десять человек! Посылай танки немедленно! Экипажи из двух человек, подбери опытных спасателей. Советую Диего Вирта и Зубавина. Ну, и водителей. И держи меня в курсе…
— Конечно.
Молчанов выключил виом.
— Объявите тревогу, — сказал он тихо дежурному инженеру.
Танки вернулись глубокой ночью. Поиски группы Тенишева закончились безрезультатно. Молчанов доложил обо всем Банглину, потом вновь отправил их в поиск.
Через два часа позвонил Свекольников и, выпячивая толстые губы, хмуро сообщил, что со Станций наблюдаются необычные скопления паутин у Городов.
— Пришло распоряжение руководства УАСС — свернуть исследования Тартара в течение двух суток. Понимаешь?! Да, — помрачнев, добавил Свекольников, — все было бы хорошо, если бы не этот случай. Как там мои ребята, справляются?
— Нормально.
— Предупреди их еще раз, пусть будут повнимательней. Реакция на опасность у них неплохая, но…
— У них большие полномочия, — сухо сказал Молчанов.
— Что?.. Да, это необходимо. У тебя есть какие-нибудь замечания?
Молчанов покачал головой, замечаний у него не было. Предчувствия были, а замечаний не было.
Свекольников отошел от виома, и перед седым коммуникатором появилось нежное лицо Полины Греховой. Она ни о чем не спрашивала, но Молчанов постарался улыбнуться и сказал тяжело, словно ворочал языком гири:
— Все нормально, девочка, все будет нормально…
Утром вернулись поисковые группы. Один из танков попал под удар любопытников и дополз до базы только на нервах водителя. Машину Тенишева так и не нашли: все десять человек ее экипажа исчезли бесследно.
Молчанов постарел за полсуток поисков больше, чем за последние несколько лет. Он было решил снова отправить группы, теперь уже на «черепахах», но Свекольников пока запретил выходить из корабля. И хотя Молчанов понимал, что начальник аварийно-спасательного патруля прав, он все же накричал на него, обозвав перестраховщиком и кнопконажимателем. Свекольников повздыхал в ответ и выключил связь.

Сознание вернулось, как после щелчка переключателя. Тело еще помнило тяжесть удара и напряглось в усилии сбросить с себя эту тяжесть, но Грехов уже понял, что кошмар кончился, и расслабил мышцы.
Он находился внутри слабо освещенного сетчатого мешка. Свет был голубой и неровно пульсировал, то сжимая свободное пространство, то расширяя. Какие-то стремительные контуры мелькали за полупрозрачными стенами мешка, словно он летел с огромной скоростью над скалами, но движения Грехов не ощущал. Сориентировавшись, он попытался двинуться с места и тут же почувствовал стремительное падение. Еще через несколько секунд он стоял на подгибающихся ногах в круге фиолетовых скал, а рядом тихо опускался серый призрак — серое переливчатое облако, просвечивающее по краям, как пелена тумана.
«Снова серый призрак… И тогда, после гибели Сташевского… и сейчас… Что это? Или, может быть, кто это?»
Словно в ответ на мысли Грехова серый призрак грузно осел, словно его наполнили водой, а из его прозрачного нутра выбрался… человек в голубом трико, без скафандра, и направился к Грехову. Остановившись, он разглядывал его, словно наслаждаясь достигнутым эффектом, и Грехов вдруг понял, что видит самого себя. Секунду он стоял, оглушенный, потом глубоко вздохнул, заставляя тело повиноваться, и сказал, не забыв включить внешние звуковые динамики:
— Кто вы? И где мои товарищи? Почему я один?
Лицо незнакомца не дрогнуло.
— Я рад, что вы хорошо владеете собой, — произнес он с интонацией Сташевского. — Всех спасти было невозможно, а вас я уже знаю, еще с первого вашего похода по Тартару. К сожалению, мы не всегда имеем возможность вовремя прийти на помощь. Ну, а кто я? Попробую объяснить вам ситуацию. Я мог бы предстать перед вами в любом материальном облике, но выбрал тело человека, ваше тело, чтобы контакт был более естественным…
— Вы — житель планеты?!
— Я — Сеятель. Родина моя так же далека отсюда, как и ваша. И нахожусь я здесь по той же причине, что и вы, люди, — изучаю жизнь Тартара. Буду краток, ибо живу я быстрее, чем вы, и секунда для вас — это день для меня. В моем распоряжении минута вашего времени, меня ждут.
Да, я и мои собратья — такие же исследователи. Мы изучаем цивилизацию Тартара неизмеримо больше времени, но и до сих пор она во многом загадка для нас. А вы… вы пытаетесь решить эту проблему одним усилием, вы спешите, падаете, расшибаетесь, и нам все чаще приходится обращать на вас внимание, приходится спасать вас, отвлекаться от своих задач и дел. Вы превращаетесь в значительный мешающий фактор…
Сеятель вдруг неуловимо быстро изменил облик, силуэт его смазался, но тут же снова «оформился» в человека.
— К сожалению, всего объяснить не успею, меня уже зовут. Настоящий контакт — моя собственная инициатива, а я не подготовлен к столь медленному обмену информацией, как звуковой. Я еще вернусь к вам, а вы пока возвращайтесь к своим. База находится отсюда в сорока километрах строго на юг.
Сеятель взмахнул рукой, расплылся туманной лентой, и через мгновение серый призрак стрелой метнулся в плотное зеленоватое небо.
Грехов медленно повернулся, следя за его полетом, и долго смотрел в небо, подпираемое многочисленными дымными столбами. Тенишев погиб и Логунов… девять человек! А он жив. Везение? И было ли это на самом деле — их поход на танке, падение черной скалы, его спасение? И, наконец, встреча с серым призраком, то бишь Сеятелем? Почему Сеятели не объяснят положение вещей всем людям сразу? Почему не объяснили раньше? Миллион вопросов — и ни одного ясного ответа…
Грехов оглядел струящийся в сизом мареве горизонт и едва не упал от нахлынувшей слабости. Сорок километров до базы — это верная гибель. Или серый призрак не считает это большим препятствием? Сорок километров и паутины…

Виом мигнул, изображение расплылось, потом сфокусировалось снова, стали видны купол командного пункта Станции и пять человек перед виомом в низких креслах.
— Значение эксперимента велико, не спорю, — нехотя сказал Молчанов, покосился на сидящего слева Сергиенко, словно обращаясь за поддержкой, и посмотрел прямо в лицо Банглину. — Но и риск велик чрезвычайно, не могу даже подсчитать, насколько он велик. Мы свернули все исследования, бросили все на поиски группы Тенишева… И снова эксперимент? Это новые жертвы… не дай бог, конечно!
— Бог не даст, — серьезно сказал Банглин. — Не дали бы мы сами. Что же касается риска… люди на него идут добровольно…
— Риск здесь не только в недооценке опасности, угрожающей жизни экспериментаторов. Что, если эксперимент окончится плохо для Тартара? Жизни Тартара?
— Цель эксперимента именно в том и состоит — доказать, существует ли вообще цивилизация на планете, существует ли разум?
— Возможно… не знаю. — Молчанов устало провел ладонью по лицу. — Не знаю…
— Все базы уже свернуты, кроме вашей, — продолжал Банглин, и в голосе его проскользнули просящие нотки. — Таким образом, вероятность конфликта уменьшается. В конце концов, дело даже не в этом…
Он не мог сказать Молчанову, что если тот боится, то добровольцев достаточно, даже он, Банглин, председатель Комиссии по контактам, может пойти на планету, хотя вряд ли это будет целесообразно. — В конце концов, — продолжал он тоном ниже, — дело еще и в том, что Тина, представляющая, как вы знаете, мини-квазар, обладает крайней неустойчивостью и, как обнаружилось, может взорваться не сегодня завтра и образовать сверхновую. Ее энергии хватит, чтобы от планеты, да и от пылевого облака, в центре которого она расположена, не осталось и следа. Вы понимаете?
Молчанов вдруг понял, что о нем думает Банглин, и ему на секунду стало неприятно.
— Да, — сказал он, не глядя на экран, — понимаю. Вы хотите использовать шанс для изучения жизни Тартара, для познания еще одной ступеньки в пирамиде знаний… Если бы ради этого не рисковали жизнью пятьдесят человек, я бы сказал — согласен. Вы же знаете, что я до недавнего времени придерживался именно такой точки зрения…
— Что же изменилось? — совсем холодно заметил Банглин и откинулся в кресле, сцепив руки так, что побелели пальцы.
— Это надо, Эвальд, — мягко сказал Квециньский, понимающе глядя на коммуникатора. — Если нам удастся установить с НИМИ контакт, то в первую очередь выиграем не мы, выиграют ОНИ. Сверхновая — это, к сожалению, серьезно. Это не просто уничтожение планеты, это гибель ИХ цивилизации.
— Если ОНИ, конечно, существуют, — сказал Молчанов и криво улыбнулся, — в чем я сомневаюсь. Ладно, все равно ведь мое мнение не повлияло бы на исход дела, так? Я не о себе думал, тут, пожалуй, вы не правы. Поиски Тенишева до сих пор ничего не дали, а вдруг эксперимент отразится на пропавших отрицательно? Может быть, они в настоящее время — заложники, вам понятен смысл этого термина?
Пятеро членов совета переглянулись.
— Понятен, — тяжело сказал Банглин. — Конечно, поиски людей Тенишева будем продолжать всеми доступными средствами. Что касается вашего предположения — мы сделали его чуть раньше, но вывод у нас получился противоположный вашему. Скорее всего эксперимент заставит наших гипотетических разумных приятелей поторопиться с контактом. Подготовкой к эксперименту займется Сергиенко. Вам, Эвальд, как всегда, достается самый серьезный участок — организация проведения эксперимента. А вы, Михаил, отвечаете мне головой за безопасность оставшихся на планете. Примите все меры к обеспечению…
Свекольников посмотрел на Банглина, потом на Молчанова и неожиданно подмигнул ему, а может, это был просто нервный тик.
Молчанов с минуту сидел перед пустым экраном, бездумно глядя на ясную зелень индикатора связи, наконец повернулся к сидевшему без движения Сергиенко и вздохнул.
— Что — плохо? — спросил ученый.
— Да нет, — ответил Молчанов.
— Странное выражение, — сказал Сергиенко, подумав. — То ли — да, то ли — нет… И все-таки ты употребляешь это выражение как отрицание. Почему?
Молчанов грустно усмехнулся. Он боялся эксперимента, в ходе которого планировалось «вырезать» одно из «зданий» Города и забросить его на орбиту Станций. Все загадки планеты в конечном счете сводились к одной — к загадке Городов, и люди могли надеяться на успех, только изучив все свойства и поведение добытого образца. Молчанов знал, как это важно и нужно, знал также, какой ценой уже заплатил человек за попытки приблизиться к тайне, одного не знал: сколько еще заплатит. И страшился предстоящей схватки с планетой в открытую. Все предыдущие пока кончались поражением, хотя, может быть, именно этот факт вызывал в нем, кроме опасений, еще и яростное желание бороться до конца. Доводы Банглина были убедительны, но ведь, кроме логического расчета, остаются еще и чувства?.. Где Тенишев? Где они все? И Габриэль… Габриэль Грехов, которого он любил…

Паутина сделала круг над головой, медленно и торжественно, будто зная, что человек от нее не уйдет. Грехов приготовился дать отпор, но посмотрел на счетчик деформатора и усмехнулся: заряд был слишком мал, чтобы защищаться.
«Осталось каких-нибудь пятнадцать-восемнадцать километров. Всего три-четыре часа пути. Неужели не дойду?»
Паутина снизилась, накрыла сетчатым покрывалом, края ее заволновались, и Грехову показалось, что холодная мокрая лапа провела по его спине, сжала голову. Он едва не выронил деформатор и упал на колени, силясь не потерять сознания. Время замедлило свой бег…

ЭКСПЕРИМЕНТ

Через день последний десантолет увез с корабля планетологов, и на нем осталось всего двадцать человек. Почти все было готово к эксперименту, предстояло лишь отбуксировать к Городу инициаторы деформации пространства. Они были сложны и могучи, да и размеры их соответствовали сложности: первый из деформаторов занимал площадь в два гектара, второй чуть меньше. Опускали их по частям, а специальная группа монтажников, прилетевшая с приземельных заводов, собрала их потом за сутки. Энергоснабженцы заполнили емкости могучих аппаратов океанами энергии (в дополнение к тому, что у каждого деформатора был свой гиперонный реактор), к исходу недели движение у стройной колонны корабля замерло. Но ненадолго.
Утром тринадцатого июня сто семьдесят шестого года наблюдатели сообщили о появлении возле корабля и у деформаторов странных образований в форме объемных решетчатых крестов, собранных из паутин. Размеры крестов достигали двух километров. При появлении каждого креста концентрация Т-полей в пространстве повышалась до таких величин, которые еще не могла создавать земная техника.
— Ты прав, — сказал Молчанов невыспавшемуся Свекольникому. — Они тоже к чему-то готовятся. Может, у них намечен свой эксперимент?
— Не фантазируй!.. — мотнул головой Свекольников. — И без твоих предположений несладко…
Шеф спасателей нервничал, ему все казалось, что он что-то забыл сделать, что-то очень важное, к тому же исчезновение танка с людьми висело на нем горой вины, свалить которую могло лишь возвращение Тенишева.
— Ладно, — усмехнулся Молчанов. — Пророк из меня никудышный. Ты иди, проверь связь и оперативные установки.
— Проверил уже, — буркнул Свекольников, но, подумав немного, ушел.
Молчанов пристально смотрел на два креста, расположившихся над деформаторами. Несмотря на «воздушность» и «изящность», они все-таки превосходили по масштабам земные аппараты во много раз. Однако в земных установках таилась гигантская энергия, и у Молчанова немного отлегло от сердца.
— Телезонды — запуск! — приказал он спустя несколько минут и невольно посмотрел на виом связи. Станция была подключена постоянно, но оттуда никто не беспокоил ни советами, ни указаниями.
— Когда мы «вырезали» отсюда корабль Тенишева, было проще, — задумчиво сказал Сергиенко. — Инициатор был один, ставили его автоматы…
— Остались от того инициатора одни воспоминания, — заметил вернувшийся Свекольников. — Всем тогда крепко досталось…
— «Мастиффы» — на выход! — скомандовал Молчанов, проследив за взлетом десятка телезондов, через которые предполагалось держать связь с танками-буксировщиками и дублировать связь со Станциями.
— Пошел и я, — сказал Сергиенко. — Ну, пока…
— Ни пуха… — буркнул Свекольников и махнул рукой.
— К черту! — ответил Сергиенко, не оборачиваясь.
За полтора часа «Мастиффы» отбуксировали первый аппарат к Городу и вернулись за вторым. Паутины и кресты не мешали, наоборот, они очистили территорию возле корабля от своего присутствия и скопились у Города, «наблюдая» за работой людей.
Второй деформатор величественно поплыл в сторону хребта, сопровождаемый четырьмя машинами, которые выглядели перед ним, как жуки перед бегемотом. Смотрелось это весьма внушительно, можно сказать, даже грозно, и в залах Станции, и на корабле возникло некоторое оживление. Потом танки отошли от громоздкого аппарата — видно все было хорошо с телезондов, зависших на разной высоте, так что по желанию можно было смотреть на любой виом, принимающий изображение от своего зонда, — и построились в цепочку в километре от Города и деформаторов. Движение прекратилось, в залах воцарилась тишина…
Замерли и паутины. Лишь один громадный крест опускался к Городу. Вертикально, плавно, беззвучно.
— Внимание! — почему-то шепотом произнес Молчанов. Посмотрел на лица далеких руководителей служб, застывшие в малом виоме, на лица людей в танках — четыре квадрата внутренних экранов на каждый танк и повторил:
— Внимание! Разрешаю пуск!

Диего Вирт сидел в кресле водителя крайней машины. В кабине, кроме него, был и Сергиенко, атлетической фигурой напоминающий Сташевского. Только глаза у него были другие — голубые и веселые.
Насколько понимал Диего, эксперимент сводился к тому, что деформаторы должны были соответственно программе нейтрализовать гравитационное поле под одним из «зданий» Города, закапсулировать его и выстрелить за пределы атмосферы Тартара. Там его должны были подхватить другие специальные аппараты. В случае же неудачи танкам отводилась роль либо просто буксировщиков, либо зон контакта — если разумные обитатели Тартара наконец выберут альтернативу контакта.
Теоретическая сторона эксперимента интересовала Диего Вирта в данный момент меньше, чем практическая. Приказ Свекольникова — «бежать к кораблю сломя голову» при первых же враждебных действиях паутин — его вполне устраивал, и поэтому он не особенно волновался. Лишь мысль о Габриэле рождала глухую боль в груди, заставляла чувствовать себя виноватым и преступно здоровым.
Шел десятый час суток. Тина уже поднялась над Кинжальным хребтом, сгустившим в отрогах синие тени. Паутин было особенно много, пожалуй, Диего впервые видел столько их за все время походов. Плюс удивительные кресты, при появлении которых «шепот» лез в уши особенно настойчиво.
— Будто чувствуют… — пробормотал Сергиенко, обводя взглядом горизонт. — Уж не готовятся ли и они к чему-нибудь?
— К своему эксперименту, — пошутил Диего, не ведая, что повторил слова Молчанова.
Сергиенко проверил сигнализацию, работу информаторов и спокойно облокотился о пульт.
— Все готово.
И губы Молчанова, с трудом различимого из-за помех на внутреннем экране связи, произнесли:
— Внимание! Разрешаю пуск!
— Вас понял, — отозвался Сергиенко и скомандовал: — Экипажам машин надеть скафандры! Водители, делать то же, что и я, смотреть в оба! Начало — через три минуты.
— Внимание! — Сергиенко положил руки на панель дистанционного управления деформаторами. — Усилить защиту, готовность к пуску программы — минутная. Запись включить.
— Включено, — отозвались голоса с других танков.
— Осторожно! — напомнил о себе с экрана Молчанов.
— Следить за воздухом, следить за мной! Внимание… пуск!
Сергиенко чуть помедлил.
Сначала снаружи ничего не изменилось. Только вертикально опускающийся крест сразу упал перед Городом бесформенной массой и распался на паутины. Потом в раструбах деформаторов замелькали бледные вспышки, очертания предметов вокруг исказились, паутины и кресты в едином движении бросились к Городу, закрыли его решеткой своих тел, потом другие их отряды поднялись столбами над аппаратами землян, несколько крестов подплыло к танкам, и связь с кораблем и Станциями нарушилась.
— Назад! — бросил Сергиенко.
Диего Вирт дал обратный ход, танк попятился, и вместе с ним попятились другие машины.
— Еще, еще, быстрее!
«Мастифф» ускорил ход, но в это время паутина спикировала ему под гусеницы, легко пронизав все защитные поля. Танк резко замедлил движение, с трудом преодолевая неожиданную преграду.
Диего замутило, тихий звон поплыл в ушах, он не сразу понял, что говорит ему Сергиенко, потом по движению губ руководителя разобрал слово и бросил танк вперед. Вырвались из нежданных «объятий». Других машин не было видно: они оказались накрытыми шевелящейся массой паутин. В черте Города творилось же что-то невообразимое: из-за паутин не были видны не только генераторы, но и сам Город — сплошная пульсирующая и искрящаяся стена паутин!
— Всем назад, к кораблю, полный ход! — скомандовал Сергиенко в микрофон и повторил приказ. Три танка вырвались из неприятного окружения и, сопровождаемые хвостом паутин, помчались по целине к кораблю. Машина Зубавина почему-то стала отставать.
Диего Вирт замедлил ход своего танка и выжидающе посмотрел на Молчанова, слабо видимого в малом виоме, потом на Сергиенко. Ему стало казаться, что земля под ними дрожит и дышит, танк то поднимало, то опускало, как на волнах.
Машина Зубавина шла медленно и все больше отставала, пока не остановилась совсем. Два раза она как-то нелепо подпрыгнула, и Диего понял, что паутины пытаются поднять ее в воздух.
— К танку! — приказал Сергиенко, добавив невнятное ругательство.
На огромной скорости они подошли к отставшей машине, и тотчас же три или четыре креста и их паутинное окружение переориентировались на новую цель.
Связи не было даже в непосредственной близости от машины Зубавина, и Диего Вирт, потратив минуту на безрезультатные вызовы, ругнулся сквозь зубы и ринулся из кабины в своем зеркальном одеянии вслед за Сергиенко.
Со всех сторон их окружили серые призраки, появившиеся неизвестно когда и неизвестно откуда. Они потеснили паутины и кресты, белый свет залил пространство, и люди вдруг услышали странный звук затихающей басовой струны…

В зале центра управления сидели все свободные от работ специалисты, за исключением наблюдателей и дежурных инженеров систем обслуживания и связи. В какой-то момент изображения на экранах стали дрожать и расплываться — телезонды сильно болтало в воздухе, но изменить что-либо было уже невозможно.
— Внимание! — сказал Сергиенко, едва различимый на малом квадрате системы видения. — Пуск!
Бледные вспышки мелькнули в раструбах деформаторов, потом еще и еще, изображения Города, скал вокруг исказились, подернулись рябью, а из раструбов излучателей срывались уже целые полотнища голубого пламени и от каждого: ах!.. ах!.. — дергало и кружило телезонды, отголоски рокочущего эха докатились с гор, плясали и метались паутины, пятились танки, сотрясаемые крупной дрожью, пятились кресты и колонны паутин под ними, сбиваясь в распухающий шевелящийся ком…
Аппараты продолжали работать, повинуясь заложенной программе. Они пробили в стене Города брешь, и в эту брешь вонзились невидимые потоки силовых полей, отрывающие от тела Города черный куб. Город вдруг стал вспухать, заискрился мириадами алмазных вспышек, тысячи паутин невесть откуда бросились к нему, закрывая своими телами…
В воздухе царил невообразимый хаос… Но недолго. Молчанов первый заметил упорядочивание разметанных полков паутин. Все меньше их носилось бесцельно к Городу и обратно. Город скрылся под массой тысяч паутин, деформаторы тоже оказались погребенными под их слоем, а паутины все прибывали и прибывали, казалось, вся атмосфера загудела и зароилась неисчислимым их множеством, и они наконец скрыли от взора и Город, и деформаторы, и торопливо уходящие танки, и даже горный хребет! Один за другим гасли экраны: телезонды прекращали связь, по очереди попадая в возмущающие поля паутин. Изображение изменялось скачками, переключаемое автоматом с одного телезонда на другой. Наконец осталось одно изображение, передаваемое самым дальним телезондом с высоты семи километров. Ничего, кроме океана паутин, на нем не было видно.
— Связь! — зарычал Молчанов, бросаясь к пульту. Инженер связи, давно уж охрипший, отпрянул от микрофона. — Сергиенко! Сергиенко! Отвечайте, нужна ли помощь?! Нужна ли помощь?! Если вы нас слышите…
— Минуту…
Связист вдруг бросился к пульту, отдал распоряжение, и корабль выстрелил целой очередью телезондов, мчавшихся друг за другом на расстоянии менее сотни метров. Это помогло, но мало. Зонды пронизали тучу паутин, один из них прошел над танком, показав их настоящее положение, и голос Сергиенко пробормотал что-то неразборчивое.
— Не понял вас… — начал Молчанов.
— Изображение исчезло.
— Дубль! — крикнул Молчанов.
Автомат переключил прием на другой зонд, картина открылась уже с другой стороны, высоты и дальности.
— Мы разбудили силы, о которых не имели ни малейшего представления, — сказал быстро Банглин, обращаясь к сидящим на КП Станции Квециньскому и другим. — Надо немедленно возвращать корабль! Ни о каком контакте не может быть и речи!
— Да, — согласился Квециньский. — Михаил, Эвальд, как только придут танки, — немедленно стартуйте! Возле корабля тоже начинают скапливаться паутины.
Молчанов сердито дернул головой: не мешайте!
— Танки! — крикнул наблюдатель. К кораблю мчались два танка, накрытые кучей паутин. Они на полной скорости перевалили гряду холмов, скатились в низину и скрылись из поля зрения. Остальные танки не показывались.
— Кто пришел?! — спросил Молчанов. — Узнайте, кто пришел.
— Машины Мдивания и Шелгунова, — доложил наблюдатель.
Свекольников наклонился к Молчанову, сказал ему в спину:
— Выпускаю «черепаху».
— Да, — сказал Молчанов, — да, да… да!
Свекольников направился к двери, и в этот миг случилось непредвиденное. Экран, весь огромный объем которого занимала одна картина: желтый глаз светила и пелена паутин, скрывшая все до горизонта, — вдруг вспыхнул белым светом, секунду дышал ярким накалом, а затем изображение исчезло, остался только ровный голубоватый фон холостого режима. Ощутимо дрогнул корпус трансгала, волна яростного грохота и воя заставила людей вспомнить о звуковой защите.
— В районе Города взрывы, — гулко разнесся голос внешнего наблюдателя. — Корабль со всех сторон окружен паутинами, связи с танками нет.
Виом прояснился, вновь запущенные зонды включились в работу; передача шла от одного из них, самого ближнего к Городу.
Над сверкающим паутинами полем возносились в небо два туго скрученных иссиня-черных дымных столба, расплываясь на пятикилометровой высоте исполинскими зонтиками. Несколько крестов медленно скользило вдоль них, словно изучая качественно новое для них явление, то скрываясь в жарких дымных струях, то появляясь вновь.
— Паутины уничтожили деформаторы, — пробормотал Свекольников. — Туда сейчас на километр нельзя подойти из-за радиации.
— И все же посылай «черепаху». Если надо, я сам пойду пилотом. Иди, Миша.
— Не надо больше рисковать, — сказал из оперативного виома Банглин. — Ни людьми, ни собой…
— Но там осталось два танка!.. — начал возмущенный Молчанов.
— Позвольте мне решать, рисковать или не рисковать людьми, — тяжело сказал Свекольников. — Когда придет время. Подождем еще немного, Эвальд?
— Ждать больше… — Молчанов осекся.
Со склонов Кинжального хребта катился на Город поток гигантских глыб — лавина! Таково было первое впечатление. Потом люди вгляделись и поняли, что это выстреленные неведомой силой тысячи и тысячи любопытников, собравшихся вместе в страшное неодолимое копье, нацеленное прямо в сердце Города!
Пронзительный свист, вой, хохот и треск донесся с гор, словно где-то выпустили на волю целый сонм свирепых ведьм и чертей, устроивших на свободе Валгаллов пир.
Поток достиг границ защищенного паутинами пространства, и первое столкновение породило тяжкий гул, задавивший в себе всю кашу остальных звуков, и странные кроваво-красные вспышки над полем паутин, похожие на уносящиеся ветром языки огня. Один из таких языков дотянулся до зонда, и тот мгновенно рассыпался облаком оранжевого пепла, оборвал передачу.
Следующий зонд поднялся на трехкилометровую высоту, и вовремя. Как раз под ним в толще снующих без устали паутин произошел вдруг неслышимый в общем шуме всплеск: паутины подбросило вверх, словно в этом месте мгновенно выросла белая опухоль. Опухоль разрослась в гору и «лопнула», и люди увидели выползающий из-под слоя камней и паутин черный корпус. Одновременно дрогнула земля, звездолет качнулся еще более ощутимо, чем при взрыве земных аппаратов.
— Черное извержение?! — прошептал кто-то сзади Молчанова.
— Непохоже, — засомневался инженер связи.
— Корабль к старту! — приказал Молчанов, бледнея. — Готовность по сигналу!
— Готов! — отозвался командир трансгала Щербаков.
Снова дернулся пол в зале, мучительная дрожь земли передалась ногам людей. Стиснув зубы, Молчанов ждал того момента, когда откладывать старт уже невозможно, он все еще на что-то надеялся… на что? Сам не знал, просто какое-то шестое чувство подсказывало ему, что основные события впереди. К тому же Свекольников выпустил-таки «черепаху», и хотя никому не было известно, кто пилот на машине, Молчанов от души пожелал ему удачи — единственное, чем он мог помочь в данный момент.
В виоме было видно, как похожая на еловую шишку машина заложила над кораблем пируэт и понеслась к волнующемуся паутинному морю, скрывшему под собой весь рельеф, кроме растущего черного корпуса. Вот она нырнула в это «море», как в воду, в том месте, где должны были, по расчетам, быть танки отставших экспериментаторов, и исчезла из глаз.
— Смелый парень! — прошептал инженер связи, опомнился и виноватыми глазами посмотрел на Молчанова. Тот ответил ему страшным взглядом теряющего надежду человека.
Корабль трясло и раскачивало все сильней, изображение в главном виоме простреливалось стрелами помех, так что стало трудно различать детали страннейшей из картин Тартара: рвущийся ввысь из белых вспыхивающих недр паутинного моря черный, как вход в ад, горный пик. А Молчанов все ждал и вслушивался в рвущий слух и душу грохот, и вместе с ним молча ждали у виома сотни людей на Станции, два десятка исследователей в корабле, ждали Квециньский, и Левада, и Банглин…
— Господи! — тихонько сказал вдруг странные в его устах слова подошедший Свекольников. — Ведь есть же предел!..
— Вот оно… — глухо пробормотал в ответ Молчанов и беспомощно оглянулся на Свекольникова. — Надо уходить, Миша, понимаешь? Но там остались два танка… и пилот «черепахи», если только он не догадается вовремя вернуться… и Тенишев… и Габриэль Грехов… Что ты молчишь?
На минуту вибрация в зале прекратилась. В виоме черный конус перестал развиваться и с оглушительным воем пошел трещинами. Кто-то у пульта до конца вывел регулятор звуковой защиты, и в зале стало удивительно тихо, и эта тишина ударила по нервам сильнее любого взрыва, словно в зале взорвалась бомба тишины!
Внезапно над Городом, вернее, над тем местом, где он недавно стоял, появились непривычного вида серые облака в форме шаров. Изображение в виоме стало медленно гаснуть, пока снова не остался один бело-голубой фон холостого режима.
В зале было так тихо, что слышалось дыхание людей. И вот сквозь эту нереальную тишину люди услышали звук замирающей басовой струны. Взгляд пронизал их. Чей-то пристальный изучающий взгляд.

СЕЯТЕЛЬ-2

Виом прояснился, появилось изображение местности возле Города, но видимое не с телезонда, а с точки, расположенной над одиноко бредущим между скалами человеком в блестящем скафандре.
— Грехов! — прошептал Молчанов, меняясь в лице, хотя не мог видеть, кто же это на самом деле.
Сгорбленная фигура дрогнула и помчалась навстречу людям: неведомый источник передачи приближался к поверхности почвы; вот она закрыла все видимое пространство, расплылась, изображение помутнело, и в виоме медленно проступило знакомое всем лицо Габриэля Грехова — странное, постаревшее, напряженное. Спекшиеся губы его раскрылись, и он заговорил.
Люди замерли. Смысл первых слов не сразу дошел до них, настолько фантастичными показались они всем.
— Прекратите эксперимент, — сказал Габриэль и болезненно усмехнулся. — Прекратите эксперимент, Эвальд, я знаю, вы слышите меня. Я не сошел с ума и не болен, я говорю с вами от имени тех, кто исследует жизнь Тартара уже не один век! Я говорю от имени Сеятелей, цивилизация которых существует около десяти миллионов лет! Сеятели — это система энергетических связей, известных вам под названием «серые призраки». Они не готовились к контакту с нами, так уж получилось, что настала пора вмешаться. Оказывается, мы, люди, довольно активны и последовательны, — и они отдают нам должное: они недооценивали нас.
И Грехов снова усмехнулся. Странная эта была усмешка — снисходительная и сожалеющая.
— То, что мы называем Городами, — это континуум более сложного порядка, чем пространство. Это иная вселенная, та, что предшествовала взрыву, породившему наш мир; то, что смогли сохранить разумные существа той вселенной при прорыве сингулярности около двадцати миллиардов лет назад. Любопытники — не что иное, как локальные области, объемы этого континуума, изолированные полем тяготения. Под корой планеты покоится сфера из той же материи. Это все, что удалось ИМ сохранить при взрыве протосолнца. Паутины — это автоматические устройства, связывающие нашу и ИХ вселенные и охраняющие Города от разрушения… Причина же вынужденного контакта в том, что наше появление здесь, на Тартаре, изменило условия существования Городов, мы не владеем теми видами полей, которые не приводят к их дестабилизации. Даже тщательное капсулирование Городов, а иногда и наших аппаратов — вспомните звездолет Тенишева — не помогает, Города распадаются, так как энергопотенциал нашего пространства-времени в миллионы раз ниже. Паутины не успевают за нами, а мы, не ведая того, уничтожаем мир, населенный самыми древними из существ! Мы уничтожаем праразум! И если наше присутствие на планете продлится долго — может вспыхнуть квазар, который уничтожит не только пылевое облако, но и всю Галактику! Вот почему присутствие наше на Тартаре крайне нежелательно. Мы действуем быстро, а быстрое действие не гарантирует верной мысли… Грехов слабел буквально на глазах. Передохнув, продолжил:
— Сеятели, изучающие мир Тартара, ушли от нас в развитии на миллионы лет — страшная цифра — миллионы лет! Но цивилизация Тартара, мир Тартара насчитывает десятки миллиардов! Я не знаю, обладают ли Сеятели чувством юмора, но, вероятно, наши попытки осмыслить жизнь Тартара должны казаться им смешными. Контакты же с нами им практически не интересны и не выгодны с той точки зрения, что они живут гораздо быстрее… Я кончил, время мое истекло. Повторяю — уходите с планеты. Я знаю, я сам это пережил — это обидно и неправдоподобно. Но — уходите. Если они, Сеятели, прошедшие путь в сто тысяч раз более длинный, не могут полностью постичь эту жизнь, то не сможем и мы. И еще: излучение Тины опасно для всех существ биологического цикла, основанного на воспроизведении сложных материальных комплексов — молекул. Это их слова… Прощайте. Ты слышишь меня, Полина?..
Лицо Грехова осунулось, глаза потухли, губы произнесли еще раз «слышишь?», и виом опустел.
— «Черепаху»! — отрывисто приказал Молчанов, наверное, единственный, кто не потерял в общем смятении присутствия духа. Свекольников кинулся из зала, за ним еще несколько спасителей. И в это время наблюдатели доложили, что серые призраки оставили у корабля два танка экспериментаторов и человека в скафандре. Сеятели не забыли никого.
— Шесть минут, — сказал Квециньский, — шесть минут контакта… А в них миллиарды лет…
Корабль Молчанова стартовал с планеты и подходил к Станции, стыковочное поле подхватило его и подтянуло к трубе перехода, где уже дежурила группа врачей.
— Жестокость правды… — с тоской сказал Банглин, глядя на пушистый шар Тартара, струивший мягкий пепельный свет на лица людей. — Пусть все наши попытки познания кажутся им смешными, пусть. Мне не обидно. Мы будем падать и расшибаться, и я не вижу иного пути. Я только задаю себе вопрос: под силу ли — не нам — потомкам нашим понять цивилизацию, невообразимо далекую по всем параметрам жизни и смерти?! Решить проблему, которую не смогли решить Сеятели? Они — которые прошли путь в тысячи раз больший, чем возраст земной культуры?!
— Я не знаю, — тихо отозвался Квециньский. — Но я надеюсь.
«Кто может сказать? — думал он, вспоминая лицо Грехова. — Кто знает? Если Вселенная пульсирует и каждые двадцать миллиардов лет формируется заново в неистовом взрыве протосолнца, чтобы потом пройти через красное и фиолетовое смещения и снова взорваться, то, возможно, в каждой из рождающихся вселенных разум, подобный нашему, не раз будет задумываться над чудом начала и конца всего сущего… Кто мы перед лицом вечности? Что мы умеем? Страдать и бороться! Страдать и бороться… Может быть, это и есть единственно правильный путь? Падать, вставать и через муки и боль идти вперед?..»
Сквозь наступившее молчание люди в зале услышали эхо шагов нескольких человек. Шаги замерли у полуоткрытого входа в зал, дверь растаяла совсем, и в зал вошли несколько человек, впереди Молчанов.
— Где врачи?! — спросил он таким тоном, что все невольно подались вперед. Маленькая женщина бросилась к нему, остановилась в нерешительности.
— Они уже там, — тихо и виновато сказал Квециньский. — Все, кто нужен.
Молчанов повернулся к Полине, но прямого взгляда женщины выдержать не сумел, отвернулся.
— Ничего, — глухо проговорил он, — ничего… — И устало, очень устало, волоча ноги, подошел к огромному объему главного обзорного виома.
Станция уплывала в тень планеты. Гасли один за другим серебристые обручи заката, надвигался холод беззвездной и безлунной ночи пылевого облака. И Молчанов вдруг ощутил бездну, не бездну пространства — бездну человеческих тревог и страданий, через которую прошло и пройдет еще человечество, бездну страданий и тревог, без которых немыслим путь в будущее, и показалось ему, будто все двадцать миллиардов человек Земли стоят за его спиной.

Реликт

Даль рухнула, и пошатнулось время.
А. Ахматова

Часть первая
ОБОРОТЕНЬ. ГРЕХОВ

ПРИШЕСТВИЕ

Сигнал SOS в системе Юлии – все равно что выстрел из «универсала» при полном отсутствии энергозапаса…
Сравнение пришло в голову без усилий, в то время как тренированный мозг Батиевского безошибочно отрабатывал режим бедствия, а руки исполняли сложный порхающий танец на панели монитора связи.
Через минуту в зал Станции вбежали Шубин и Георгиу.
– Что случилось? – спросил запыхавшийся Шубин.
– SOS, – коротко ответил Батиевский.
Спутник-координатор, зависший над полюсом Юлии, уже включился в работу, по белому экрану дисплея побежали зеленые строки бланк-сообщения: координаты источника, привязка карты местности, характеристика сигнала.
– Модуль серии «Коракл», – проговорил черноволосый энергичный Георгиу. – Откуда он здесь?!
Удивился третий член экипажа станции не зря. Юлия не входила в разряд колонизируемых планет, на ее поверхности была выращена всего одна станция-стационар с бункером биомеханических исследовательских систем типа «Кентавр», и для пуска и наладки систем достаточно было троих специалистов. Корабль-матка ушел к другой звездной системе, на Юлии остался экипаж под началом исследователя первого класса Батиевского, и вдруг – SOS!
– Где это? – прищурился Шубин.
– Сто двадцать километров, в горах Пегаса. Странно, слышен только сигнал бедствия, на вызовы никто не отвечает. Погибли?
– И откуда на Юлии «Кораклы»? Грузолеты этого типа не способны преодолевать межзвездные расстояния, две-три АЕ  – максимум.
Батиевский не вмешивался в разговор. Ему все яснее становилось, что назревал спасательный рейд. На любой другой планете этот рейд был бы обыденным делом, двадцатиминутным прыжком на любом антиграве, но не на Юлии, по которой каждые шесть часов перед заходом и восходом светила прокатывался грохочущий вал урагана, сметая все на своем пути. А до очередного «бала сатаны» оставалось всего полтора часа.
– Выводить куттер? – спросил в нетерпении Георгиу, уже направляясь к двери.
– Нет, – сказал Батиевский. – Пойду я, на «Мастиффе».
– Но по воздуху мы будем там через…
– Я сказал – нет! Источник SOS уже в зоне урагана. Анатолий, проверь «Мастифф»: НЗ, энергозапас, капсулу УСН , зонды. Гера, ты останешься на связи.
Георгиу пытался протестовать, но Батиевский не повторял свои просьбы-приказы дважды.
Через несколько минут танк-лаборатория «Мастифф», созданный для работы в бешеных атмосферах планет типа Юпитера или Сатурна, выполз из ангара, упрятанного в пещере, и резво побежал по гладкому лавовому полю на восток, навстречу глухой черной стене на горизонте, скрывшей звезды.
Минут сорок они мчались со скоростью девяносто километров в час, пересекая плоскогорье, держа направление по пеленгу и целеуказаниям со спутника, затем пришлось сбросить скорость, танк сразу перестал трястись и раскачиваться. Дорога пересекала полуразрушенный временем моренный вал, похожий на след древнего ледника. У бортов танка проплывали выпиравшие из-под слоя маслянисто-синей почвы каменные отроги и валуны, поросшие куртинами красивых радужных перьев. Дальше дорога ныряла в узкую вади – долину высохшей реки, петляла между плоскими увалами и скрывалась в клыкастой стене горной гряды.
День засыпал. Яркая голубизна неба потускнела, на западе оно было еще свежее, чистое, будто умытое дождем, на востоке клубилась сине-фиолетовая мгла, рождающая далекий глухой рокот.
– Эх, сейчас сшибемся! – сказал Шубин. – Через несколько минут стемнеет, и мы потеряем пеленг. Забьют помехи.
– Танк не куттер, выдержит. – Батиевский снова увеличил скорость. – На всякий случай проверь груз и закрепи где надо.
Стемнело. Первый порыв ветра подхватил песок на гребне холма и бросил на броню машины. Гремело уже отовсюду, грохот волнами перекатывался по всему небосводу, хотя обычных для земных гроз молний не было – шла сухая и темная ханахада, юлианская гроза.
– Проверил, – появился Шубин, останавливаясь за спиной Батиевского. – Давай наденем скафандры, хотя бы легкие. Надежней как-то.
– Тащи, если тебе так хочется. Я только что разговаривал с Герой, он тебе привет передает, говорит, чтобы не рисковал, ты у нас отчаянный.
– Так и сказал? – усмехнулся Шубин, заметно успокаиваясь. – Что будем делать, шеф? Двигаться в этой теснине рискованно, а искать пристанище поздно, да и негде.
– Ничего, пробьемся, пеленг слышен хорошо.
Батиевский был так невозмутим и обычен, что Шубина оставили почти все его тревоги и опасения, и он даже стал воспринимать ситуацию в героическом ключе: это была его первая прогулка по Юлии, да еще ночью, в ураган!
Танк, кренясь и раскачиваясь, продолжал мчаться сквозь беснующийся мрак, гулом брони отзываясь на удары небесного грома. Столбы белого прожекторного света выхватывали из тьмы то синие откосы берега, то глыбы ноздреватого голубого известняка, то мохнатые шапки сжавшегося под напором стихии юлианского мха.
Воздушные вихри подняли в воздух тонны песка и пыли, и вся эта сине-зеленая пелена вскоре скрыла за собой и близкие холмы, и каменистые осыпи, и горный кряж, видимый по ночам благодаря флуоресценции открытых руд ураноторианита.
Грохот, вой и гул ханахады достигали такой силы, что Батиевский вынужден был до отказа убавить громкость внешних звукоприемников. Один раз он попытался поискать поблизости мало-мальски пригодное убежище, однако напор ветра был так силен, что пятисоттонная машина едва не сделала «сарвангасану»  – по образному выражению Шубина, и Батиевский решил больше не рисковать. Глубина русла высохшей реки была пока достаточной, чтобы ураган проносился над танком, задевая лишь его антенны, и хотя они едва не потеряли направление движения, следуя изгибам вади, Батиевского это беспокоило мало, потому что ложе бывшей реки должно было привести их к горной гряде Пегаса, где ураган был уже не страшен и где прятался в горах модуль «Коракл», подающий сигнал бедствия.
Еще через полчаса Батиевский уменьшил громкость приемника, тикающего звонким SOS. Цель была близко, причем по всем данным находилась она недалеко от русла реки.
За одним из поворотов дорогу преградила неясно видимая черная масса, вершина которой уходила на неведомую высоту. Лучи прожекторов уперлись в ее подножие, высветив бугристую, в складках и наростах, поверхность невесть откуда взявшейся скалы.
Батиевский резко затормозил, озадаченный препятствием.
– Там вход! – вскричал вдруг Шубин. – Витя, давай туда, видишь?
Батиевский и сам заметил в только что бывшей сплошной скале обширное отверстие, в которое, пожалуй, пролез бы и танк. Но ведь отверстия до этого не было… или он так невнимателен?
– Ну что же ты? – плясал на месте обрадованный Шубин. – Здесь и переждем грозовой фронт. Дырка такая, что и спасательный модуль пролезет, не то что наш «Мастифф».
– Не нравится мне эта скала, – сквозь зубы проговорил Батиевский. – Чуешь, какой мощный сигнал? «Коракл» должен быть где-то здесь, но не в скале же?
– За скалой, пройдем – увидим.
– Скала – хороший экран, а приемник орет так, словно перед нами сам модуль, а не скала. Может быть, он и в самом деле внутри?
Недоумевающий Шубин не нашелся что ответить, и с минуту они молча дивились на феноменальную черную глыбу, перегородившую сухое русло. Ветер здесь неистовствовал вовсю, засыпая русло песком и каменным крошевом, и танк иногда качало с боку на бок, когда ветер срывался по касательной с отполированной им спины берегового вала и набрасывался на земную машину со слепой яростью носорога.
– Не поеду я туда, – решился наконец Батиевский, не глядя на удивленное лицо товарища. – Что-то здесь не так… не знаю что, но не так. Попробуем объехать.
Шубин пожал плечами, радость его поутихла.
– Мы же не выедем из русла, перевернемся. Мне казалось, что ты не веришь в предрассудки.
– В предрассудки не верю, – рассердился водитель. – Но и в случайно появляющиеся в нужный момент проходы в скалах тоже.
Он дал задний ход, и в это время громада черной скалы впереди стала крениться в их сторону, накрывая тысячетонной тяжестью.
– Витя, назад, быстрей! – успел крикнуть Шубин.

Куттер мягко опустился на холм, и пятеро археонавтов  молча выпрыгнули из кабины один за другим, невольно выстраиваясь плечом к плечу.
– Бьюсь об заклад, как говорили предки, что храм этот появился только вечером, – сказал светловолосый гигант с выражением вечного недоумения на лице. – Дня два назад мы с Ришаром пролетали недалеко отсюда, над Диким лесом, и ничего не заметили.
– Ваша невнимательность, Юра, не аргумент, – спокойно сказал Ранги. – Хотя я тоже не понимаю, как это зонды пропустили столь крупную постройку, ведь высота храма метров сто! Может быть, снимки этого района материка еще не прошли обработку?
То, о чем они говорили, – древнее святилище, след затерявшейся в веках цивилизации, – высилось перед ними гордо и величаво, будто не было наполовину разрушено временем и все еще служило своим создателям, по неизвестной причине канувшим в небытие. Собственно, святилищем эту колоссальную постройку с двумя тысячами колонн назвали уже люди, аборигенам она могла служить чем угодно – от тюрьмы до театра; археонавтические экспедиции на Гийасе только начинали свою работу, и люди не раскрыли пока ни одной тайны планеты.
– Ранги, сообщи в центр, что мы на месте, – сказал наконец начальник группы Шустов, разглядывая строение из-под козырька руки. – Из всего, что мы уже обнаружили, храм наименее разрушен. Тут какая-то загадка… Идем в пробную вылазку, пусть пришлют второй куттер с интравизорами и киберуборщиками.
Негр нырнул обратно в кабину куттера, остальные с радостными возгласами устремились с холма к ближайшим колоннам храма, многие из которых были повалены и полускрыты многовековой пылью.
– Держаться в пределах прямой видимости, – предупредил Шустов, внезапно проваливаясь в какую-то колдобину. – Юра, не спеши к славе, ты не на соревнованиях.
– Я и не спешу, – укоризненно ответил светловолосый. – Разве я когда-нибудь не выполнял инструкций? И разве планета по безопасности не соответствует индексу Ад-ноль?
– Соответствует-то она соответствует, – проворчал Шустов, – да не нравятся мне храмы, растущие как грибы.
Они медленно прошли гигантскую колоннаду, миновали заваленный обломками портала проход, равный по величине жерлу вулкана, и вошли в холодную тень коридора.
– Жутковато, – подал голос четвертый археонавт, включая фонарь. – Смотрите, пыли и песка здесь почти нет.
Луч света выхватил из темноты странный пол коридора – черный, в ямках и бороздах, словно изъеденный коррозией, – и такие же складчатые стены.
– Подождите, – негромко сказал Шустов. – Незачем заходить далеко вглубь без аппаратуры. – Он быстро прошел вперед и посветил за угол коридора.
Ему открылось просторное помещение неопределенной формы: стены – словно из разномастных каменных глыб, заросшие странными колышущимися перепонками и паутиной; высокий – куполом – потолок, с которого свисали пятнистые, в прорехах, полотнища и перепончатый вырост, напоминающий человеческое ухо; под выростом располагался гладкий черный диск, окруженный десятком тонких гофрированных трубок. Пол помещения густо усеивали небольшие серые холмики с дырами на вершинах, ни дать ни взять вулканы в миниатюре. Пахло здесь неприятно, незнакомо, и тишина стояла, как вода в черном омуте.
Шустов постоял, посмотрел и вернулся к товарищам.
– Тут впереди ритуальный зал, – сказал он, к чему-то прислушиваясь. – Далеко не расходитесь, посмотрим – и довольно. Подождем Ранги и распределим обязанности.
Археонавты вошли в зал…

Ранги передал известие о находке храма диспетчеру исследовательского центра, захлопнул фонарь кабины и, посвистывая, пошел вниз, разглядывая рыжие фестоны пыли на портике храма и с уважением прикидывая его размеры. Как видно, обитатели Гийаса были весьма умелыми строителями и зодчими. Сколько же труда надо было вложить в постройку таких колоссов, труда и времени?!
У храма уже никого не было – археонавты, очевидно, вошли внутрь. Ранги прошелся у вызывавшей трепет своими габаритами колоннады, вслушиваясь в долетающие из храма звуки, но голосов друзей не услышал.
«Странно все-таки, – подумал он, останавливаясь. – Что-то мне мешает… какая-то подсознательная тревога… будто я что-то забыл или упустил из виду… Что же именно?»
Он поднял голову и еще раз внимательно оглядел оранжевые песчаные холмы, поросшие на макушках гийасским саксаулом, желтое небо в клочковатых зеленых облаках, тяжелую громаду храма, ощутимо придавившую почву. Ничего… Впрочем, здесь почему-то нет ящериц, а на других развалинах пройти невозможно, не подняв их писка. Что же еще?
– Юра, Властислав, – позвал Ранги, посмеиваясь в душе над своими страхами.
– Р-р-ра… слав-лав-ав… – ответило эхо.
И тут наконец Ранги понял, что его смущало. Храм это или не храм – не суть важно, но к нему должны подходить дороги, и не плохие дороги, строили-то его в местах, удаленных от горных разработок, и перевезти сотни тысяч тонн строительного камня, не оставив следа… Где эти дороги? Неужели засыпаны песком? Не может быть… Здесь даже подходов к храму не видно… Не по воздуху же переносили многотонные гранитные блоки…
Ранги сделал шаг назад и почувствовал, что падает…

Лабовиц повел стволом и плавно нажал на спуск.
– Дан-н-н! – отозвался карабин, змееногий мышелов свалился с дерева и остался лежать, выделяясь издали на сером фоне травы яркой пятнистой окраской.
– Ловко! – прищелкнул языком Свиридов. – Метров семьсот?
– Километр, ближе он нас не подпустил бы. Беги скорей, через полчаса он очнется, и ты не успеешь с программой. Я бы не хотел стрелять в него еще раз.
– Ему же почти не больно, снотворное действует мгновенно.
– Какая разница?
– Охотничек! – фыркнул Свиридов, передвинул сумку с приборами на живот и рысцой побежал в распадок, стараясь не терять из виду дерево с гнездами древесных мышей. Издали оно напоминало новогоднюю елку, украшенную бриллиантовыми шарами.
Лабовиц лег на спину, придвинув к ноге карабин, заложил руки за голову и стал смотреть в легкое летнее небо – на Быстрой оно было удивительно густо-синего цвета; голубое око светила только подчеркивало его синеву.
Через двадцать минут вернулся Свиридов и привел с собой невысокого, приятной наружности человека, одетого в вязаную безрукавку и белые шорты. В одной руке тот держал цилиндрик камеры для объемной видеосъемки, в другой – ремни антиграва.
– Эрнест Гиро, – представился незнакомец, наклоняя голову.
– Турист, – отдуваясь, сказал Свиридов. – Вчера с Земли, на «Римане».
– Очень приятно. – Лабовиц привстал, называя себя. – Вам повезло, насколько берусь судить? Ведь пассажирского сообщения с Быстрой еще нет, а «Риман» – крейсер погранслужбы.
– Едва ли это можно назвать везением, – пожал плечами Гиро. – Я в общем-то не турист… пограничник, член экипажа «Римана».
Свиридов с удивлением уставился на робкого с виду человечка, потом с видимым наслаждением сел на траву.
Лабовиц, в свою очередь, с любопытством разглядывал нового знакомого, пытаясь увидеть в нем те качества, которые соответствовали, по его мнению, работнику пограничной службы Даль-разведки. С виду неловок, неуклюж, но внешность далеко не всегда отражает истинную линию характера…
– Вам нравится Быстрая? – спросил Лабовиц после некоторого молчания.
– Красивая планета, – ответил Гиро с заминкой. – Решил полетать над лесами с камерой. Знаете, здесь леса – почти как на Земле.
– А вот он не любит летать, – проворчал Свиридов, возясь с сумкой. – И я из-за него вынужден скакать галопом по всем местным буеракам.
Гиро поднял вопросительный взгляд.
– Местная живность не любит летунов, боится, – пояснил Лабовиц. – Здесь обитают милые птички – птерольвы, напоминающие летающих крокодилов. Так что вы осторожней с полетами, могут напасть, особенно если у вас нет оружия. Удивительное дело, но они словно чувствуют, когда нет оружия. А скорость антигравов – далеко не гарантия безопасности. Ничего, пешком ходить полезно. А по какому случаю «Риман» причалил к Быстрой? Случилась какая-то неприятность?
– Вынужденная остановка, – сказал Гиро; видимо, это было в его характере – обдумывать каждый свой ответ. – Разве прибытие погранкрейсера всегда связывается с неприятностями?
Лабовиц улыбнулся. Разговор ему нравился, как и этот мягкий, по всей видимости, человек с абсолютно нетипичной для пограничника внешностью.
– Аварии и катастрофы вы считаете просто неприятностями?
– Катастрофы и аварии не в нашей компетенции.
– А что в вашей?
Гиро повесил видеокамеру на грудь.
– Все то, с чем сталкивается человек ищущий в космосе, на Земле по всем направлениям изысканий.
– Психологический фронт, – понимающе кивнул Лабовиц.
– Фронт?
– Слово из лексикона двадцатого века, обозначающее линию встречи двух воюющих сторон. Я читал историю мировых войн…
– Занятие, достойное охотника, – насмешливо обронил Свиридов, вытирая пот со лба.
– …и это обогатило меня некоторым военным и историческим знанием, – хладнокровно закончил Лабовиц. – Хотя охотоведу оно и необязательно. Да вы присядьте, жарко сегодня.
Гиро покосился на карабин у ноги Лабовица и, сложив антиграв, сел рядом.
– Это был самец, – сказал Свиридов, с треском захлопывая футляр какого-то прибора из своего спецснаряжения. – Теперь нужна самка.
– А чем вы занимаетесь, если не секрет? – вежливо спросил Гиро, чтобы поддержать разговор.
– Биомониторингом .
– Мой товарищ – эколог, – пояснил Лабовиц, – причем молодой и очень эрудированный. – Свиридов насупился. – Он изучает стереотипы поведения животных на этой планете, что входит в функции биомониторинга…
– Будет тебе, – хмуро сказал Свиридов.
– Я всаживаю в животное иглу со снотворным, – невозмутимо продолжал охотник, – а он запихивает в него тьму разного рода датчиков, вот и все.
– Интересно, – серьезно сказал Гиро.
Лабовиц засмеялся, легко вскочил на ноги и потянулся сильным телом.
– Хорошо!.. Хотя и жарковато, конечно. Искупаться бы сейчас. Ну что, пошли, эколог?
Свиридов молча встал.
– А я видел неподалеку озеро, – заметил Гиро. – Километра два отсюда. Хотите, покажу, да и сам с удовольствием искупаюсь.
– Озеро? – удивился Лабовиц. – В округе на десятки километров нет ни одного мало-мальски пригодного для купания озера.
Гиро вежливо улыбнулся, не желая возражать.
– Охотник! – съязвил Свиридов, отыгрываясь. – Тебе к карабину недостает телескопа. Ведите, Эрнест, докажем этому Фоме неверующему, что у него слабое зрение, а может быть, и память.
Гиро сориентировался и пошел напрямик через негустой, усыпанный мелкими желтыми цветами кустарник в сторону от базового лагеря экологической экспедиции. Сбитый с толку Лабовиц и повеселевший Свиридов тронулись следом.
Через четверть часа они вышли на край небольшой долины, окаймленной со всех сторон сосновым – по виду – лесом и остановились. Перед ними во всей своей хрустальной красе раскинулось большое голубое озеро, лизавшее волнами желтый песчаный пляж.
– Диво дивное! – завопил Свиридов и первым бросился на берег, раздеваясь на бегу.
– Странно! – задумчиво сказал Лабовиц, покусывая травинку. – Могу поклясться, что раньше этого озера здесь не было.
Гиро перевел внимательный взгляд с озера на лицо охотника, словно взвешивая его слова, и снова посмотрел на озеро, в волны которого с уханьем бросился Свиридов.
– Знаете, – сказал он медленно, – мне оно тоже не нравится.
– Дело не в эмоциях… мертвое оно какое-то. На Быстрой мало наземных озер, зато все, какие есть, поросли всякой растительной мелочью. Здесь же вода чистоты необыкновенной, да и птиц не видно… и песка я у здешних озер не видел.
– Ну что же вы? – кричал им Свиридов, поднимая тучу брызг. – Вода великолепная, пресная, пить можно.
Гиро вдруг надел антиграв и сунул в руки Лабовицу видеокамеру.
– Держите. Вам не кажется, что озеро меняет цвет? Я верну вашего товарища, а вы пока снимите всю эту картину.
Он подпрыгнул и, как пущенный из пращи камень, выписал аккуратную траекторию к ныряющей голове Свиридова в сотне метров от берега. И не успел он зависнуть в воздухе, как воды озера совершенно бесшумно встали вокруг него стеной.
Реакция у Лабовица была отменной, и он отскочил, прежде чем метнувшийся к нему голубой рукав «озера» успел его коснуться. Дважды прогремел карабин, и наступила тишина.
Последнее, что увидел Лабовиц, – уплывающее в небо гигантское черное яйцо, все в складках и бороздах, похожее на увеличенный в сто тысяч раз грецкий орех.

ВЫЗОВ

Ушли вниз отвесные стены ущелья. Горизонт накренился, брызнуло в глаза алым светом. Шедший впереди пинасс внезапно вильнул вбок, кувырнулся и, кружась, как осиновый лист, потянул к пикам Кинжального хребта. Вторая машина резко прыгнула вверх, избегая столкновения с паутиной, но гигантская, сплетенная неведомыми пауками сеть испустила вдруг сноп ярких искр, достигших пинасса, снова перекосился горизонт…
Изображение в виоме смазалось, покрылось радужными пятнами. Грехов протянул руку и выключил проектор.
– Третья попытка за последние два месяца, – нарушил молчание Шелгунов. – Погибли двое, во второй машине, – водитель-пограничник и коммуникатор; первый пинасс вели автоматы. Паутины до сих пор на контакт не идут, даже в экстремальных для них условиях.
– Мы же говорили со Свекольниковым! – Грехов резче, чем хотелось, убрал пульт в стену кабинета, нажал кнопку киб-секретаря и направился к порогу. – Прежде чем претворять идеи коммуникаторов в жизнь, он, как старший погранотряда, должен согласовывать их с руководством! Со своим хотя бы. Он что, хочет угробить контакт в самом начале?
– Меня в тот момент не было на Станции, – виновато проговорил Шелгунов. – Поэтому я ничего не знаю об экспериментах с паутинами. Есть какая-то порочная логика в том, что паутины – всего-навсего сторожевые автоматы цивилизации Тартара. Все эксперименты ученых направлены на проверку этого постулата. Отсюда и неудачи. А у тебя есть насчет всего этого свежие идеи?
Грехов задержался на пороге, покачал головой:
– Свежими идеями я, увы, тоже поделиться не могу. А Свекольникова предупреди, чтобы не шел на поводу у исследователей. Хотя за гибель людей на Тартаре первым я спрошу с тебя, а не с директора Станции. Ну и с него, конечно.
Они вышли к лифту, который вынес их под купол обзорной башни базы, возвышающейся на полторы сотни метров над дном кратера Аристарха. Голубовато-пепельное лезвие земного серпа заливало площадку над куполом мягким сиянием, скрадывающим тени и истинные размеры предметов. Площадка была пуста: сама башня давно устарела, стала памятником традиций земных строителей, пришедших на Луну более двухсот лет назад, и редко кто из сотрудников Управления аварийно-спасательной службы заходил в башню в часы отдыха.
– Меня почему-то частенько тянет сюда, – пояснил Грехов в ответ на недоумевающий взгляд Шелгунова. – Ностальгия по прошлым временам штурма Луны.
– Мне это не дано. – В голосе Шелгунова прозвучало сожаление. – Я не поэт и не лирик, но тебя понимаю. Я передам Свекольникову твои пожелания.
Грехов протянул ему руку.
Не успели они разойтись, как под куполом башни прозвучал сигнал интеркома:
– Заместителя начальника отдела безопасности вызывает секториат. Повторяю: заместителя начальника отдела безопасности вызывает секториат управления на тринадцать ноль-ноль.
Грехов переглянулся с Шелгуновым, добрался вместе с ним к залу тайм-фага и перенесся в здание секториата УАСС, располагавшееся в Брянске, на берегу Десны. Ровно в тринадцать ноль-ноль по среднесолнечному времени он вошел в кабинет руководителя пограничной службы Даль-разведки Торанца.
Кубическое помещение кабинета было погружено в полутьму, озаряемую всполохами видеоселектора. Два виома показывали пейзажи знакомых планет Солнечной системы, один отражал чей-то кабинет. Торанц, длиннолицый, длинноносый, весь словно вытянутый в длину, тронул сенсор селектора, и третий виом погас.
– Проходите. – Он кивнул на кресла. – Выбирайте место.
Грехов коротко поздоровался с присутствующими, огляделся, заметил Пинегина и сел. Петр Пинегин был начальником отдела безопасности, то есть непосредственным руководителем Грехова, уже второй год и ровно столько же его другом. Подружила их не работа, подружил Диего Вирт, друг Габриэля с детства, хотя Диего и не работал в управлении. Пинегин был великодушен и деликатен, в меру требователен, ценил юмор. Фигуру его, кряжистую, плотную, можно было узнать издалека по чуть косолапой медвежьей походке. При первом знакомстве Пинегин показался Габриэлю медлительным, ленивым и даже туго соображающим, но впоследствии оказалось, что это далеко не так, хотя медлительная осторожность и входила составляющей в черты характера начальника отдела.
– Прошу внимания, – сказал Торанц, хотя в кабинете и без того было тихо. Голос его был глуховат и невыразителен, но Грехов почувствовал смутную тревогу. Вызов к начальнику погранслужбы сам по себе не означал ничего особенного, совместные совещания безопасников и пограничников были не в диковину, но в том, что, кроме Пинегина и Грехова, были вызваны все начальники отделов УАСС, крылось нечто тревожное.
Торанц повозился и выключил остальные виомы. Вспыхнул белый свет. Грехов встретился глазами с Пинегиным, и они одновременно подмигнули друг другу.
– Итак, – продолжал Торанц, – здесь все руководители отделов УАСС и погранотряда Даль-разведки. Как вы уже знаете, в течение прошедшей недели погранслужбой второго сектора отмечен ряд непонятных исчезновений людей. В первом случае это произошло в системе гаммы Единорога, на второй планете системы, Юлии. Во время спасательного рейда в условиях ночной грозы исчез тяжелый танк-лаборатория типа «Мастифф» с двумя членами экипажа. Во втором случае без вести пропала группа археонавтов из пяти человек на Гийасе, третьей планете системы альфы Единорога. В обоих случаях причины исчезновений выяснить не удалось. Спецгруппы пограничной службы второго сектора, а это специалисты высокой квалификации, не обнаружили в местах исчезновений никаких следов.
– То есть совсем никаких? – недоверчиво спросил Пинегин.
– То есть совсем.
По рядам прошло легкое движение.
– Но это еще не все. Вчера вечером получено сообщение от дельты Орфея – как видите, это уже третий сектор – планета внутреннего пояса Быстрая. По счастью, единственный свидетель происшествия, некто Герман Лабовиц, успел перед смертью, – по комнате снова прошло движение, – заснять виновника, как мы теперь полагаем, всех исчезновений, вернее, похищений. Двух мнений здесь быть не может: мы столкнулись с проявлениями неизвестной и, весьма вероятно, разумной жизни. Посмотрите снимки.
Торанц положил руку на панель своего стола-пульта, и стенной виом воспроизвел перед ними один за другим объемные голографические снимки: сначала удивительное синее озеро с купающимся в нем человеком, потом то же озеро, сворачивающееся в полупрозрачный кокон, и наконец гигантское – судя по визирным меткам – черное сморщенное яйцо. Форма конечного продукта трансформации «озера» ничего не говорила ни пограничникам и спасателям, ни представителям Института внеземных культур.
Торанц из-под насупленных кустистых бровей оглядел людей.
– Налюбовались? Ну и каковы же мнения?
– Мнениями делиться рано, – прозвучал сзади Грехова знакомый голос. Он оглянулся и встретил спокойный взгляд светло-серых глаз Диего Вирта. – Возникает вопрос другого рода. Созвездие Единорога бедно звездами и планетами, как, впрочем, и система Орфея. Ни на одной из планет обеих систем нет неизвестных и тем более разумных форм жизни; открыты планеты давно и исхожены экспедициями вдоль и поперек.
– Неизвестная форма жизни не обязательно должна быть планетарной, – сухо сказал Торанц. – В том, что исчезновение хотя бы последних двух человек – не случайное явление, вы убедились. Как я уже сказал, двух мнений быть не может. Другое дело – кто совершил нападение? Неизвестное науке хищное существо или же разумные повелители машины с колоссальными возможностями к трансформации? Для конкретности руководство погранслужбы предложило назвать эту машину… или существо, не суть важно, сверхоборотнем. Ибо превратиться в озеро так, чтобы оно для сенсомоторных реакций человека было неотличимо от настоящего, может только суперподражатель.
На пульте зашелся писком зуммер. Торанц включил дежурную линию связи, виом отразил серо-фиолетовую пустыню, фиолетовое небо и двух человек в одинаковых белых комбинезонах и унтах, стоящих под прозрачным куполом станции связи.
– Корабль готов, – сказал один из них. – Скоро ждать пассажиров? И сколько их будет?
– Около пятидесяти. Жди через три часа по своему ТФ-каналу. Экипаж предупрежден?
Человек то ли кашлянул, то ли засмеялся.
– Что ты имеешь в виду?
– Неразглашение тайны, – серьезно ответил Торанц.
Снова тот же смешок. – В рамках инструкции.
– Стандартно отвечаешь.
– Каков вопрос, таков и ответ. Не беспокойся, не в первый раз идем в поиск, жду гостей.
Человек махнул рукой, Торанц вырубил связь, мельком посмотрел на часы и нахмурился.
– Вопросы есть?
– Я понял так, что все три случая произошли в разных звездных системах, – нарушил молчание Пинегин.
– Это не вопрос, а утверждение. Если наши предположения верны и все три похищения совершены сверхоборотнем, несмотря на то, что расстояния между посещенными им системами значительны – от четырех до одиннадцати световых лет, – факт передвижения сверхоборотня в пространстве со скоростью наших крейсеров имеет колоссальное значение! Если же сверхоборотень – порождение агрессивной цивилизации, опасность настолько велика, что недооценка ее граничит с преступлением. Мы уже на собственном опыте знаем, на опыте земной культуры, что выход в космос может совершить и цивилизация, не решившая на своей планете всех социальных противоречий. Отсюда и выводы.
– По-моему, пограничники подкинули нам хорошую свинью, – шепнул Пинегин на ухо Грехову. – Ситуация неординарная.
– Нештатные ситуации всегда необычны, а эта и впрямь таит резервы неожиданности, – отозвался Грехов.
Торанц посмотрел в их сторону, но прерывать не стал.
– В связи с появлением сверхоборотня сегодня состоится заседание Совета безопасности, но ситуация столь тревожна, что требует немедленных действий. Считайте, что вы уже начали операцию. В распоряжение поисковых групп, несмотря на огромные энергетические потери, связанные с широким пространственным поиском сверхоборотня, отдаются два крейсера А-класса «Ильмус» и «Риман». Командира «Ильмуса» Виктора Ненарокова вы только что видели. Руководителем операции назначается начальник отдела безопасности Петр Пинегин. Основная нагрузка, естественно, ляжет на безопасников («Что я говорил?» – шепнул Пинегин Грехову) и на погранотряд Вирта, ибо он начинал поиск, но всем остальным начальникам служб необходимо подготовить оперативные группы по четыре-пять человек из числа самых опытных специалистов. Группы должны быть укомплектованы аппаратурой и готовы к вылету в течение суток. Сбор на Титане у резервного ТФ-приемника, шифр я дам. Все. Грехову, Пинегину, Вирту и ученым остаться.
Кабинет почти опустел, оставшихся вместе с названными и представителями ИВК оказалось всего шесть человек.
– Продолжим, – сказал Торанц, хмуря брови. – Времени до обидного мало. Начать вам придется с оповещения населения поселков, станций и лагерей экспедиций в тревожной зоне Рукава, особенно там, где уже поставлены тайм-фаги, об опасности свободных поисков и выходов вообще. Пусть свернут на время исследования, туристские турне и прочее. Эта часть операции должна пройти в строжайшей тайне. Объявить по всеобщей информсети о появлении сверхоборотня, об опасности прямых контактов с ним мы не можем по той простой причине, что это вызовет обратный эффект: десятки, если не сотни, юнцов, молодых сорвиголов тотчас же устремятся на поиски сверхоборотня – слово «дисциплина» не всегда в почете у юных любителей острых ощущений – и не только раскроют неведомому врагу… ну, может быть, не врагу, не знаю, – наши планы и сорвут операцию, но и подставят себя под удар, защиты от которого мы не знаем. Помните о Большом радиовсплеске – вспышке на Солнце, случившейся сорок лет назад? Тогда в поток мощного корпускулярного излучения попали многие сооружения Меркурианской и Венерианской зон, об опасности лучевой волны было передано по глобальному видеовещанию, и в результате сотни энтузиастов, самодеятельных спасателей, кто на чем мог, устремились к Солнцу, тут же попадая в положение пострадавших. – Торанц помолчал. – Среди этих горе-спасателей был и я…
– Порыв их понятен, – после некоторого оживления сказал Диего Вирт. – Но допустить подобное в нашем случае нельзя. Хотя, честно говоря, я не верю, что тайна о появлении сверхоборотня просуществует долго. Слухи имеют обыкновение просачиваться даже сквозь вакуум быстрее света.
Торанц едва заметно поморщился:
– Допустим, но именно поэтому и нет времени на обсуждение гипотез. Все тайм-фаговые станции в тревожной зоне мы, конечно, поставим под контроль, остальное будет зависеть от вас, как ни тривиально подобное заявление. Думаю, на отдел безопасности ляжет дополнительная обязанность снабжать отряды обученными работе в сверхтяжелых условиях специалистами, в том числе и следователями. Петр, какого рода специалисты понадобятся в первую очередь?
– Пока никакие, – ответил вместо Пинегина Грехов. – Для начального этапа операции нужны люди с универсальной подготовкой, как технической, так и коммуникаторской, и у вас и у нас таковых достаточно. В дальнейшем, возможно, понадобятся консультанты ИВК по экзобиологии, ксенопсихологии, истории.
– Наши мнения совпадают. – Торанц встал из кресла, седой, угрюмый, кругами заходил по кабинету. – Консультанты ИВК перед вами. Сергиенко, ксенопсихолог-универсал.
Широкий, костистый старик с прозрачно-голубыми глазами привстал и слегка поклонился. Грехов знал его давно.
– Нагорин, экзобиолог и врач-универсалист.
Рослый, с коротким ежиком волос, врач напомнил Грехову Сташевского: тот же взгляд исподлобья и жесткие губы. Сташевский… На миг защемило сердце: Сташевского не было рядом уже четыре года, со дня его гибели на Тартаре.
– Распределить обязанности сумеете сами. – Торанц остановился, услышав зуммер вызова. Быстро подошел к пульту и сердито отключил сигнал. – Я же просил не соединять!
– Детали обговорим в рабочем порядке, – подтвердил Пинегин.
– В таком случае все свободны. На вас, Габриэль, кажется, возложена работа с Тартаром? Насколько она важна?
– Думаю, на время операции с ней справится руководитель группы Шелгунов. Он в курсе всех трудностей.
– Хорошо. Петр, вы задержитесь на минуту…
Грехов вышел первым, подождал Диего и пошел рядом.
– Не ожидал, что придется работать вместе. Но задание не из простых. Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что…
– Но там гибнут люди! – отозвался Диего, обнимая миниатюрного – сам он был на полторы головы выше – Грехова за плечи. – Если гибнут люди – это отвратительно! Понимаешь, я влип в это дело случайно: прибыл на «Римане» к Быстрой – обычная погранпрофилактика, и тут случай с Эрнестом Гиро и Лабовицем, можно сказать, прямо на наших глазах!.. Ты в отдел? Тогда нам по пути, обещал Анне навестить ее родителей. Кстати, как Полина? Где она сейчас?
– Дома, готовится к родам. Мы наконец решились…
– Поздравляю! И кого ждете?
– В этом наши желания и мнение диагноста совпадают: сына.

ПОИСК

Несколько дней крейсеры УАСС и погранслужбы – «Ильмус» и «Риман» – «пахали» пространство в кубе с ребром в десять парсеков. Все немногочисленные планеты этой бедной звездами области космоса были обследованы тщательно и придирчиво, но чуда не произошло: разумных существ, которым приписывали создание сверхоборотня, ни на одной из планет, а также и вне планет не оказалось. То ли сверхоборотень пришел сюда издалека, то ли маскировался столь успешно, что земная техника не могла его обнаружить, то ли гипотеза о самом сверхоборотне оказалась несостоятельной. О последнем не говорили вслух, но многие участники поиска склонялись именно в пользу этого соображения.
А на шестой день похода сверхоборотень объявился у беты Зайца, на три парсека в стороне от направлений поиска.
Разведмодуль Грехова заканчивал патрулирование системы небольшой зеленой звезды, имевшей лишь кодовый номер в звездном каталоге, когда прозвучал сигнал срочного вызова, и появившийся в виоме Пинегин коротко сказал:
– Всем срочно на крейсер!
Грехов переглянулся с пилотом, и тот молча привел в действие автоматику возвращения.
Через минуту они уже выводили свой иглообразный кораблик из фокуса приемной антенны крейсера, пронзив около двух световых лет. Пока модуль отрабатывал команды финиш-робота, Грехов любовался корпусом «Ильмуса», излучающим ровный оранжевый свет; в настоящее время походный диск корабля оброс шестью лепестками силовых антенн и напоминал исполинскую ромашку…
Крейсеры А-класса создавались как аварийно-спасательные корабли и корабли сверхдальней разведки. Они сами могли создавать «мнимые» коридоры – основы мгновенной тайм-фаговой связи. Но в то время, как система стационарной ТФ-связи имела и передатчик, и приемник, разнесенные на необходимые расстояния, и все время поддерживала открытые каналы между ними, крейсеры создавали векторные коридоры, по которым и передвигались они сами и корабли маневренной разведки в пределах двух-трех парсеков. А поскольку для поддержания векторного коридора требовалось энергии на порядок больше, чем для двустороннего, крейсеры были мощными кораблями. Диаметр диска «Ильмуса» достигал трех километров, корпус «Римана» – двойной конус – был в полтора раза крупнее.
Один за другим вынырнули ниоткуда модули других групп: мелькнули и пропали беззвучные вспышки инверсионных переходов, «Ильмус» втянул все аппараты в ангар и погасил маяки.
В экспедиционном зале, где уже сошлись командиры поисковых групп, Грехову стала известна причина срочного свертывания поисков. Сверхоборотень снова показал зубы, причем буквально под носом у экспедиции. Объявился он у беты Зайца, звезды, известной землянам под названием Арнеб. Эта небольшая желтая звезда имела семью из четырех планет. Одна из них, покрытая карликовыми лесами, пользовалась славой курорта и заповедника. Именно на ней сверхоборотень и показал еще раз свои возможности.
Он опустился вблизи северного полюса. Когда и как он там появился – не видел никто: ни отдыхающие, ни многочисленные планетарные службы, ни астрономические станции. Факт тот, что проник он на планету незамеченным и изобразил нечто вроде разбитого космического корабля, который и обнаружила семья Стенсенов.
Первым его увидел шестилетний Иво и рассказал отцу. Вдвоем они смело пошли на штурм древней межзвездной развалины – были уверены, что корабль оставлен нарочно, как памятник погибшим, – и… миссис Стенсен видела все со стороны и успела сделать несколько снимков «разбитого корабля», а также поймала момент, когда он внезапно свернулся в чудовищное черное яйцо…
Ее нашли потом возле триера, пораженную неизвестным видом лучистой энергии. В сознание она так и не пришла.
– Каким же образом узнали, что именно сын первым заметил сверхоборотня? – спросил Грехов.
– Инфор, – коротко ответил Сергиенко. – Миссис Стенсен была корреспондентом агентства передачи новостей и успела записать несколько фраз для репортажа. Случай уникальный!
– Здесь много непонятного, – проговорил Диего Вирт. – Во-первых, сверхоборотень допустил явную ошибку, не подождав, пока третий свидетель его «открытия» не войдет в него. Во-вторых, стартуя, он вдруг оставляет следы, голограф с его изображением и инфор, что является для него прямой утечкой информации. Все это указывает либо на узколобость автомата – в таком случае сверхоборотень всего лишь автомат, действующий по программе, – либо на странность логики существ, создавших его и не боящихся, что их раскроют, если они сами находятся на его борту. Но тогда получается явное противоречие между их техническим потенциалом и логикой действий.
– Может быть, – сказал Грехов задумчиво, – сверхоборотня кто-то спугнул? Отсюда и его ошибки – торопился.
– Допустим, согласен, могли и спугнуть. Но ведь и на Быстрой, и у дельты Орфея произошло то же самое. Третий человек, не попавший в загадочные апартаменты сверхоборотня, успевает заснять его, и снимки эти доходят до нас. Совпадения?
– Это можно проверить. – Пинегин повернулся к пульту команд. – Я дам запросы на Быструю и на Арнеб-3, какие события происходили там во время похищений. – Он набрал шифр и отдал приказание инженерам связи корабля. Потом повернулся к остальным:
– Продолжим. У беты Зайца нам делать нечего. Местные власти собственными силами прочесали планету и окрестности звезды, сверхоборотня там, естественно, не оказалось. У кого есть предложения, рабочие гипотезы? Оборотень действует рядом с нами, а мы его не видим и не знаем, что он предпримет в следующую минуту. Мнение Диего мы выслушали, кто еще?
– Непонятно также, почему именно человек заинтересовал его, – сказал сосредоточенный Нагорин. – Сравнительно недалеко, в нескольких парсеках есть система, населенная расой Орилоуха… Или то, что сверхоборотень наткнулся на землян, случайность? Но самое поразительное – ни одной попытки вступить в контакт, ничего похожего на научное исследование!
– Мы избаловались, – усмехнулся Сергиенко. – Все нам доступно, мы кажемся себе могучими и непобедимыми. Галактику считаем собственным двором, и в результате появляется сверхоборотень и на своем языке поясняет: нет, ребята, космос – это не увеличенная до бесконечности Земля, это иное качество, и населен он такими существами, логика жизни которых принципиально отличается от человеческой! А может быть, причина похищений, наоборот, столь банальна, что наш увлеченный высокими материями ум просто пропустил готовое объяснение.
– Например, людей ловят для приготовления особого деликатеса, – предложил Нагорин без тени юмора. – Контакт, но, так сказать, чисто гастрономический.
– Разве первый раз мы спотыкаемся о свои заблуждения? Вспомните Тартар…
«Сергиенко вовремя упомянул Тартар, – подумал Грехов. – Нелишне вспоминать Тартар почаще. Там остался Сташевский… и многие другие. Я помню страх и боль, я дважды воскресал после Тартара… Тогда я был просто исполнителем, а теперь мои ребята, безопасники, ненамного моложе меня, идут туда выполнять то, что не выполнил я, и теперь я понимаю Кротаса, который не выдержал нервной нагрузки руководителя и ушел из управления… Я помню Тартар и потому, что не забывал его, забывать его нельзя, для меня он надолго останется точкой отсчета времени взросления. Но если там мы споткнулись о собственное незнание, что оправдывало нас социально, то теперь мы не имеем права спотыкаться, ибо никто и ничто нас не оправдает, пока гибнут люди…»
– Все мы помним Тартар. – Пинегин рассеянно пригладил прядь русых волос на лбу. – Если у вас нет предложений, то послушайте мое. Пока «Риман» обследует окрестности Арнеба, у нас есть шанс опередить сверхоборотня.
Торанц вопросительно поднял брови.
– Как?
– Первое появление сверхоборотня предполагается в гамме Единорога, так? Потом была альфа Единорога, потом дельта Орфея и, наконец, бета Зайца. А теперь соедините эти системы линией. Что получается? Идеальная прямая, вектор, идущий откуда-то из внегалактического пространства. И если это не случайное совпадение, то следующего появления оборотня следует ожидать…
– У одной из звезд Зайца, – закончил Диего Вирт, проделав в уме быстрый расчет.
– У тэты Зайца, – согласился Пинегин. – Конкус, красный карлик с единственной геоподобной планетой. Теперь давайте обсудим план действий…
«Задача усложняется, – думал Грехов. – Предстоит, наверное, блокировать целую планету! Хватит ли двух наших крейсеров и полусотни модулей? Что, если предположение Петра не отражает истины? Что тогда? Где искать сверхоборотня? И кто он? Пришелец из глубины метагалактики? Случайный гость? Или, наоборот, хозяин?»
Он невольно посмотрел на черный провал главного виома, открытого на бедную звездами область пространства.
«Ильмус» плавно изменил ориентацию и замер перед прыжком, пока автоматы рассчитывали тончайшие процессы тайм-фагового режима.

ЗАСАДА

Невидимой и неслышимой тенью модуль скользнул над сплошным морем тумана, окунулся в него целиком. Едва ощутимая дрожь корабля ушла в корму, он медленно и плавно развернулся в положение финиша и замер. Пилот включил обзорный виом, и словно водопад мутного молока хлынул в рубку – туман был непроницаем.
Грехову показалось, что он одновременно ослеп и оглох. Он даже протер глаза и потряс головой, избавляясь от наваждения. Но это длилось лишь несколько мгновений. Туман заговорил. В его речи слышались вздохи, тяжелые шаги, мокрые шелесты, шлепки по воде и долгое булькающее пыхтение…
Утро в этом мире без конца и без начала уже наступило, серо-белое и безотрадное, но рассеять туманный слой, плотный, как желе, было не в силах. Модуль оказался в белесом нигде без неба и земли, лишь виом спутника-сторожа, сброшенного перед посадкой, показывал над сплошным плесом тумана изломанную дугу горного хребта, словно плавающего в воздухе невесомой громадой.
Грехов представил, как на планету сейчас со всех сторон садятся корабли десанта, и унял поднявшееся было волнение. В ходовой рубке, кроме него, располагались еще одиннадцать человек и пилот, поэтому рубка представляла собой зрелище странное и не радующее глаз, особенно для пилота Саши Леха. Но, если бы можно было сюда впихнуть еще с десяток оперативников, Грехов сделал бы это не задумываясь, так как модули садились на расстоянии в пятьсот километров друг от друга, и двенадцати человек для контроля гигантского квадрата суши в двести пятьдесят тысяч квадратных километров было слишком мало, несмотря на отличное техническое оснащение групп. Даже сотни человек, наверное, было мало. «Риман», высадив свои засадные отряды, умчался к Земле за помощью, но успеет ли он до появления сверхоборотня, никто не знал.
– Сначала небольшой инструктаж, – сказал Грехов негромко. – Касается всех, руководителей патрульных групп тоже. Вот карта нашего квадрата. – Он включил проектор и развернул цветную объемную карту района патрулирования. – Группе Шебранна: район от западного склона хребта до Чероки-озера.
Рубиновые линии отчеркнули на карте квадрат группы.
– Группе Танича: от реки Воскрешения до цепи морен Форта Надежды. Дальше иду я. Особенно внимательным надо быть тебе, Алеша. У тебя там туристский кемпинг, и хотя люди предупреждены…
– Все будет как надо, командир.
Грехов поморщился и запнулся, тонкое живое лицо его стало непривычно хмурым и неприветливым.
– Люди предупреждены, но риск не уменьшается, причем риск смертельный. Конкретных примет сверхоборотень не имеет, поэтому о любых, пусть самых неожиданных ассоциациях немедленно сообщайте мне. Главное – упредить оборотня, найти его, прежде чем он успеет поймать очередную жертву. Хочу предупредить также: знаю, стрелять вы умеете, так вот – стрелять только в случае прямой угрозы для жизни. Понятно?
– Понятно, – ответил за всех скучающий Шебранн. Грехов внимательно посмотрел на него, но промолчал. Он обратил внимание на поведение пограничника еще на крейсере. Шебранн работал у Вирта, ничего существенного о его характере Грехов не знал, но помнил предупреждение Диего, что Шебранн пограничник опытный, хотя и не без некоторой рисовки. Что ж, поживем – увидим.
– Теперь экипировка.
Грехов кивнул, пилот вскрыл в полу рубки люк багажного отсека.
– Антигравы.
Лех опустился вниз, и через минуту манипулятор подал из-под пола связку ремней крест-накрест, скрепленных квадратными пряжками излучателей.
– Экзоскелетные пленки…
Лех достал ворох коричневых толстопленочных костюмов, увеличивающих силу человеческих мышц.
– Рации и оружие.
Рации представляли собой дырчатые шлемы с наушниками, оружие – пистолеты «универсал», привлекающие внимание хищной и грозной красотой.
– Вылет через полчаса. Сейчас всем полная медицинская профилактика, без исключений. Еще раз спрашиваю – всем все понятно?
– Ясней ясного, – сказал Шебранн. – Одно непонятно: зачем нам экзоскелетон? Лишний вес. Мы и сами не хлюпики.
У Грехова сузились и расширились крылья тонкого носа. Несколько секунд он молчал, потом неожиданно усмехнулся.
– Лишний вес, говорите? Подойдите ко мне.
Шебранн пожал плечами и протиснулся между креслами к пульту управления. Он был на две головы выше и чуть ли не вдвое шире командира, и Грехов снова усмехнулся в душе, зная, насколько обманчив его мальчишеский вид.
– Вот моя рука, согните в локте… так. Возьмите мою, упор в ладонь, а теперь попытайтесь пережать мою руку вниз.
Шебранн откровенно улыбнулся, оглядываясь на оживившихся товарищей, которые придвинулись ближе, ожидая необычного состязания. Забара и Лех, знавшие силу командира, переглянулись.
– Начинайте, – кивнул Грехов, – смелее…
Шебранн осторожно нажал, боясь сломать хрупкую по сравнению со своей руку Грехова. Тот даже не пошевелился. Тогда он нажал сильнее – никакого результата! Покраснев от досады, пограничник напряг мышцы в полную силу – рука Грехова и он сам казались отлитыми из металла.
– Все? – буднично спросил начальник отдела, будто вовсе не он сопротивлялся мощному натиску соперника. Потом медленно оттеснил руку Шебранна влево и дожал.
– Теперь понятно, зачем экзоскелетон?
Красный и злой, Шебранн вскочил с пола, растирая запястье правой руки. Во взгляде его читалось недоумение.
– Вы, наверное, заранее надели на себя экзопленку.
– Обыкновенный рабочий костюм. Кстати, вешу я при моем росте сто с лишним килограммов. А виновато в этом феномене мое детство. Наверное, мало кто из вас помнит аварию на «Дерзком»? Я родился на этом корабле и десять лет рос в поле тяготения, в три раза превышающем земное… Ну ладно, это все дела давно минувших дней. А усилители силы мышц нам очень могут пригодиться, потому что никто не знает, во что или в кого превращается сверхоборотень. Забара и вы, Шебранн, останьтесь. Группу Шебранна поведете вы, Ивадари. Пожалуй, так будет лучше. Сам он пойдет со мной. Если нет вопросов – в дезкамеру!
Ходовая рубка постепенно опустела, груда снаряжения на полу растаяла. Грехов подождал, пока закроется люк, и посмотрел в лицо Шебранну.
– Мне не нравится ваша амбиция. В деле, которое нам предстоит, слишком много неизвестного, поэтому я не имею права рисковать, посылая старшим патрульной группы несдержанного человека.
Пограничник побледнел, уши его, наоборот, вспыхнули.
– Я мог бы вообще отстранить вас от операции, – продолжал Грехов холодно, – но, во-первых, катастрофически не хватает людей, а во-вторых, за вас поручился Диего Вирт, а ему я верю.
Габриэль отвернулся и щелкнул пальцами, переводя взгляд на пульт. Пилот понял, что нужна связь с крейсером.
– Пойдемте со мной, – закончил командир отряда. – Все, что я говорил на инструктаже, вы обязаны выполнять безоговорочно, и мой вам совет: не щеголяйте своим послужным списком и не делайте вид, что вам сам черт не брат! Это не принято даже среди стажеров. Вы поняли меня?
Шебранн молча отвернулся.
– Крейсер на связи, – сказал Лех.

– Хорошо, – сказал Пинегин, выслушав краткий отчет Грехова, и отвел в сторону свои мрачноватые, близко посаженные глаза. – Связь со мной с этого момента держи лишь в случае крайней необходимости: кто знает, на что еще способен сверхоборотень. Может, он пеленгует и ТФ-передачи.
– Как дела у Диего?
– Все в порядке. Он только что спрашивал о тебе. Кстати, ты особенно в бой не рвись, мне нужны лишь сведения о появлении оборотня, а не лихие погони со стрельбой. Как говорили раньше: вперед не суйся, сзади не оставайся, в середине не толкайся, но…
– …инструкцию знай! – без улыбки докончил Грехов. – Инструкцию я знаю. Лучше скажи, ученые могут наконец определить, что такое сверхоборотень? Трудно бороться с неведомым противником. У нас же куча представителей ИВК: Сергиенко, Талгревенн, Нагорин. Они-то почему не подключаются?
– Они давно подключились, но информации, сам знаешь, кот наплакал. Кстати, откуда тебя знает Сергиенко? Он тут мне все уши прожужжал, распевая тебе дифирамбы.
– По Тартару.
Пинегин кивнул и перевел разговор на другую тему. Он знал, какую роль сыграл Грехов в конфликтной ситуации контакта на Тартаре.
– Ты ждешь чего-то еще? – спросил он. – С Землей связи пока нет, на время операции. Я понимаю, Полина… Попробуем связаться через ретранслятор, я потом дам знать. Не волнуйся, все будет хорошо.
Грехов прищурился, слабо усмехнулся.
– Философ ты, однако…
Посидев минуту, он протянул руку и выключил связь. Тень грусти промелькнула на его лице так быстро, что ее заметил только сидевший рядом внимательный Игорь Забара.
– Вот и наша минута пришла, – проговорил наконец заместитель начальника отдела, – уходить и прощаться без слов…

Они уходили последними.
Туман у модуля так и не рассеялся: то ли корабль сел в болотистой низине, то ли это было особенностью местной природы. Обходя круглое тело модуля, Грехов спугнул стайку каких-то молчаливых существ и включил антиграв.
Все трое выскочили из туманного одеяла прямо под серебристым шариком телезонда и направились в сторону моренной гряды под названием Форт Надежды, к границе подконтрольного группе района.
Всем участникам операции пришлось выучить с помощью гипнопеда планетографию своего участка, поэтому в рельефе проплывающей под ними местности Грехов разбирался хорошо. Над рекой Воскрешения он уверенно повернул навстречу встающему светилу.
Редкие туристы и многочисленные исследователи посещали эту планету просто: входили в кабину тайм-фага на Земле и спустя мгновение выходили из кабины приемного тайм-фага на планете. Но именно присутствие на Конкусе стационарного ТФ-комплекса и увеличивало опасность положения: несмотря на то что пассажирское сообщение Конкуса с Землей было временно приостановлено, все же сверхоборотню самым удобным для засады местом являлся тайм-фаг, а также поселки исследователей и туристов вокруг него.
Снизившись над сплошным лиственным покровом сельвы, Грехов оглянулся, но найти место посадки уже не смог: сзади до горизонта тянулась однотонная стена серого тумана, смыкающаяся с такой же однообразной стеной небосклона. Все на этой планете казалось серым или бесцветным, то ли из-за эффекта освещения, то ли в действительности мир Конкуса имел серую окраску.
Экзоскелетный костюм почти не увеличивал массивность и объем человеческого тела, и двести километров до Форта Надежды они преодолели за три четверти часа. Отсюда и следовало начинать патрульное барражирование вдоль полосы обитаемой земли, в центре которой находилась станция ТФ-сообщения.
С воздуха моренный вал, источенный эрозией, действительно напоминал полуразрушенные каменные постройки, вернее, многокилометровую каменную стену с бойницами и башнями, и Грехов понял планетографов, давших следу древнего ледника название Форт Надежды.
У одной из башен они спланировали на почву, и Грехов проверил связь с остальными группами. Все складывалось нормально: спасатели и пограничники начали патрулирование, ничего подозрительного за это время не наблюдалось.
– Пойдем и мы, – сказал Грехов, оглядывая напарников. Шебранн был хмур и рассеян, но и это было в порядке вещей. Главное, чтобы урок пошел впрок. Второго спутника, Забару, Грехов знал давно и был спокоен за него во всех смыслах.
– Вперед пойду я и… Шебранн. Ты, Игорь, пойдешь страхующим. Следи не столько за обстановкой, сколько за нами. Держись метрах в двухстах, но не отставай.
– За тылы не беспокойся, командир.
– Поначалу, думаю, осмотрим тайм-фаг и его окрестности. Потом поселок биологов и всю остальную территорию. Ну, вперед!
Грехов полого поднялся в воздух, сориентировался и направился к небольшому ржавому облачку на горизонте – единственному объекту, нарушающему серую «гармонию» Конкуса в этом районе.

ЗАСАДА
(продолжение)

ТФ-комплекс открылся неожиданно за крепью пузырчатых растений в котловине: голубая искусственная платформа с жилыми коттеджами, эллингом для прогулочных аппаратов и техническим центром. Самой примечательной чертой комплекса была приемная ТФ-камера, построенная в стиле «модерн» – эллипсоид, рассеченный тремя плоскостями. Передающая камера была построена в стиле «ретро» – миниатюрный замок с зубчатыми стенами и башенками.
Грехов посмотрел на часы, хмыкнул и опустился за полкилометра до платформы, жестом давая понять Забаре, что тот должен остаться здесь.
– Пройдем пешком. Посмотрим издали на эллинг, камеры, генераторы. Потом проверим границы квадрата.
– Вид у нас довольно подозрительный, – сказал Шебранн, похлопав по упругой пленке экзоскелетона. – Не покажется ли это странным наблюдателям оборотня?
Грехова тоже беспокоил этот вопрос, но отвечать он не стал.
Лес у ТФ-комплекса был редкий, похожий на свежую посадку. Деревья в нем достигали высоты всего двух-трех метров и напоминали пыльно-прозрачных водянистых осьминогов с ветвями-щупальцами, утыканными присосками-пузырями. В этом лесу невозможно было спрятаться, он просматривался метров на двести вперед, и тем не менее оказалось, что в нем прятались… нет, не люди. Гуманоиды – может быть, но не люди.
Разведчики успели пройти половину расстояния до платформы с тайм-фагом, и в это время на них со всех сторон набросились странные существа, не то заросшие густой серой шерстью, не то одетые в пушистые комбинезоны. Руки и ноги – вполне человеческие, а головы напомнили Грехову стереографии из цикла «Вещи смотрят на нас»: круглые башни с глазами-бойницами, ртом-дверью и конической макушкой-вершиной. Носов у незнакомцев не было совсем.
Грехов реагировал мгновенно, мозг работал ясно и четко, страха не было.
– Беги! – выдохнул он.
Шебранн заколебался, не отрывая взгляда от стремительно приближавшихся серых фигур.
– Пошел! – глухо рявкнул Грехов и с силой толкнул пограничника в спину. Шебранн включил антиграв, стал подниматься в воздух, но двое серых прыгнули за ним, схватили за ноги, остальные бросились на Габриэля. Оружия у них не было, и Грехов не стал вытаскивать свой «универсал». Не потому, что это было бы «не по-джентльменски», а потому, что всегда помнил завет Даль-разведчиков: применять оружие только в случае прямой угрозы для жизни.
Все дальнейшее произошло в течение полминуты.
Шебранн смог освободиться от захвата серых и свечой взмыл в воздух, подавая сигнал тревоги. Забара уже мчался к ним на полной скорости, но опоздал.
Грехов увернулся от первого нападавшего, схватил второго за шею и ударил приблизившегося сзади обеими ногами в прыжке. Падая, увлек противника за собой и с трудом перебросил через себя, удивляясь неожиданной его массе: весил серый нечеловек килограммов двести. Мгновенно вскочив, Габриэль оказался лицом к лицу с двумя оставшимися серыми, не успевшими вмешаться в схватку.
Азарта не было, был холодный расчет и желание объясниться.
– Послушайте… – начал он, но договорить ему не дали. – Что же вы, ребята, так невежливы?
Выпад в живот, нырок под стремительный ответный удар второго. Еще выпад, тяжелый удар в плечо, «аж загудело!» – как сказал бы Нагорин. Еще двое сзади. Одного в лицо – извините, жестоко, но не смертельно! Второго боковым «косым флинтом», третьего на себя и сверху «цепом» – полежи, дружок… Четвертый все же успел зацепить – словно молотком ахнул! Габриэль отлетел в сторону. На ногах, однако, удержался, помог экзоскелетон, но по достоинству оценил чудовищную силу противника. «Вот тебе и контакт! – мелькнула мысль. – Обыкновенная, ничем не спровоцированная драка!» Габриэль отступил на шаг – для обдумывания ситуации, но серый не дал на это времени. Он неуловимо быстро шагнул к человеку, рука дернулась вперед вместе с плечевым суставом, совершенно не по-человечески. Грехов уклонился от нового удара, не слыша, как Забара и Шебранн кричат: «Держись, командир!» – перехватил длинную серую руку, завел ее за себя и вбок, одновременно делая поворот вправо. Серый переломился в поясе, и тогда Грехов рубанул его сверху по безобразно толстой шее, вкладывая в удар всю силу и мощь скелетона.
В следующее мгновение Грехов нырнул вниз, под руки очухавшихся серых, перекатился на бок и включил антиграв, дав полную тягу. От перегрузки едва не потерял сознание.
Серых внизу словно ветром сдуло, исчезли как тени. Сквозь прорвавшиеся извне звуки конкусского вечера донесся тихий отчетливый свист, и с высоты сотни метров, куда унес его антиграв, Грехов увидел, как недалекая поверхность платформы тайм-фага исказилась, задрала края вверх, превращаясь в кокон, и на человека надвинулось нечто напоминающее гигантское черное яйцо.
Удар столкновения сбросил Грехова с пути движения «яйца», прочертив дугу, он упал в заросли пузырчатого кустарника. Переворачиваясь на спину, достал «универсал», но выстрелить не успел: одолела внезапная слабость, Грехову все стало безразлично. «Уйдет!» – вяло подумал он, роняя оружие.
С громовым ударом черное пятно сверхоборотня исчезло. А еще через некоторое время яркий белый свет упал сверху и огромный диск придавил ложбину. Крейсер «Ильмус» опоздал всего на минуту.
В долине, которую только что покинул сверхоборотень, начался переполох: бежали люди, кто-то громко давал распоряжения, а над Греховым склонились два лица: недоверчиво-испуганное Шебранна и озабоченное Диего Вирта.
«Ничего, все в порядке», – хотел сказать Грехов, но сознание почему-то ускользало, он с удивлением прислушался к своему телу, не веря, что оно отказывается повиноваться…

НА ГРАНИ ПРОВАЛА

Сознание вернулось к Грехову только спустя двое суток.
Крейсер совершал челночный поиск по трассе тэта Зайца – кси Голубого Колодца. Сверхоборотень ушел куда-то в этот район, ушел не один: как теперь знали люди – передвигались сверхоборотни группой в девять-десять особей. На Конкусе они появились сразу в девяти районах, и, если бы не принятые меры, могло произойти массовое похищение людей. Но, несмотря на тщательную подготовку операции и техническую оснащенность отрядов, сверхоборотни ушли все до единого. Локаторы крейсера поймали их в околопланетном пространстве сразу же после выхода и почти тут же потеряли, успев засечь примерное направление бегства. Группа оборотней ушла к оранжевому карлику кси Голубого Колодца, подтвердив тем самым гипотезу Пинегина: двигались они действительно по прямой.
В медцентре крейсера было тихо, но откуда-то до слуха долетали неразборчивые фразы, обрывки слов. Грехов сначала отнес это к слуховой галлюцинации, потом понял, что слышит голоса из динамика в углу комнаты. Тогда он приказал координатору палаты включить интерком – систему внутренней связи.
Стена напротив кровати «провалилась» в экспедиционный зал крейсера, и Грехов увидел компанию: Торанц и Джаваир, руководитель второго сектора УАСС, сидели, Диего Вирт, Нагорин и Пинегин стояли. Петр, сцепив руки на груди, рассуждал:
– Мне кажется, появление сверхоборотня не следует считать вторжением, хотя выглядит это именно так. Движутся они прямолинейно, я не понимаю, в чем тут дело, почему они так несвободны в выборе направления; о причине такой скованности можно только гадать. Появление их также загадочно: у ближайшего звездного окружения мы не обнаружили цивилизаций. Может быть, это пришельцы из другой галактики? Правда, если обратить вектор их движения вспять, то он упрется в абсолютно свободное пространство. И хотя примерно в том направлении находится квазар Дитя Большого Взрыва, до которого около семнадцати миллиардов световых лет, предполагать, что сверхоборотень явился оттуда, несерьезно. С другой стороны, скорость движения их группы довольно высока…
– Главное сейчас не в их загадочности, – сказал бесстрастный, как всегда, Джаваир, щуря узкие черные глаза жителя Азии, создающие впечатление бойниц на сухой, коричневой от загара крепости лица. – Главное, что оборотни постепенно проходят бедные населенными планетами окраины Галактики и скоро вонзятся в недра нашего спирального Рукава . А там, вы знаете, десятки аванпостов и поселений человечества. Это новые потери и жертвы. Кроме того, возможно, пойдут планеты, населенные существами иных цивилизаций, и за них мы тоже теперь в ответе.
– Говорите конкретно, – глуховатым голосом произнес Торанц. – Что можно сделать со сверхоборотнями и какие средства может выделить Земля на эту операцию?
– Любые! – раздался высокий, с металлическими обертонами голос из затемненного угла зала. Человек встал, и Грехов узнал Банглина, заместителя председателя Высшего координационного совета Земли (ВКС). – Любые. Но это совсем не означает, что достижение контакта с ними возможно лишь посредством оружия. Последнее условие налагает на всех нас дополнительную ответственность, причем не столько за установление контакта, сколько за жизнь людей, которые и не подозревают о существовании оборотней. Прав Доминик, не время сейчас решать, разумен сверхоборотень или нет, животное он или звездолет с экипажем. Действуют оборотни не совсем чисто, но ведь и мы действуем не лучшим образом. Необходимо как можно скорее выработать стратегию дальнейшего поведения, учитывая прошлые ошибки, а они, к сожалению, были.
Банглин вернулся в кресло, помолчал и спросил:
– Почему же, однако, все девять оборотней ушли от нас? Сколько усилий – и впустую! И еще это странное происшествие с группой Грехова… Кстати, почему заместитель начальника отдела лично участвовал в операции? Не хватает специалистов?
Пинегин нахмурился.
– Специалистов такого класса действительно мало, хотя я и не одобряю его решения. Что касается срыва операции… Сверхоборотни взлетели до того, как мы узнали, где и в качестве кого они прячутся. Мне кажется, они централизованно получили сигнал от одного из своих приятелей на орбите. Этот оборотень мог заметить что-то подозрительное из космоса, как было уже два раза – мы проверили случаи на Быстрой и Арнебе-3. А с Греховым действительно произошел интересный и необъяснимый случай.
– Не из-за действий ли этой группы все остальные оборотни встревожились и ушли?
– Нет, – уверенно возразил Пинегин. – Габриэль Грехов действовал абсолютно правильно и сделал все, что мог.
– Понятно. – Банглин погрузился в размышления. – Так что, по-вашему, представляют собой эти серые драчуны?
– Есть целых три гипотезы на этот счет, – вступил в разговор Нагорин. – И все три, – он помолчал, подбирая формулировку, – одинаково уязвимы. Первая: серые люди – название условно – существа, захваченные оборотнем на его пути. Вторая – это «люди для контакта», нечто вроде роботов или биороботов, существующих для переговоров с людьми. И третья гипотеза: серые люди – члены экипажа сверхоборотня, его строители или повелители. Почему они напали на Грехова, с какой целью, – неизвестно.
– Любопытно, – сказал Банглин. – Ну а какая, по-вашему, гипотеза ближе к истине?
Грехов почувствовал головокружение и некоторое время отдыхал, потеряв нить разговора. Ответ Нагорина он пропустил, но затем говорил Сергиенко, совершенно не изменившийся за четыре года, истекшие с момента первого штурма Тартара.
– Мы знаем, – сказал он, – что сверхоборотни путешествуют группой. Мы знаем, что они могут превращаться в любое материальное тело, вплоть до, казалось бы, непредставимого – в озеро! Размеры их колеблются от сотен метров до одного километра, такова оценка машин. Скорость передвижения в космосе лишь немногим уступает скорости наших кораблей в ТФ-режиме, хотя расчеты мои неточны: я считаю скорость оборотней по их появлению у звезд, а ведь они, наверное, не сразу начинают охоту, определенное время тратится на разведку и подготовку. Таким образом, скорости их огромны, что указывает на энергетическую независимость. В сущности, мнение моих коллег и мое собственное таково: сверхоборотень – аппарат, управляемый разумными существами. Происшествие с Греховым, на мой взгляд, подтверждает это достаточно основательно.
– И все же что-то здесь не так, – задумчиво сказал Торанц. – До сих пор поведение оборотней было так прямолинейно, что разумным его не назовешь. А нападение серых людей, живущих в сверхоборотне, только подтверждает их низкий уровень. Что кроется за нападением? Какая цель? Захват в плен? Это можно было бы сделать гораздо проще и изящней, без кулаков и приемов, устаревших более двухсот лет назад. Какое-то странное несоответствие логики: колоссальная мощь соседствует с примитивностью способов ее использования!..
Грехову не суждено было выслушать всех участников оперативного совещания. В комнату вошел врач, выслушал сообщение киб-диагноста и, несмотря на слабый протест больного, выключил виом.

Через три дня крейсер прибыл в систему кси Голубого Колодца. По мнению Грехова, название для созвездия, состоящего из дюжины желтых, оранжевых и красных звезд, было выбрано неудачно.
К тому времени Габриэль был уже почти здоров. Разряд неизвестного излучения, которым окатил его сверхоборотень на прощание, оказался слабым и не затронул основных нервных центров.
Оранжевый карлик кси Голубого Колодца не имел официального названия, только регистрационный номер, зато владел обширной планетной системой в двенадцать планет и двумя поясами астероидов. Одиннадцать внешних планет походили на древний Плутон – снежно-ледяные облака, не успевшие сформироваться в «настоящие» плотные планеты, и лишь ближайшая к звезде обладала атмосферой и хилой растительностью. Поселений землян здесь не было, только вблизи экватора некогда разведчики – причем разведчики другой цивилизации, орилоухской – оставили автоматическую станцию-маяк для тех, кого фантазия когда-нибудь заставит посетить эту систему.
«Ильмус» вышел на мегаметровую орбиту вокруг планеты и выслал во все концы системы модули и автоматические зонды. Сверхоборотни должны были хотя бы пройти мимо, обследуя планеты, и стоило попытаться обнаружить их в этот момент. Правда, эта точка зрения была уязвимой с тех позиций, что целей экипажей оборотней никто знать не мог.
«Задерживаться они скорее всего не станут, – думал Грехов, покидая медцентр. – Убедятся, что система необитаема, и уйдут. Успеем ли мы обнаружить их до этого момента? Конечно, на всем предполагаемом пути их следования люди предупреждены и готовы к встрече, но ведь ничто не мешает им изменить маршрут…»
Он остался на крейсере вместе с Пинегиным. Диего руководил звеном модулей и ушел со своими к самой отдаленной планете; уходя, пожелал Грехову скорейшего выздоровления.
В полутемном зале мерцали виомы, связывающие крейсер со всеми модулями. Банглин переговаривался с Ненароковым, Сергиенко с эмканом на голове работал с координатором корабля. Один Пинегин медленно ходил вдоль вогнутой стены главного виома и посматривал на окно оперативных экранов, показывающих одну и ту же картину: темный шар планеты и черно-звездное поле космоса. Если приглядеться, шары планеты были разными, – это значило, что модули заняли места каждый возле своей планеты.
Подойдя к Грехову, Пинегин остановился.
– Выздоровел?
– Вполне. Но ты же знаешь врачей…
– Ожидание, боюсь, будет долгим. – Пинегин посмотрел на часы. – Извини, ничего нового о Полине сообщить не могу.
– Я понимаю, Петр, – сказал Грехов. – Я спокоен. Сам же говорил: в наше время от родов не умирают. Твои слова?
– Добро. – Пинегин внимательно всмотрелся в спокойные черные глаза заместителя и встал. – Отдыхай, ты мне нужен здоровым и уверенным. Чует мое сердце, что и в этот раз операция сорвется.
Он махнул рукой и отошел.
– Типун тебе на язык! – пробормотал Грехов ему вслед, оставаясь сидеть. Напоминание о жене задело струну памяти, и та послушно нарисовала перед ним плачущую Полину… Интересно, где она сейчас? Неизвестность – хуже беды, хотя к делу это не относится. Приказано отдыхать и быть здоровым и уверенным.
Грехов соединился с рубкой и попросил Ненарокова дать ему любой модуль.
Командир «Ильмуса» был немолод и опытом обладал немалым. Зная ранг пассажира, он не стал спрашивать, зачем ему модуль, и доказывать, что одному на разведшлюпе уходить с корабля рискованно, а просто и спокойно посоветовал взять с собой группу.
– Спасибо, – ответил Грехов. – Я возьму с собой вашего пилота и одного из своих парней.
Желание выбраться «на волю» возникло остро и сильно. Оно не подкреплялось оперативной обстановкой или практическими соображениями, но Габриэлю хотелось убедиться, что с ним все в порядке, поэтому он не стал углубляться в дебри самоанализа.
Через десять минут десантный шлюп типа «Привидение», способный становиться невидимым в очень широком диапазоне частот электромагнитного спектра, оторвался от технопалубы «Ильмуса» и за полчаса покрыл расстояние до ближайшей к звезде безымянной планеты, у которой кружил крейсер. Облетев ее кругом, Грехов дал знак пилоту, и модуль вошел в атмосферу экваториальной зоны, направляясь к единственному океану, на берегу которого стоял построенный косморазведчиками Орилоуха маяк.
Сели на широкой полосе ослепительно белого кварцевого песка, за которой шло зеленое глянцевое поле с едва заметной рябью волн на редких, чистых от водорослей полосах – таким здесь был океан, почти целиком заросший водорослями.
Поглядев в пустое зеленовато-желтое небо, Грехов в сопровождении Забары направился в сторону куполовидного возвышения, похожего на лысый череп погрузившего в землю великана. На макушке холма играло разноцветными огнями непонятное издали сооружение – орилоухский маяк.
Подножие холма заросло буро-коричневыми, с фиолетовым отливом, папоротниками – единственным видом растений, выбравшимся на сушу из океана. Папоротники были хрупкими на вид, но железными и упругими на ощупь, с режущими кромками листьев. Если бы они росли гуще, пробираться через них было бы непросто.
Поднялись на вершину холма и остановились. Даже вблизи орилоухский маяк ничем не раскрывал своего предназначения, он вообще ни на что не походил, хотя по человеческим понятиям и принадлежал к классу искусственных сооружений, созданных разумными существами.
Судя по архитектуре сооружения, орилоуны не были гуманоидами. Их маяк был сложным нагромождением всевозможных геометрических фигур: «ежей», решеток, труб, конусов, плоскостей, коленчатых рычагов и сотен других мелких деталей, создающих необычный пространственный рисунок, который тем не менее не был бессмысленным, но подчинялся иной, отличной от человеческой, логике и мироощущению. Многие детали светились, а в глубине выпуклых полушарий на концах гофрированных шлангов, похожих на фасетчатые глаза насекомого, мигали огни: голубые, желтые, зеленые, оранжевые. Мигали с разной частотой, как подметил Забара.
Обошли маяк кругом. Ни одного следа, холодная серо-белая поверхность скалы была девственно чистой, орилоуны знали свое дело и построили маяк без единого нарушения экологической этики.
– Желудок, – нарушил молчание Забара.
– Что? – удивился Грехов.
– Похоже на желудок, оперированный и выброшенный за ненадобностью.
Габриэль улыбнулся, оценивающе глядя на маяк.
– Что-то в этом есть. Вероятно, орилоуны не придавали большого значения эстетике своих изделий. Вы когда-нибудь видели орилоуна?
Забара отрицательно качнул головой.
– Вообще-то странная раса. Непонятно, почему они не идут с нами на контакт…
Грехов вспомнил, как впервые увидел орилоуна, мертвого. Было это семь лет назад, еще до экспедиции на Тартар. Крейсер Даль-разведки «Урал», в экипаж которого входил молодой Габриэль, открыл у альфы Рыси планету, на которую в это же самое время пыталась высадиться экспедиция орилоунов. В реестре экологических типов планета значилась под индексом Ад-9, то есть имела природные условия, близкие к пределу Тагора – максимальной непригодности не только для колонизации, но и для исследования. Даже Юпитер, гигант Солнечной системы, был проиндексирован по шкале Тагора как планета типа Ад-4. А тут Ад-9! И все же орилоуны пошли на планету, невзирая на вежливый совет командира «Урала» не рисковать понапрасну. Они разбились и не стали звать на помощь, хотя могли это сделать не раз. Неизвестно, что ими руководило: гордость или сложные расовые традиции. Когда спасательный отряд с «Урала» нашел их корабль, в живых не осталось никого. Грехов в числе семи человек группы риска впервые увидел мертвого орилоуна: трехметровую глыбу не то металла, не то камня, с тремя выпуклостями на теле, с большей из которых смотрели на людей остановившимся взглядом неожиданно земные, не человеческие, а скорее кошачьи, прозрачно-желтые глаза… Так и осталось тайной стремление экипажа орилоухского космолета произвести посадку в кромешной тьме электрического ада, пронизанного дыханием смерти…
Вернувшись на «Ильмус», Грехов доложил Пинегину о своей готовности к работе, ни словом не обмолвившись о полете к орилоухскому маяку. Надо было бы оправдываться, искать объяснение поступку, хотя ничего криминального в нем и не было. Но короткое полуторачасовое путешествие помогло Габриэлю встряхнуться и настроиться на необходимую волну готовности к новым неожиданным встречам. Спал он спокойно.

Трое суток дежурили земные корабли в системе кси Голубого Колодца. Локаторы крейсеров прощупывали межпланетное пространство с точностью до метра. Казалось, ни одно тело не могло проскочить сквозь этот заслон незамеченным. Скептические настроения среди экипажей крейсеров множились и росли. Гипотеза Пинегина подвергалась нападению специалистов ИВК, которые не оставили от нее камня на камне. Но сверхоборотни «не подвели» начальника экспедиции. Они появились неожиданно и в самом центре системы, подтвердив тем самым умение двигаться в высших пространствах тайм-фаговых коридоров.
Пинегин сыграл тревогу, и через несколько минут все модули повернули к четвертой планете звезды, возле которой хищной стаей кружили девять тел.
– Мне почему-то в последнее время кажется, что мы поспешили с выводами, – нарушил молчание Сергиенко. – Это семья, семья животных пространства.
– Почему? – спросил Банглин.
– Потому, что любое разумное существо способно к обобщениям и давно бы поняло, что за ним следят, его ищут. Оборотни же сломя голову мчатся по прямой! Действительно никого не боятся? Открытие их – великая и трагическая случайность! Их счастье, что на пути то и дело попадаются звезды с населенными планетами. Измени оборотни угол вхождения в Галактику на градус, они пронзили бы ее, почти ни разу не встретив звезды.
– Но, может быть, это все-таки автоматические устройства, действующие по программе? – пробормотал Банглин.
Пинегин включил главный виом крейсера, и присутствующие в зале оказались в черной пустоте над пепельно-серебристым серпом планеты. Передачу вел модуль, шедший с малой маневровой скоростью, поэтому серп постепенно утончался и скоро исчез совсем.
– Где же они? – поинтересовался Сергиенко.
– Виктор, дай контуры на виом, – попросил Пинегин.
Ненароков подключил локаторное зрение на видеосистему экспедиционного зала, и все сразу увидели впереди модуля мерцающее зеленоватое пятно. Это шла группа оборотней. Выделились и остальные модули, ранее не видимые, – рубиновые черточки по разные стороны тесной группки неведомых созданий.
Из-за горба планеты выскочило оранжевое светило, и видимость ухудшилась. Земные корабли снова затерялись в пространстве.
– Сближайтесь, – подал команду Пинегин. – Будьте внимательны. Все наблюдают объект? Сколько оборотней в группе?
– Вижу девять, – отозвался Диего Вирт.
– Их же было десять, – тихо сказал Сергиенко.
– Вполне вероятно, что десятый пошел на планету для разведки. А может быть, прячется где-то для страховки.
– Витя, обыщи всю систему, – сказал Пинегин. – Появится десятый – немедленно сообщи.
– Не вижу, – отозвался командир крейсера. – Кругом пусто.
– Хорошо. Продолжаем. Расстояние до объекта?
– Пять мегаметров.
Пинегин оглянулся.
– Всем аварийный пеленг!
Грехов прыгнул в кресло вслед за остальными и вдавил рукой красный грибок кнопки защитной автоматики. Рядом стоящее кресло застонало от могучего тела Сергиенко.
– Крейсеру – готовность один к ТФ-режиму!
– Опасно, – коротко отозвался Ненароков. – Модули слишком близко, можем задеть энерговыхлопом.
– Сделай что можешь. Вирт, как слышишь? Бери командование на себя. В полусотне километров от объекта выныриваете из ТФ-коридора и врубаете разгонное поле, одновременно форсируя тормозящее фокусом к объекту.
– Понял, – донесся спокойный голос Диего.
– Пусть летят генераторы, но дайте нужную плотность поля!
– Постараемся.
Теперь группа сверхоборотней была видна хорошо – девять круглых зеленых пятен, убегающих в тень планеты. Впрочем, не девять – десять.
– Их уже десять! – воскликнул Сергиенко, встречая взгляд Грехова. – Проморгали!
– Они как-то должны общаться, – негромко сказал Банглин.
Ненароков услышал и тут же ответил:
– Я слушаю их со времени обнаружения. На всех диапазонах тишина.
– Странно, связь между ними должна быть.
Внезапно впереди модулей встало мгновенное туманное облако, расползлось в стороны волокнами и образовало струящийся зонт, охватывающий когорту сверхоборотней. Навстречу ему от других модулей протянулся второй такой же зонт, еще чуть-чуть – и группа окажется в силовой ловушке. В следующее мгновение ослепительная зеленая вспышка разорвала пространство, люди невольно закрыли глаза, и этого мига оказалось достаточно, чтобы сверхоборотни исчезли.

ПРИМАНКА

Еще сутки дежурил «Ильмус» в системе оранжевого карлика кси Голубого Колодца. Сверхоборотни больше не появились. Вырвавшись из ловушки, они снова ушли в космос, и на этот раз вероятность их последующего обнаружения падала почти до нуля. Как сказал Сергиенко:
– Не будут же они вечно идти по прямой! Еще предстоит объяснить, почему они шли прямолинейно, никуда не сворачивая, так долго.
– Дрейф, – буркнул Джаваир.
– Дрейф со скоростью выше световой?! С избирательными остановками в пути? Странный дрейф…
– Разве все поведение оборотней менее странно?
– Есть одна идея, – медленно произнес Грехов в наступившей тишине. – С оборотнями надо бороться их же оружием…
– Каким же? – требовательно спросил Банглин, пронзительный взгляд которого был трудно переносим.
– Оружие сверхоборотней – способность к сверхподражанию. Почему бы и нам не скопировать что-либо для приманки? Облик самого оборотня, например. Может, увидев его, остальные подойдут «познакомиться»? Что еще? Давайте думать вместе.
– Это мысль! – признал Торанц.
– Вот и проанализируйте ее. – Банглин резко повернулся к руководителю пограничников. – И побыстрее. Если все же допустить, что оборотни и дальше будут идти по прямой, – а кстати, ничего другого нам не остается, – что у них на пути следующее? – Гамма Суинберна, – ответил Пинегин. – Сто пять парсеков, почти предел прямого хода наших кораблей. Двигаясь с прежней скоростью, они появятся там дней через пять-семь.
– Семь дней, – повторил Банглин. – Что ж, видимо, придется давать «Шторм» всему управлению. Уверенности в том, что они не свернут, у нас нет, и надо успеть подготовиться к встрече с ними на всех форпостах Рукава.
– Может быть, не стоит торопиться со «Штормом»? – пробормотал Торанц, не глядя на заместителя председателя ВКС. Ответственность за неудачи с захватом сверхоборотней ложилась прежде всего на погранслужбу, и было горько осознавать себя виноватым, хотя в общем-то винить в неудачах было некого. В истории расселения человечества по Галактике подобных инцидентов не было, и учиться приходилось на своих собственных ошибках.
Банглин думал долго, потом необычно глухо сказал:
– Последняя надежда – Суинберн. Если и там не удастся договориться с оборотнями – объявим «Шторм»…

Крейсер медленно опускался в глубокую воронку планеты – именно такой представлялась она с высоты в сорок километров. До сплошного голубого облачного покрова оставалось совсем немного, когда корабль перестал двигаться и замер.
С час он висел неподвижно, не выказывая признаков жизни. Потом скачком прыгнул вверх, прочь от планеты. На его месте остался ребристый шар диаметром около сотни метров. Шар подождал, пока крейсер перейдет на другую орбиту, затем в три секунды превратился в бурое непрозрачное облако, отчетливо видимое в разреженном воздухе стратосферы.
Грехов наблюдал эту картину с поверхности планеты, опустившись в модуле задолго до появления шара. Шар, конечно, загадочным не был, представлял он собой генератор силового поля и в данный момент успешно превращался в копию сверхоборотня.
Облако достигло километра в поперечнике и застыло. Грехов, один из немногих видевших оборотня вблизи, отметил большое сходство копии с оригиналом. Лишь цвет копии, как показалось ему, не соответствовал цвету настоящего оборотня, ведь он видел его черным.
– Ну все, – вздохнул Грехов и посмотрел на невозмутимую физиономию Диего. Между модулями была включена постоянная связь, и космонавты могли разговаривать и видеть друг друга, словно находясь рядом.
Всего на поверхности планеты ожидали своей работы четыре модуля, оснащенные дополнительным энергетическим оборудованием. По мысли руководителей операции, они должны были взлететь, как только группа сверхоборотней подойдет к ловушке, и, включив концентраторы гравиполя, как бы «вморозить» всю группу в сверхплотное силовое поле, чтобы не дать ей уйти.
Эксперимент был опасен, и экипажи модулей состояли всего из двух человек: начальника группы – он же пилот – и инженера по энергоснабжению. Грехов пошел в паре с Забарой.
– Будем ждать, – сказал Вирт в ответ на вздох Грехова. – Видимо, это наш последний шанс. Пока что в этой игре пять – ноль в пользу сверхоборотней, а?
– Где-нибудь эти чудовища нарвутся на достойный ответ, – сказал Нагорин, появляясь в соседнем виоме. – Им и так слишком долго везло. А наши неудачи говорят о многом: о нашей беспомощности, традиционном подходе к решению задач поиска, о несовершенстве логического аппарата… ну и так далее. Тот, кто назвал этих незнакомцев сверхоборотнями, смотрел в корень. Такой суперподражатель может предстать кем угодно, и поймать его чрезвычайно трудно, если вообще возможно.
– Что вы этим хотите сказать? – удивился Диего. – Сомневаетесь в успехе операции – так и скажите.
– Я и сам не знаю, чего хочу, – подумав, сказал Нагорин. – Зато знаю, что я могу.
– Судить об этом будут наши последователи, – пробормотал Грехов. – Что мы можем – покажут наши успехи. А вот чего мы стоим… об этом говорят пока наши неудачи.
Диего иронически приподнял бровь:
– Лично я стою больше, чем ты думаешь.
Обменявшись полуулыбками, они прекратили разговор. Нагорин пожелал осмотреть окрестности на месте посадки. Диего пошел спать, сославшись на «отсутствие стимулов к активной жизни».
Командиром четвертого модуля был сам Пинегин, упросивший Торанца принять руководство всей операцией на себя. Еще на крейсере Грехов случайно услышал разговор начальника погранслужбы с Банглиным.
– Почему вы посылаете на планету начальников отделов? – резко спросил Банглин в обычной своей манере разговаривать.
– Потому что они лучшие оперативные работники, – сухо ответил Торанц. – Я не могу рисковать успехом дела, посылая на самый важный участок менее опытных оперативников. У вас иные соображения?
Банглин промолчал.
Самые опытные… Габриэль с тоской посмотрел на фиолетово-синий ландшафт, окружающий корабль. Вдруг остро захотелось увидеть Полину, взглянуть в ее теплые карие глаза, ощутить особый фиалковый запах волос, почувствовать нежность и ласку маленьких рук… Чувство одиночества охватило его неожиданно и сильно, как никогда прежде, и было это, вероятно, признаком усталости или последствиями последних травм.
«Почему так тоскливо в последнее время? – подумал он, включая музыку. – Неужели я так слаб? Или дело в другом – я просто-напросто чувствую приближение смерти?..»

…Мы будем все дальше и дальше идти,
Не продвигаясь вперед никогда.
И от планеты к планете,
И от созвездий к созвездиям,
Даже не покидая Земли, –

пел солист известного ансамбля «Василиск» песню на слова старинного поэта Аполлинера.
«Странная тяжесть на душе… словно я на перепутье и не знаю, куда свернуть… И ведь уверен – с Полиной действительно ничего не случится, но это знание не спасает… почему-то кажется, что я виноват перед ней… в чем? Не все сказал перед расставанием? Так нет же, она привыкла к частым моим путешествиям. Что-то упустил? Или во мне заговорила экстрасенсорная система – дар предвидения? О чем же хочет он меня предупредить? Чего тебе надо, интуиция? Что нас ждет впереди?»

…Белорунных ручьев Ханаана
Брат сверкающий – Млечный Путь!
За тобой к серебристым туманам
Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть
Мертвым взором на звездные страны…

День прошел.
Под циановыми облаками, рассеивающими ровный синий свет, он наступал и уходил незаметно, похожий на долгий мучительный рассвет: солнце сквозь облака не просвечивало, и заметных колебаний освещенности смена дня и ночи не вызывала.
Ночь тоже прошла спокойно. Грехов отметил это с некоторой долей сожаления – душа жаждала действия. Планета не была заселена, и даже маяков здесь не оставили разведчики. Нагорин выходил из модуля, но, побродив около часа среди сумрачных фиолетовых скал, вернулся разочарованный и недовольный: фауны и флоры планета не имела никакой, и от тишины, от мысли, что гигантский ее шар, покрытый полями игольчатых кристаллов и скалами, пуст и безмолвен, становилось неуютно.
Пинегин вышел на связь всего один раз, собрал всех и попросил проверить готовность аппаратуры. Диего выразил общее мнение, вежливо послав ему привет от бабушки удава, и это ненадолго развеселило компанию.
К десяти часам по корабельному времени, когда Забара любопытства ради собрался на прогулку, внезапный сигнал общего внимания заставил его побежать в рубку со всех ног. На пульте горел сигнал экстренной связи, чей-то энергичный и даже веселый голос повторял:
– Экипажам группы риска срочно вернуться на крейсер! Тревога по форме «три»! Экипажам группы риска…
Виом экстренной связи мерцал тусклым золотом и напоминал речное дно, просвечивающее солнечным днем сквозь толщу воды.
– Форма «три» – это же вооруженное столкновение! – присвистнул Забара. – Неужели оборотни осмелились напасть?!
В соседних виомах появилось встревоженное лицо Нагорина и недоумевающее Вирта.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Диего. – Я слышу только вызов, картинки нет. Твой виом работает?
Грехов вместо ответа включил системы дальновидения, и главный виом модуля отразил фиолетовый бархат неба и плывущий над планетой многокилометровый «цветок» крейсера.
– «Ильмус», – пробормотал Забара. – А где же имитация оборотня? Неужели автоматы проморгали появление настоящего?
– Нас должны были предупредить в первую очередь, – возразил Нагорин. – Да и в «слепоту» автоматики я не верю.
– В таком случае возможности оборотней шире, чем мы думали.
Появился Пинегин, бледный и словно помятый.
– Чего ждете? Особого приглашения?
– Странный вызов, – отозвался Диего. – Видеосвязи нет, но голос слышен. Слушайте, братцы! – Диего встретился взглядом с Греховым. – Что, если это…
– Сверхоборотень! – закончил тот. – Конечно, это не крейсер, это наш приятель. Но где тогда настоящий «Ильмус», хотел бы я знать? Почему не отвечает?
– Готовили ловушку для оборотней, а они сделали ее нам, – хохотнул Диего. – Не лишено остроумия.
Грехов усмехнулся.
– Остроумно, говоришь? Примитив, никакого остроумия! Вот что, мужики, я не знаю, где сейчас крейсер, но стоит попытаться захватить этого оборотня. Время не ждет, кто «за»? Я пошел!
– Куда? – крикнул Пинегин, но модуль Грехова уже скользнул белой молнией в небо и пропал в облаках.
– Григ, старт! – приказал Диего своему напарнику, демонстрируя отличную реакцию.
– Вперед! – махнул рукой Пинегин.
Вслед за ним стартовал и Нагорин.
Крейсер «Ильмус» – «настоящий» – не отзывался на запросы, и Пинегин мимоходом подумал, что сверхоборотни затеяли игру по своим правилам, игру, из которой люди могут и не выйти живыми. Если крейсер не придет на помощь…
«Ильмус» в это время отражал атаки оборотней, создавших в пространстве такую бурю помех на всех диапазонах связи, что сквозь нее не могло пробиться к модулям ни одно сообщение.

ДУЭЛЬ НЕ ПО ПРАВИЛАМ

Модуль Грехова чуть опередил остальные корабли. Он был уже в нескольких сотнях метров от мнимого крейсера, как вдруг его подхватила мягкая, но властная сила и понесла на центральный диск.
– Держись! – рявкнул Забара, поправляя на голове эмкан защиты.
Они невольно сжались в креслах. Тоненько запел фиксатор защитного поля рубки, спасающего людей от перегрузок.
Диск надвинулся вплотную, но в последнее мгновение в нем образовалась щель, в которую и ухнул модуль, как в пропасть.
Именно в этот момент возле лжекрейсера выросли с разных сторон модули засады, разом затормозились и включили капсулирующие гравитационные генераторы. Гигантское тело мнимого корабля тут же сломалось, все его «ажурные конструкции» – стометровые лепестки-антенны, купола энергокамер, фермы захватов – поплыли, укорачиваясь, и спустя несколько секунд в космосе мчались два белесых шара, окруженные сполохами борющихся силовых полей. Один из сверхоборотней почти сразу вырвался и мгновенно растворился в пустоте, другой почернел, словно обуглился, пытался резкими маневрами вырваться из цепких объятий земных кораблей – мошек рядом с дыней, но что-то мешало ему набрать нужную скорость, сковывало движения. Вел он себя странно: то замирал на месте, распухая в размерах, то сжимался до предела, испуская яркий свет.
– Габриэля работа! – тихо сказал Диего Вирт, сжав зубы и кивая в сторону метавшегося оборотня. В рубках модулей, несмотря на титаническую схватку, стояла тишина, и разговаривать можно было свободно.
– Надолго нас не хватит, – неожиданно тонким голосом отозвался Нагорин, впервые попавший в такой переплет. – Ну и силища у этого чертового мешка!
– Сближайтесь! – прохрипел Пинегин. – Легче будет держать…
Всей борьбой, невидимой, но жестокой, руководили автоматы, но люди были напряжены так, будто это они наносили миллиардоваттные удары шпагами силовых полей и отражали такие же ощутимые выпады противника.
Схватка продолжалась еще некоторое время. Второй раз оборотень испустил тонкие, пронзительно яркие лучики света, пока Пинегин не догадался, что это вторичный эффект направленной ТФ-передачи: сверхоборотень издал призывы о помощи.
– Сейчас будет туго, – сказал Пинегин. – Он зовет своих.
– Где же крейсер? – Вирт возился с передатчиком и бросал яростные взгляды на пустой объем экрана.
Оборотень делал отчаянные попытки вырваться из объятий силовых полей, которыми его окружили модули, но мощности его противодействия явно не хватало. К тому же «проглоченный» модуль Грехова отнимал у него свободу маневра, и он менял форму и метался, как огромный жук, запутавшийся в паутине.
Внезапно Пинегину показалось, что звезды тронулись с небес и ринулись к кораблям, словно брошенные горстью.
– Один, два… семь… девять, – насчитал Пинегин шепотом.
– Держитесь плотнее! – приказал Пинегин. – Переключите кормовую автоматику на отражение новых целей. Идут остальные.
Но сверхоборотни не успели прийти на помощь своему собрату: в полумегаметре от сплетенного клубка борющихся гиганта-оборотня и земных пигмеев-кораблей возник вдруг истекающий белым пламенем корпус крейсера, и по характерной лучистой короне, окружившей его, Пинегин понял, что крейсер выстрелил по хищно приближающейся стае струями жесткого гамма-излучения. Все девять загадочных тел разом окутались зеленоватым облаком, за которым, когда облако рассеялось, космос был пуст.
Крейсер медленно приблизился к замершему последнему оборотню вплотную, тот рванулся было в сторону, но переливчатая пелена, похожая на мыльный пузырь, окутала его со всех сторон и повлекла к главной силовой антенне «Ильмуса».
В виомах модулей возник экспедиционный зал крейсера, тревожные лица дежурных бортинженеров, Торанца, Сергиенко и Банглина…
– Там у него модуль Грехова… внутри, – устало сказал Пинегин. – Надо что-то срочно предпринимать.
– Я могу попытаться проникнуть внутрь оборотня, – быстро сказал Диего Вирт.
Банглин отрицательно качнул головой.
– Вряд ли это возможно… сейчас, по крайней мере.
– Мы сейчас хозяева положения, – сказал Торанц, понимая чувства пограничника. – Военные действия закончились, но мы все равно диктуем свою волю. Те, кто командует оборотнем, должны это понимать.
– Но модуль Грехова – их единственный шанс ультимативного контакта. Надо немедленно лишить их этого шанса!
– Правильно, – кивнул Пинегин. – Иначе они могут потребовать: вы нам свободу, мы вам модуль.
Торанц задумчиво поковырял ногтем браслет видео на руке и отошел в глубь зала, к Банглину. Вернулся он через несколько минут, угрюмый, но спокойный.
– Каким образом вы думаете проникнуть внутрь оборотня?
– Значит, разрешили?
Торанц усмехнулся подтексту ехидного замечания Диего, но промолчал.
– Сначала надо прощупать яйцо интравизорами, – сказал Пинегин. – А потом посмотрим.
Торанц скептически поджал губы.
– Весьма конкретная программа. Оборотня мы прощупаем, а вы пока думайте, что будете делать дальше.
Следующие два часа прошли в попытках просветить километровую глыбу сверхоборотня с помощью локационных систем «Ильмуса». В радиодиапазоне оборотень оказался непроницаем, словно одетый в металлическую броню. Нейтринные прожекторы тоже не помогли: картинка на экранах получалась странная – сверхоборотень походил на гранат, начиненный зернами уплотнений; ничего похожего на «нормальный» космический корабль, построенный по законам определенной технологии. Зато гравизондирование позволило определить несколько массивных центров внутри оборотня, два из которых примерно соответствовали массе проглоченного модуля, и Банглин после долгих споров о «гуманности действий людей в отношении неизвестного объекта» дал разрешение «руками» прощупать подозрительные места. Первая же попытка дала положительный результат: на экранах появился знакомый силуэт модуля, упрятанный под поверхностью оборотня на глубине около ста метров. Оборотень не подавал никаких признаков жизни, равнодушный, как настоящий камень. Не ответил он и на попытки радиоконтакта, предложенные ему специалистами Института внеземных культур.
«Ильмус», опутавший странное яйцо невидимыми глазу силовыми сетями, медленно уходил прочь от голубой звездочки гамма Суинберна. Модули Пинегина, Вирта и других патрулей сопровождали его почетным эскортом.
– Итак, дальнейшие ваши действия? – спросил Торанц, вызвав на связь Диего и Пинегина.
– Первым пойду я, – сказал Диего и так посмотрел на Петра, что тот понял – решения своего Диего не изменит. – Петр подстрахует меня сверху. Действовать надо жестко, никакие программы интеллектуального контакта нам сейчас не помогут. Сначала я, конечно, попробую посигналить, чтобы нам открыли дверь, а потом… потом вскрою скорлупу яйца над модулем Габриэля.
– М-да. – Торанц покосился на Банглина, явно не одобрявшего их действия. – Штурм унд дранг!.. Что ж, пробуйте. Не мы всю эту кашу заварили, но нам расхлебывать, и расхлебывать все равно где – на Земле или здесь, у Суинберна.
Говорилось это, вероятно, для Банглина, а может, Торанц сам сомневался в правильности принятых решений, но оба понимали, что отступать нельзя: двое людей ожидали помощи, захваченные чьей-то недоброй волей с неизвестной целью.
– Есть такой старинный термин – плен, – пробормотал Диего, усаживаясь и закрепляясь в кресле перед центральным виомом модуля. – И наши друзья в плену. Готов, Григ?
– Готов, – сказал вернувшийся пилот, надвигая на лоб эмкан.
– Тогда вперед!
Модуль вырвался из строя своих собратьев и сделал красивую дугу, сверкая обшивкой корпуса в свете прожекторов крейсера.
Поверхность сверхоборотня была бугристая, в ямках и бороздах, складках и рытвинах, похожая на выветрившийся лавовый поток. Не верилось, что под аппаратом загадочный исполин, способный превращаться в любую конструкцию и даже в часть ландшафта.
– Не подходи близко, – посоветовал из виома связи Пинегин. – Выведи включение защиты на М-управление.
– Не беспокойся, Петр, – кивнул Диего. – Держись в стороне. Габриэль все еще не отвечает?
– Не отвечает. Радиосвязь, сам знаешь, не годится, а ТФ-обмена не слышно. Видимо, или поврежден ТФ-передатчик, или…
Второе «или» означало гибель экипажа модуля.
– Давай нашу программу, Мэт, – повернулся Диего к помощнику.
Мэтьюз Купер растопырил руки над своим крылом пульта, управляющим всей научной аппаратурой модуля.
Ничего не произошло.
Полчаса они «крутили» программу контакта на всех мыслимых диапазонах волн, сверхоборотень не отзывался. Диего, не мудрствуя лукаво, посигналил лазерными прожекторами, но и это не помогло.
Никто этому особенно не удивился: «разговор» со сверхоборотнем велся с тех пор, как он оказался под силовым колпаком, но до сих пор получался лишь монолог – говорили люди, оборотень молчал.
Диего одним словом «нуль» передал на крейсер результаты своих «переговоров» и решил действовать более круто.
Сначала он провел серию легких «уколов» гамма-излучением вокруг того места, где был запрятан модуль Грехова, потом дал более мощную вспышку над модулем. Снова отметил нужную зону слабыми уколами гамма-излучения и повторил более мощный удар по крышке над модулем. Выждав некоторое время, еще раз прошелся по периметру выбранного участка гамма-пушкой, а затем дал по центру участка лазерный импульс на поражение…
Черная поверхность сверхоборотня словно вскипела, выбросив снопы искр и клубы дыма. Диего подождал, пока рассеется дым, и увеличил длительность импульса, делая глубокий надрез в оболочке сверхоборотня. Снова клубы дыма скрыли под собой черную сморщенную «скорлупу яйца». В тот же миг закричал Мэтьюз:
– Диего, осторожней!
Пилот мгновенно отвел модуль назад, хотя еще ничего не увидел.
В теле сверхоборотня на месте шрама, выжженного лазерами модуля, появился звездообразный провал, расползся громадной кляксой и остался.
– Вход! – прошептал Мэтьюз. – Оборотень раскрылся!
– Все-таки они поняли, – донесся голос Торанца. Кого он имел в виду под понятием «они», не знал, наверное, и он сам.
Диего посмотрел на пилота – и тот понял. Модуль медленно приблизился к провалу, размеры которого позволяли свободно проникнуть в глубины исполина.
– Берегитесь! – вырвалось у Пинегина, напряженно следившего за событиями.
Диего включил прожекторы. Толщина оболочки сверхоборотня достигала двадцати метров, а под ней просматривалась какая-то полость, заполненная пеленой тающих в вакууме испарений.
– Пар, что ли? – буркнул пилот, переключая зрение модуля на радары.
Взору открылось обширное помещение, на дне которого, накренившись, стоял знакомый конус модуля. Возле конуса копошились две фигуры в мерцающих комбинезонах, и Диего чуть не закричал: «Габриэль!» – но вовремя прикусил язык. Это были не члены экипажа Грехова, это вообще были не люди.
– Серые! – ахнул Мэтьюз.
Модуль продолжал опускаться в недра сверхоборотня, оставив позади тревожную перекличку друзей и надежду на быструю помощь. Приблизился бугристый – бугры располагались в строгом шахматном порядке, словно здесь недавно посадили какие-то злаки, – пол. Модуль придавил кормой один из холмиков, накренился.
Двое у земного корабля перестали копошиться и молча обратили свои неподвижные лица-маски к пришельцу.
Диего спохватился и включил передатчик, вызывая Грехова. Двое серых одновременно вздрогнули, один из них попятился и скрылся за модулем. Второй вразвалку направился к модулю Диего.
– Хозяева… – пробормотал Вирт, переставая вызывать Грехова. – Мэт, продолжай за меня, я выйду к нему. Может, договоримся.
– Я с тобой.
– Ты останешься.
– Тогда я вынужден напомнить тебе об инструкции – не выходить в поиск одному…
Диего отстегнулся от кресла, подошел к Мэтьюзу и, наклонившись к нему, похлопал по плечу:
– Ты думаешь, мне хочется идти туда? Ошибаешься, Мэт. Но мы пограничники…
Он вышел из рубки.
Серый человек, плохо видимый из-за тумана, ждал его в двадцати шагах от модуля, верно угадав расположение выходного люка. Заметив блистающую металлом фигуру – Диего надел противоядерный комплект, и остроконечный капюшон-шлем и горб генератора поля на спине превратили его в диковинное существо, – шагнул к нему и вдруг гигантским прыжком метнулся прочь. Исчез в туманной пелене.
В наушниках раздался вздох пилота и смешок Мэтьюза.
– Напугал ты его, однако!
– Черт с ним! – сказал Диего. – Не хочет разговаривать – не надо. Самое интересное, что здесь почти земная сила тяжести. Искусственная гравитация?
Он огляделся. Серых нигде видно не было, белесая пустота, высвеченная прожекторами модуля, скрывала истинные объемы помещения, и поэтому оно казалось бескрайним.
Шлюп Грехова был едва виден в полутора сотнях метров. Диего махнул наблюдавшим за ним товарищам и быстро пошел сквозь туманную кисею, успевая глядеть и под ноги, и по сторонам.
Люк корабля был закрыт, кругом никого. «Если автоматика не работает – я не войду!» – подумал Диего, обходя модуль.
– Люк закрыт, – сообщил он в микрофон. – Как там у вас, тихо?
– Порядок, – отозвался Мэтьюз. – В радио видим тебя хорошо, в световом – сплошная муть. Откуда здесь туман, Диего?
– Спроси чего-нибудь полегче. Как хоть выглядит это подземелье?
– Диаметр около ста восьмидесяти метров, высота метров сорок. Стены очень странные, в каких-то перепонках и дырках – решето в лохмотьях. Бугры ты видел. А чуть левее от нас по направлению к тебе виднеется нечто похожее на трехметровое ухо.
– Выход не закрылся?
Молчание, потом голос пилота:
– На месте. Что собираешься делать? Безопасники предлагают помощь.
– Пусть ждут. Грехов молчит?
– Тишина…
– Я сейчас подойду к люку, а вы включите запросчик. Если автоматика у них в порядке…
Диего еще раз обошел модуль, заинтересовался одним из холмиков, ряды которых составляли правильный узор. В вершине холмика зияла круглая дыра величиной с кулак. Диего нагнулся, и ему показалось, что на него глянул внимательный, пристальный глаз. От неожиданности он отшатнулся, и в то же мгновение на него набросились сзади, выкручивая руки и сдавливая ноги. Скафандр противоядерной защиты не имел жесткого панциря, это был многослойный балахон с встроенной сеткой-антенной для создания защитного силового поля, и все же на первые мгновения он не позволил нападающим добиться желаемых результатов. А потом опомнившийся Диего начал действовать, не слыша тревожных криков товарищей.
Он не стал включать защиту, вернее, просто забыл о ней, но, к счастью, как и в случае с Греховым, нападающие не имели понятия о приемах рукопашного боя, это были все те же серокожие «хозяева сверхоборотня», и тела их ненамного превышали плотность человеческих тел. Через несколько секунд они были повержены на пол и тут же ретировались, хотя Диего и не собирался их преследовать.
– Иду к тебе! – крикнул Мэтьюз.
– Не смей! – чуть задыхаясь, отрезал Диего. – Включай запросчик.
Пошли томительные секунды, потом в кормовой броне модуля на уровне человеческого роста появилась щель – пошел люк, но до конца не открылся.
– Еще раз!
Короткий свист, крышка люка подается на несколько сантиметров и окончательно замирает.
– Осторожно, Диего! Снова серые… Я иду к тебе и прикрою с тыла. Ты в это время расстреляешь люк.
– Всем оставаться на местах! – рявкнул Диего, но Мэтьюз не отвечал, ответил пилот:
– Он вышел, бежит к тебе… упал… не встает! На него напали, Диего! Серые! Тянут куда-то… Мэт, откликнись!
Диего выдохнул ругательство и бросился назад к своему модулю. Мэтьюза он нашел в полусотне шагов от себя, лежащего без движения на перепончатом наросте, похожем на исполинское ухо. Двое серых держали его за ноги, тут же бросили, когда Диего выстрелил в воздух, и мгновенно исчезли в дыму.
Частокол шлангообразных стеблей, окружавших «ухо», заволновался как живой, когда Диего попытался вытащить Купера. Конечно, на щупальца эти трубки не походили, но их конвульсивные движения явно таили угрозу.
Озноб омерзения пробежал по спине Диего. Он отмахнулся от ближайшего «щупальца» и всадил в «ухо» заряд из «универсала». Забор из трубок сломался, они опали дряблыми, содрогающимися сосками.
Диего подхватил тело Мэтьюза на руки и едва не выронил – скафандр был скользким. Кто-то помог ему удержаться. Пилот!
– Какого черта ты здесь?! – проговорил пограничник сквозь зубы и, не оглядываясь, побрел к модулю. Если бы он оглянулся, то увидел бы, как пилот борется с неожиданно напавшими серыми, но он не оглядывался, надеясь, что пилот идет следом, охраняя тыл. Лишь втащив Мэтьюза в тамбур, обнаружил отсутствие пилота. Молча побежал назад, не отвечая на пробившийся с поверхности вызов Пинегина. Пилота он нашел в таком же положении, что и помощника, – тело на перепончатом «ухе», двое серых держат его за ноги, словно исполняют ритуал. Диего сбил их выстрелом из пистолета, не заботясь о величине заряда. Не помнил, как тащил пилота к модулю. Потом оказался у корабля Грехова, сменил обойму и тремя выстрелами вдавил крышку люка в тамбур, пробрался в рубку. Грехов и его напарник лежали без движения у выхода из рубки – видимо, пытались выбраться наружу. Пульт управления был мертв, указатели энергии высвечивали нули.
Затем в сознании Диего был провал, а очнувшись, он понял, что сидит на полу рубки своего модуля, а рядом лежат товарищи, все четверо, и кто из них жив – неизвестно.
У него еще хватило сил выйти в последний раз – забрать записи приборов и регистраторов связи первого модуля. Остальное помнил смутно: как стоял у тамбура и смотрел на толпу приближавшихся серых – не стрелял, хотя желание стрелять кипело в крови жаждой мести; потом выводил модуль из «подземелья» сверхоборотня, чуть не протаранив идущий навстречу корабль Пинегина; снимал скафандр, бормоча «спасибо» заботливым рукам друзей; шел в медцентр крейсера, волоча скафандр за рукав… Очнулся окончательно в зале через час.
«Ильмус» шел домой, к Солнцу, в режиме ТФ-пробоя, ведя в кильватере на незримом канате силовой ловушки равнодушного и таинственного сверхоборотня. «Риман», опоздавший к основной драме, замыкал колонну.

Месяц спустя сверхоборотни появились в созвездии Ориона, но предпринять ничего не сумели: люди были предупреждены и вооружены знанием, которое дал им захват одного из оборотней. Как и прежде, оборотни двигались по прямой – объяснить этот факт удовлетворительно так никто и не смог – и, как прежде, пытались «пассивно» охотиться на людей, превращаясь в знакомые сооружения.
На заседании Совета безопасности, состоявшемся на лунной базе УАСС, Торанц докладывал о результатах операции «Оборотень».
– Таким образом, – говорил он, – сверхоборотень почти полностью загадочен для нас. На равных продолжают существовать три гипотезы. Первая: сверхоборотень представляет собой звездолет, управляемый командой серых «человеков». Вторая: сверхоборотень – живое существо с огромной, можно сказать, «машинной» памятью. Третья – это автомат для сбора информации. Конечно, в первом и последнем случаях существа, управляющие оборотнем или запустившие его в космос, обладают странной моралью, нравственными и этическими нормами, ибо способы добычи информации оборотнями представляют смертельную опасность для всего живого, для человека тоже.
Многие экзобиологи, участвовавшие в изучении пойманного экземпляра, убеждены в том, что он – животное космоса, способное к мимикрии, фантоматическому преобразованию колоссального масштаба. Конечно, месяц изучения такой поразительной изменчивости, какую демонстрирует сверхоборотень, не может дать многого, но уже сейчас известно, что жизнедеятельность этих странных объектов по всем параметрам отлична от жизнедеятельности как живых существ, так и кибернетических механизмов. Ученый-универсалист Сергиенко, занимающийся проблемой оборотней, сказал даже, что подобные чудовища вообще не имеют права на существование, ибо некоторые показанные оборотнем эффекты опровергают законы физики. Я закончил.
По залу пробежал легкий шумок.
Следующим выступал заместитель председателя ВКС Банглин.
– Возможно, – звучным голосом начал он, – мы столкнулись с жизнью, которая в процессе эволюции перешла в открытый космос, но странным образом не переступила грань, отделяющую инстинкт от разума, животную интуицию от интеллекта. Возможно, оборотень действительно автомат, запущенный когда-то и кем-то, о ком мы можем только догадываться. Более вероятна гипотеза, в которой сверхоборотень предстает перед нами звездолетом, управляемым негуманоидным разумом. Единственное, что пока известно точно, – он имеет устройства, способные усваивать не только приобретенную человеком информацию, но и наследственную, непосредственно из клеток мозга! – Банглин переждал шум. – Открытие устройств произошло при трагических обстоятельствах: первая же попытка освободить захваченный оборотнем модуль Грехова закончилась гибелью пилота второго модуля и помощника командира патруля. При обследовании оказалось, что вся информация в их мозгу стерта! Клетки мозга разрушены! Каким образом «считывается» информация, мы не знаем, но этот факт проверен последующими экспериментами. Таким образом, информация добывается оборотнями практически мгновенно и без тех колоссальных затрат сил, энергии и времени на усвоение знаний, которые тратит человек на протяжении всей жизни.
Если они живые существа – что тоже вероятно, не будем скатываться в схоластические споры о разнице живого и неживого, – то именно этот факт и мог не позволить сверхоборотням подняться над уровнем животного сознания – легкость приобретения информации. Человек, как вы понимаете, оказался для оборотня лакомым куском: знания его обширны и касаются многих граней жизни космоса. Ну а если оборотни – автоматические устройства…
– Если попытка изловить их снова закончилась бы неудачей, – сказал Пинегин на ухо Вирту, – то вся информация о наших приготовлениях и способах охоты была бы ими впитана и понятна, и тогда уже окончательно был бы решен вопрос контакта с ними – только с помощью оружия. Иначе каждая встреча заканчивалась бы трагически. Но как изобретателен космос!..
– К сожалению, общение с оборотнем возможно пока в прямом смысле только через его «желудок», – продолжал Банглин. – Звучит неправдоподобно, но это так. Самое плохое, что мы столкнулись со столь диковинной жизнью совершенно неподготовленными и при обстоятельствах, не оставляющих места для долгих размышлений. Но все же давайте поразмыслим, как, не уничтожая сверхоборотней, которые могут встретить в Галактике других разумных, обезопасить этих неведомых нам братьев. Уничтожать автомат, или животное, или управляемый механизм, пусть даже чрезвычайно опасные для человека, но обладающие такими поразительными свойствами, не попытавшись прежде отыскать какие-то пути взаимопонимания, мне кажется недопустимым. Постановление Совета безопасности как наиболее компетентного органа будет решающим в ВКС по вопросу судьбы оборотней, поэтому ошибаться в выборе решения мы не имеем права.
– А пока мы решаем, оборотни продолжают охоту, – не выдержал кто-то из сидящих в зале.
– Продолжают. Тем не менее контакт с ними исключительно важен. Многие ученые склоняются к тому, что сверхоборотень – древнейшая форма жизни в космосе, реликт невообразимо далеких эпох…
– Неубедительно, – прозвучал тот же голос. – Вопрос стоит так: или мы, или они. Ведь действенных методов защиты от них нет?
– Разрешите, я отвечу? – поднялся с места Пинегин.
Банглин нахмурился, на миг задержал взгляд на кряжистой фигуре руководителя отдела и согласно кивнул.
Пинегин несколько мгновений смотрел в пол, потом сдавил пальцами усталые глаза – отдохнуть ему за месяц так и не пришлось – и выпрямился.
– Когда-то в девятнадцатом или двадцатом веках люди, наши предки, истребили почти всех хищных животных на Земле. Некоторые редкие виды исчезли совсем, безвозвратно. О нарушении экологического баланса Земли я не говорю, стоит ли напоминать и о том, что каждый вид животных уникален? Кроме прочего, это истребление не украсило цивилизованную деятельность человека, как не украсило ее покорение «Дикого Запада» Америки с уничтожением и порабощением коренных жителей, варварское уничтожение лесов, загрязнение водоемов, атмосферы и многое другое. Сейчас мы столкнулись с редчайшим явлением в космосе, со сверхоборотнем – либо «одичавшим» автоматом, либо формой жизни, способной к супермимикрии, к перемещению в межзвездном пространстве, владеющей неизвестным видом лучистой энергии! Кстати, вы знаете, что представляет собой оболочка сверхоборотня? Это одна колоссальная молекула воды! Полимерная вода! Гравихимики устроили в связи с этим открытием торжественные похороны прежней теории и уже строят новую. Да это же невероятная удача, открывающая простор для изучения и познания жизни во вселенском масштабе! Да, это хищная форма жизни: человек давно забыл, что такое людоед. Но имеется одно маленькое соображение: нападения оборотней на человека так часты не потому, что они ищут встреч с нами, а потому, что мы нарастающими темпами исследуем Галактику. Сверхоборотней всего десять. Несколько выстрелов – а я знаю, любителей пострелять и сейчас немало среди нас, – и сверхоборотни исчезнут. А вы, здесь сидящие, хорошо представляете, какие последствия несет уничтожение их рода? Последствия необратимые, ибо стоит поразмыслить на досуге и над тем, в борьбе с какими врагами обрели такую защиту оборотни!
И еще одна мысль: память их не имеет себе равной в мире, и ценность запасенной в ней информации наверняка велика, потому что сверхоборотни до встречи с нами могли посетить сотни планет и встретиться с не менее диковинными формами жизни, чем они сами. Конечно, стоимость человеческой жизни измерению не подлежит, я и не пытаюсь сравнить ее с ценностью этой информации. И все же проблемы: мы или они – не должно быть! Возможен только один по-настоящему разумный подход – и мы, и они!
Пинегин, не поднимая головы, сел рядом с Диего. Зал молчал…
– Куда теперь? – спросил Пинегин Вирта, останавливаясь у входа в зал тайм-фага.
– В медцентр на Камчатке, там врачи сейчас решают судьбу Габриэля. Потом… потом в Даль-разведку, за новым назначением. А тебе пора отдохнуть, выглядишь ты скверно.
– Торанц дал всем официальное разрешение на неделю отдыха.
– Тем более. Оборотень в надежных руках. Кстати, ты в своей грандиозной речи говорил о сверхоборотнях как о живых существах. Ты всерьез думаешь, что они – живые космические левиафаны? А как же серые люди?
Пинегин вздохнул, поглядел на часы.
– Это объяснить легко – симбиоз. Ты будешь у Габриэля первым, обрадуй его, у него родился сын. Назвали Святославом.
– Так звали Сташевского. – Диего погрустнел. – А вот Анна не хочет детей. Пока ты пограничник, говорит, я не могу быть спокойна и не хочу растить сына без отца.
– С одной стороны, она права.
– Права, конечно. – Диего пожал протянутую руку. – Зайди как-нибудь, попробуй переубедить. Ну, до связи? Надеюсь, следующая наша встреча уже не будет связана с проблемой сверхоборотня?

Часть вторая
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ДИЕГО

ПОЛИГОН

Диего стоял перед синеватым остекленелым куполом и смотрел на свою раскоряченную тень. В полупрозрачной глубине расплавленного песка светились серебристые на свету петли, узлы, жилы, и пограничник представил себе ажурные металлические стрелы опор, возносившие на километровую высоту решетки силовых отражателей. Теперь кругом пустыня, напоминающая ад, и посередине оплавленный купол энергостанции с полурасплавившимся раструбом энергоотвода, пялившим зев на оплывшие воском холмы. Интересно, как он-то уцелел в пробушевавшем ядерном костре?
Диего поежился и перевел скафандр на охлаждение. «Марс, – подумал он, – горная страна Эллада… Идеальный полигон для «громких» экспериментов. А если бы сверхоборотня вздумали изучать на базах Луны? Или вообще на Земле?»
– Обхожу активную зону, – негромко сказал он, хотя мог бы и не говорить – за ним наблюдали. Над полигоном кружило чуть ли не с полсотни разного рода зондов, в зените для страховки висел крейсер СПАС-флота, а вокруг уничтоженного полигонного комплекса располагались передвижные силовые установки, способные выдержать любой ядерный взрыв.
«Двенадцать человек обслуживающего персонала!.. Двое ученых с мировыми именами!.. Кто из них ожидал подобного конца?! Понадеялись на силу… Какой жестокий урок человеческой самонадеянности! Взрыв – и ни оборотня, ни полигона! Впрочем, может, он выжил в этой свистопляске? Сохранился же купол энергостанции…»
Сквозь шелест помех в наушниках пробился голос Торанца:
– Следи за энергоотводом. Станция по всем признакам работает, потребителей нет и выбросы не исключены. Сигнализатор поставь в фокальной плоскости отвода. Как понял?
– Понял хорошо, – равнодушно ответил Диего.
На глаз измерив расстояние, он с помощью присоса прикрепил основание сигнализатора к луже бирюзового стекла, и продолговатый баллон на конце тонкого шеста затеплился розовым огоньком, а в наушниках раздалось тихое пульсирующее гудение, предупреждающее о слабом потоке жесткого излучения, струящегося из раструба энергоотвода. Диего показалось, что в тяжелой черноте раструба бродят неясные тени, он подошел ближе – тени исчезли. Тогда он не спеша направился к гигантской, по человеческим меркам, воронке в теле материкового щита марсианской Эллады. Воронка эта, около двух километров в диаметре и глубиной в полкилометра, не была порождением взрыва. Когда-то ее накрывал золотистый купол, скрывавший под собой технический комплекс полигона, все его службы, склады и лаборатории. В ядерном огне испарился не только купол, но и вся его начинка, и воронка теперь была залита лишь черной тушью тени; бока ее кое-где посверкивали холодными бликами расплавленной породы.
Диего обошел скособоченный купол энергостанции, стоявший на краю воронки, поднес к глазам двадцатикратный бинокль.
– Видно плохо, тень, – сказал он через минуту. – Но вход в тоннель не завален. Попробую спуститься.
В центре воронки начиналась шахта, уходившая некогда к командному пункту полигона и его вычислительному центру. Шахта была неглубокой, всего сорок метров, но у людей все же таилась надежда – вдруг помещения центра уцелели и люди там живы?
Диего понаблюдал за воронкой еще несколько минут и со вздохом опустил бинокль. Сверхоборотень исчез. Или он действительно взорвался, или каким-то образом вырвался из плена, взорвав полигон. Не мог же он спрятаться в жерле шахты? Хотя… кто знает, на что он способен. Может, он так уплотняет свое тело, что становится в сотни раз меньше. Но и в этом случае он был бы доступен человеку: гравитационные детекторы сразу засекли бы концентрацию массы. А на сегодня таких концентраций известно две: купол энергостанции и шахта в центре воронки. По всей вероятности, шахта завалена не успевшими испариться обломками громадного здания, но не исключено, что сверхоборотень нашел себе убежище там…
Диего включил антиграв и на малой скорости облетел купол – для очистки совести. Ни одного отверстия, никаких следов люков и дверей на его гладких до зеркальности боках, конечно, не было: здесь в течение двух минут бушевал небывалый костер звездных температур, купол оплыл и прогнулся, ни одно живое существо внутри его выжить не могло… но сам он сохранился! Неужто материал корпуса выдерживает миллионы градусов?!
– Странно, – сказал Диего, стоя на куполе. – Энергостанция тоже должна была взорваться.
– У нее была собственная силовая защита, – донесся голос одного из технических экспертов. В голос Диего вслушивались десятки человек, и отвечать на его вопросы мог любой из них.
«И все же здесь какая-то неувязка, – упорно подумал Вирт. – Параметры силовой защиты энергостанций я изучил хорошо, она могла защитить реактор только от обычного взрыва, неядерного. От того, что здесь произошло, она не спасла бы. Но купол-то стоит!..»
Диего в раздумье смотрел, как сверкает голубой глазурью двадцатиметровый купол, как наливается розовым сиянием баллон протонного сигнализатора, как искрится и играет блестками уходящая вдаль стеклянная поверхность плато, сглаженная взрывом, покрытая сетью белых трещин на пологих буграх; вслушивался в тишину, подчеркиваемую долгой нотой радиометра… Ничто не нарушало мертвого спокойствия полигона, ни одно движение, ни один внешний звук. Даже далекие голоса людей, пославших его на разведку, умолкли: советовать в данной ситуации было нечего.
– Пошел, – сказал наконец Диего сам себе, подпрыгнув в воздух.
Над центром воронки, все еще скрытой в тени, он завис на некоторое время. Гигантская двухкилометровая чаша – древний метеоритный кратер с дырой в центре – показалась ему вдруг жерлом орудия, готового к выстрелу. Он подавил в себе желание окликнуть Торанца и выключил фонарь. Кратер наполнился бликующим сиянием, из-за которого рассмотреть шахту было невозможно.
– Осторожнее, – напомнил о себе плохо слышимый руководитель погранслужбы. – Зря не рискуй, мы получили информацию от следящих станций и постов службы пространства: сверхоборотень не мог уйти с Марса. И если он не испарился вместе с нашей техникой… В общем, понимаешь, о чем речь…
– Понимаю, – рассеянно ответил Диего, примериваясь, как будет спускаться в отверстие шахты. – Фон вполне сносный, около трехсот рентген, спускаюсь в тоннель.
– На всякий случай я подниму когг, по твоему вызову он прибудет к тебе через три-четыре минуты.
– Хорошо-хорошо. Все?
– Помни о сигнализаторе… и о том, что жертв уже предостаточно. Не лезь на рожон…
Голос Торанца постепенно затих, поглощенный шумами помех, – Диего начал падать в воронку, окунаясь в ее чернильную липкую тень.
В десятиметровом виоме, отражавшем часть полигона с куполом энергостанции и гигантской воронкой, было видно, как серебристая искра, замершая ненадолго над воронкой, вдруг начала падать вниз и исчезла из поля зрения.
– Дайте увеличение, – попросил Торанц.
Воронка стремительно понеслась на людей, разрослась, уходя краями за пределы виома, но тень в глубине чаши была столь густой, что человеческий взор проникнуть в нее был бессилен. Оператор слегка подрегулировал изображение, и теперь стал виден осклизлый купол с наростом вокруг воронки и сам кратер, залитый тенью, материальной, как черная смола.
– И все же я не верю, что сверхоборотень уничтожил себя, – сказал Сергиенко, продолжая разговор. – Этот ничем не спровоцированный взрыв – всего лишь демонстрация неповиновения.
– Тогда где он сам? – морщась, заметил Торанц.
– Прячется в кратере.
– А это возможно?
– Кто может сказать, что нет? Кое-какие свойства оборотня мы узнали, но сколько их осталось невыясненными? Остаются неизвестными происхождение оборотня, его энергетические возможности, информационные запасы, способы трансформации собственного тела… что там перечислять, не хватит времени. Единственное, чего мы добились, – установили причину охоты на людей.
– Интеллектуальный паразит, – усмехнувшись, сказал Нагорин, так же как и Торанц не отрывающий взгляда от зева кратера, в котором скрылся Диего Вирт. – Признаюсь, это качество сверхоборотня мне сильно не по душе. Верить в подобное трудно.
– Еще бы, – сказал Торанц, отмечая время. – Мгновенное считывание информации, запасенной мозгом! Даже наследственной! Эдакий утонченный каннибализм. Хотя, кстати, пандологи давно ищут способы записи нужных сведений непосредственно в мозг человека, способы так называемого рапид-обучения. Для них оборотень – сверхнаходка.
– Над чем работали ученые на полигоне до взрыва? – спросил Пинегин, назначенный руководителем реализации мер, принимаемых Управлением аварийно-спасательной службы после катастрофы.
Сергиенко пожал плечами.
– Анализом физических, химических, биологических и прочих свойств. Хотя, – вспомнил он, – Талгревенн за день до взрыва говорил, что они собираются проникнуть в оборотня для спасения «проглоченных» им ранее людей.
– Верно, – поддержал коллегу Нагорин. – Незадолго до… гм… случившегося на полигон прибыла техника для просвечивания тела оборотня, и в разговоре Талгревенн коснулся этой темы.
– А как вел себя сверхоборотень?
– Как глыба мертвого металла – совершенно ни на что не реагировал, не верилось, что внутри его кто-то есть, что он может двигаться, трансформироваться и так далее. Серые о себе тоже не напоминали. Одни только приборы и отмечали происходящие внутри оборотня процессы.
– Какие же?
– Какие именно – не скажу, – подбирая слова, сказал Сергиенко. – Но в результате изменялись потенциалы излучаемых им полей, медленно уменьшалась плотность одних объемов тела и увеличивалась других… ну и тому подобное.
– Виктор, – окликнул Пинегин. – Ты сверху там ничего не видишь?
– Все то же, – пробился голос командира крейсера, зависшего над полигоном на высоте ста километров. – Даже при максимальном увеличении. Не волнуйся, десантники у меня в готовности один, успеем, если что.
– Успеем… – проворчал Пинегин. – Вот что, прощупай-ка ты всю панораму локаторами на гравиплотность. Для страховки.
– Сейчас сделаем.
Пинегин отвернулся от виома и прошелся по залу.
Медленно текло время. Диего Вирт не показывался. Огромная плешь полигона лежала перед людьми мертвой пустыней, ни одно движение не нарушало ее пугающего спокойствия.
Зуммер прямого канала связи с правительством Земли заставил многих в зале вздрогнуть.
Стоявший у пульта селектора Торанц тронул сенсор, и напротив него возник сидящий в кресле Банглин.
– Ну что? – быстро спросил он, вперив взгляд в руководителя погранслужбы.
– Пока никаких результатов, – сообщил Торанц, кашлянув. – Визуальные наблюдения мало что дают, а более действенные меры только начинают приниматься.
Банглин нахмурился.
– Это вы говорите через двое суток после взрыва?
– Двое суток в месте взрыва радиация была такой, что не помогла никакая защита. После дезактивации уровень радиации понизился, и мы отправили к шахте разведчика.
– Сверхоборотень?..
– Возможно, прячется в шахте.
– Плохо, – после некоторого раздумья сказал Банглин. – Прошу вас докладывать в президиум Совета обо всем существенном. Через три дня состоится заседание ВКС, на которое вынесен и вопрос о сверхоборотне. Вы будете готовы дать нам информацию?
Торанц покосился на делавшего ему какие-то знаки Пенегина и проговорил:
– Сделаем все от нас зависящее.
Банглин снова нахмурился, и связь прекратилась.
– Я же тебе сигнализировал, – с сожалением сказал Пинегин. – Он не любит неточных и туманных формулировок.
– Как будто я его меньше знаю, – через силу усмехнулся Торанц. – Не мог же я ответить «да», будучи уверенным в обратном.
Внезапно вспыхнул виом связи с крейсером, и перед людьми в зале появился встревоженный бортинженер корабля.
– Зондирование на гравиплотность показывает, что в кратере происходит перераспределение масс. Принимайте картинку, сделана на волне ноль-два в течение трех минут. Продолжаем наблюдение.
Второй виом воспроизвел объемную схему поверхности полигона: на голубой плоскости розовая полусфера – купол энергостанции и желтая воронка – кратер. Цвет воронки изменялся со временем, по ее стенам ползли алые пятна. К тому же стало заметно, что купол энергостанции и кратер связаны нитью пульсирующего багрового свечения.
– Оборотень! – побледнел Нагорин. – Вне всяких сомнений!
– Но где? – яростно спросил Пинегин. – Купол или кратер?
– Оригинальная маскировка, – произнес Торанц. – Мне кажется, что оборотень в кратере, вернее, сам кратер. Да, сверхоборотень не так прост… хотя я, кажется, и в самом деле начинаю относиться к нему как к живому существу.
– Это неважно, – пробормотал Сергиенко. – Пусть оборотень управляет экипажем, что это меняет? Почему раньше не догадались пройтись гравилокаторами по полигону?
– В том-то и дело, что обшарили полигон на всех мыслимых диапазонах волн. – Пинегин гневно раздул ноздри. – Надо вернуть Диего, срочно. Виктор, десантному коггу старт! Прикрой его полем. Внимание водителям силовых установок: полная отдача на отражение!
Шли минуты. Ничего не менялось над полигоном. Только медленно опускалась в разверстую пасть кратера золотая капля десантного когга.

МЕТАМОРФОЗЫ

Диего погрузился во мрак столь плотный и вязкий, что ему на мгновение захотелось глотнуть воздуха, как при нырянии в воду. Приостановив падение, он включил нашлемный фонарь и зажмурился от брызнувших со стен шахты бликов.
Видимо, температура и здесь достигала точки плавления пород и покрыла стены вертикального тоннеля многоцветной пленкой глазури. Металлические бока и крепления подъемника то ли сгорели, то ли расплавились и стекли вниз, на дно шахты.
– Дно… – пробормотал Диего, преодолевая нервный озноб. Он уже видел это дно, свет прожектора отражался в нем, как в кривом зеркале. Где-то там, на глубине тридцати метров, должны были ответвляться горизонтальные штреки, ведущие к машинному и командному залам.
Но вот в брызжущем искрами отсвете от стен появилось черное пятно. Диего замедлил скорость спуска и посмотрел вверх. Кружок входа в шахту был еще достаточно светел.
«Горизонтальный штрек? Не рано ли? Пройдена только половина пути. Впрочем, сведения строителей могут быть и не точны. Зато можно быть уверенным, что сверхоборотень здесь не прячется».
Диего завис на уровне четырехметрового темного провала горизонтального коридора и посветил внутрь. Световой конус выхватил из тьмы серый пол и… неподвижную серую фигуру с лицом-маской! Серый человек!
«Приехали! Оборотень здесь! Замаскировался и лежит себе спокойно… Не меня ли поджидает?»
Диего опустился на пол, зорко следя за серым незнакомцем и не забывая боковым зрением отмечать детали картины вокруг себя. Страха не ощущал, только веселую злость и готовность к действию. Так они стояли друг против друга с минуту: человек в блестящем скафандре с горбом генератора поля на спине – и серый монстр, длиннорукий, косолапый, уродливо асимметричный, с серым мертвым лицом. Диего чувствовал на себе его изучающий взгляд. Одно время ему казалось, что кто-то еще смотрит в спину, но он поборол в себе желание оглянуться. Серый вдруг поднял руку, и… слепящий огонь факелом ударил в лицо Диего.
Открыв ослепленные глаза, Диего увидел себя стоящим в странном багровом светящемся лесу. Из темно-вишневой почвы выпирали тысячи тонких и толстых стволов, переплетавшихся друг с другом так, что просветов почти не было; со всех сторон, сверху нависали такие же стволы, канаты, лианы, свиваясь в бесконечный, пышущий жаром клубок.
Первым делом Диего проверил генератор защиты – работает! «Что ж, в таком случае никакие градусы не страшны. Куда же это я попал? Неужто серый так могуч – забросил меня сюда усилием воли? Скорее всего я нахожусь внутри сверхоборотня, просто мне решили устроить экзамен. Ну, погодите, серые!»
Диего огляделся и, заметив в одном месте просвет, направился туда, с трудом пробираясь между сплетениями стволов и лиан. Вскоре он выбрался на край небольшой поляны, в центре которой росла источавшая приятный золотистый свет многометровая «еловая шишка», из которой во все стороны отходили отростки, утолщаясь и тускнея по мере удаления, превращаясь в знакомые стволы и петли «лиан».
Приборы, встроенные в браслеты на руках, говорили, что температура «шишки» две тысячи градусов, материал не идентифицируется. Еще приборы уловили пульсацию какой-то субстанции в стволах «деревьев», и генератором этой пульсации служила загадочная «шишка».
Диего показалось, что плотность «лиан» на другой стороне поляны меньше, и он направился в ту сторону, сожалея, что, кроме визуальных наблюдений и киносъемки, ничего не может сделать. Единственным утешением было то, что ученые когда-нибудь увидят в цвете все виденное им… если только ему удастся выйти из глубин сверхоборотня живым и невредимым.
По мере того как Диего продвигался вперед, он начал подмечать некоторые изменения в окружающем его багровом мире. Медленно, но неуклонно происходило упорядочивание ветвистых переплетений «лиан», «лес» становился ровнее, геометричнее, пока наконец не превратился в сросток каких-то удивительных кристаллов. А потом произошло то, чего объяснить Диего не мог уже никак. За очередным кристаллическим массивом дорогу преградила стена. Диего остановился, рассеянно коснулся ее рукой и… очутился в зеркальном многограннике, отражавшем и преломлявшем в своих гранях его фигуру.
С минуту разведчик не двигался с места, продолжая ожидать развития событий. Ничего не происходило. Многогранник был освещен так, словно светился сам воздух. Каждое движение отражалось в зеркале граней тысячекратно, и глаза от этого уставали очень быстро… Вздохнув, Диего сделал шаг, другой… Казалось, весь объем многогранника переместился вместе с ним. Тогда он побежал – никакого результата. Остановился, сел. И тут же вокруг проявились полупрозрачные сложные геометрические фигуры, пересекающиеся плоскости, ажурные конструкции – все это в процессе роста, смешения, нагромождения друг на друга, сплетения в невообразимый абстрактный геометрический ком…
Тряхнув головой, Диего зажмурился и услышал нарастающий отчетливый свист, заполнивший его до краев. Апатия овладела им, свист усилился до боли в ушах, и Диего стал растворяться в нем, проваливаться в небытие…
Два раза ему на мгновение удавалось приоткрыть дверцу сознания, сначала он ощутил себя стоящим над бездной на краю узкой площадки, потом увидел над собой нависшее жуткое серое лицо-маску…

В сознание он пришел, будто его включили. Долго потом мерещилось тихое клацание тумблера, который фантазия поместила почему-то под мышкой. Клац! – и вот он уже бодр и свеж, тело легкое, послушное – сказка, а не пробуждение.
А потом Диего понял, что видит перед собой, и замер с поднятой рукой. Сначала пришло впечатление необычного простора: он стоял на плоской вершине будто срезанной лезвием горы и смотрел на равнины, горные страны, океан – уходившие в бесконечную даль. Странность номер один: именно в бесконечную – горизонта не было, на пределе видимости все детали ландшафта сливались в цветную мозаику, уходившую все дальше и дальше. Затем Диего заметил вторую странность: то, что он сначала принял за узор и вязь облаков над собой, оказалось такой же плоскостью с лесами, горами, морями и реками, но обращенной вниз головой к нормальному ландшафту и видимой как сквозь мерцающий слой голубого тумана. И еще: сверкание вдали над равнинами и совсем близко от вершины горы полупрозрачных стен, как бы скрывавших за собой другие миры, обращенные к нормальному по перпендикуляру. Диего долго всматривался в один из загадочных бликов, пока не разглядел туманный гигантский горный хребет, расположенный на такой же туманно-эфемерной вертикальной платформе.
– Пересечение миров! – вслух сказал он. – Как же они не влияют друг на друга?
Словно для демонстрации возможностей местной физики из-под горы выскочил скособоченный ажурный короб – летательный аппарат – и на большой скорости проделал несколько челночных походов из края в край равнины, теряясь в голубоватой дымке атмосферы. Затем он вспыхнул белым светом, одна из вертикальных поверхностей с равнинным ландшафтом при этом мгновенно приобрела четкие формы, цвет и плотность, так что у Диего даже дух захватило, словно он наклонился над пропастью, и тут же вертикальный мир и коробчатая машина стали невидимыми: вероятно, машина перешла в иное измерение и мчалась теперь где-то над горами другого мира.
– Великий Космос! – пробормотал Диего. Он только сейчас заметил, что в небе не было ни светила, ни звезд, ни лун, но освещенность загадочного, тысячекратно пересекающегося в самом себе, бесконечного мира была такой, словно он имел по крайней мере два солнца.
Диего попробовал вызвать Пинегина или крейсер, но динамики молчали. «Кинозал» сверхоборотня продолжал работать. И тут пограничник почувствовал на плече тяжелую руку. Он повернул голову и вздрогнул, несмотря на всю свою выдержку. Рядом в знакомом белом комбинезоне спасателя, который из-за многих преимуществ носили все космонавты, стоял человек. Высокий, атлетически сложенный, смуглолицый, с упрямой складкой бровей и настороженным взглядом.
– Черт возьми! – пробасил он, не снимая руки с плеча Диего. – Скафандр ВЗ! Кто вы? Что здесь делаете? И где это мы? – Он только теперь огляделся, на лице отразилось недоумение.
Диего включил внешний звуковой передатчик.
– А вы кто?
– Я Батиевский, трансналадчик, последнее место работы – система гаммы Единорога. На Юлии нас застала гроза, и… не понимаю, как я здесь оказался. Где мой напарник, Шубин?
– Я думал, мы это узнаем от вас. А вы хоть представляете, где находитесь?
Смуглолицый Батиевский еще раз, более внимательно, огляделся, пожал плечами. В глазах его загорелся интерес, но лицо осталось замкнутым, не дрогнуло.
«Серьезный мужик, – отметил про себя Диего. – Не паникует. Однако если он жив, то и другие похищенные живы?! Значит, все-таки плен? Не значит ли это, что и я в плену? Но чего от нас хотят хозяева сверхоборотня?»
– Мы выехали по сигналу SOS… – начал Батиевский, и вдруг глаза его расширились. – Кто это?..
Диего оглянулся. От края площадки к ним неторопливо шествовал серый человек.
– И я этого не знаю, – помедлив, ответил Диего. – Может быть, хозяин, а может, такой же пленник, как мы.

– Чего он медлит? – пробормотал Торанц.
Десантный когг перестал опускаться и завис над дырой шахты, скрытой тенью кратера.
– А что он может сделать в данный момент? – ответил вопросом на вопрос Пинегин. – Витя, кто у тебя в ДК?
– Игорь Забара и Саша Лех.
– Хорошо.
– Что хорошо-то? – не понял Сергиенко.
– Хорошо, что пошли эти ребята. Лех – пилот-виртуоз, ну а Забара смел и умен… Витя, дай прямую связь с ребятами.
– Бери.
На пульте селектора вспыхнул крошечный зеленый огонек. Пинегин тронул сенсор и проговорил:
– Игорь, что случилось? Почему висишь?
– Дырка узковата, – тотчас же отозвался Забара, – когг не пройдет. Придется дальше идти на антиграве. Саша подстрахует полем.
– Добро, – после некоторого колебания сказал Пинегин. – Спустишься до уровня отверстия шахты и посигналишь прожектором. В шахту не спускайся, сам знаешь, чем кончаются объятия сверхоборотня.
От десантолета оторвалась серебристая пылинка, исчезла в тени кратера. Потом там вспыхнул свет, и стены кратера заиграли сотнями радуг.
– Витя, генераторы на пределе! – вполголоса произнес Пинегин. – Если что – ребята должны уйти… – Он хотел сказать «живыми», но удержался.
– Уйдут, – пообещал Ненароков, не выразив ни досады, ни раздражения. – Автоматика настроена надежно. При первом же всплеске координатор закапсулирует когг и Забару, а оборотня мы прижмем.
Слова командира крейсера несколько разрядили обстановку в зале, он, наверное, именно такого эффекта и добивался, и Пинегин в душе поблагодарил его, хотя сам был настроен далеко не так оптимистично. Вирт не возвращался, и каждая минута уменьшала надежду на его благополучное возвращение.
«Авантюра! – с горечью думал Пинегин. – Зачем только я согласился на эту разведку? Упала бы радиация – послал бы роботов. Так нет же, уговорил… И самое страшное – если и он не вернется…»
Свет в кратере погас. Прошла минута, вторая…
– Игорь, возвращайся, – приказал Пинегин. – Пилот, вы там ближе, Забара виден?
– Он пошел в шахту, виден хорошо.
– Верните его, немедленно!
Пилот вызвал Забару, подождал ответа.
– Не слышит, что ли?
Модуль переместился, совсем окунаясь в кратер.
– Сорвиголовы! – буркнул Торанц.
И в этот момент ландшафт с кратером, куполом энергостанции, блестящим стекловидным полем стал изменяться. Люди ничего не успели предпринять, автоматы тоже не отреагировали, запрограммированные на резкие изменения напряженности электромагнитных гравитационных полей.
На полигоне вспыхнул сказочно красивый фейерверк: переливы чистых спектральных цветов, ленты, ручьи и реки цветного сияния, калейдоскоп красок! Потом краски потускнели и стало заметно мелькание картин, одна сменяла другую, но так быстро, что мозг не успевал запомнить их и сравнить, оставить в памяти хотя бы одно из мелькавших изображений.
Было ясно, что сверхоборотень уцелел, раскрылся и, быть может, впервые повел разговор на своем языке, а люди ничем не могли ему ответить, кроме стандартных программ контактов, разработанных в Институте внеземных культур, рассчитанных на гуманоидный разум и потому мало пригодных практически в данном случае.
Верчение картин замедлилось. Теперь люди успевали выхватить из общего мелькания отдельные фрагменты: то странный, кипенно-белый лес, то непонятные циклопические сооружения, то вереницу каких-то существ, то еще более непонятные машины, формы, контуры зданий и фигур. Оборотень выдыхался. Еще с минуту продолжалось это невероятное светопреставление, потом перед людьми на несколько секунд задержалось видение: полированный идеальный круг, отсвечивающий синим, и неправдоподобная, жуткая в своей неземной нечеловеческой гармонии фигура, от которой исходила – все почувствовали это – гипнотическая, властная сила, довлеющий над миром разум! – и все кончилось.
На полигоне лежало почти километровое черное яйцо сверхоборотня, замкнувшегося в свою обычную оболочку. Открылся вид на кратер, но купола энергостанции уже не было, и люди поняли, что и купол был порождением оборотня.
Рядом с исполинским эллипсоидом Пинегин заметил конус десантного когга и, дав вариацию увеличения в общем виоме, увидел рядом две блестящие фигуры: одна из них поддерживала другую. В корме когга открылся люк, двое вползли внутрь, и аппарат взмыл в небо.

КРИТЕРИЙ ИСТИНЫ

Пинасс миновал шпиль марсианской ТФ-станции и провалился в причальный тоннель, выведший его на посадочную платформу.
Диего нашел эскалатор, поднялся в центральный зал станции, почти пустой в это время дня. Через минуту он был на Земле.
После разведки на полигоне, когда произошло странное информационное извержение сверхоборотня, пограничник полмесяца пробыл в марсианском медцентре, излечиваясь от нервной перегрузки и пресыщения увиденным, освобождая организм от немалой дозы всевозможного рода излучений, пробивших даже скафандр высшей защиты.
Он уже знал, что снятый им во чреве сверхоборотня фильм, а также записи аппаратуры полигона были переданы во все институты Земли, где подверглись обработке большими вычислительными комплексами. Знал и то, что ближе всех к расшифровке записей были специалисты ИВК, но конкретных сведений об этом не имел: врачи умело блокировали каналы связи, способные повлиять на спокойный ход лечения.
Некоторое время Диего колебался между желанием повидаться с женой и обязанностью явиться в погрансектор Даль-разведки, потом все же набрал код службы и выбрался из кабины тайм-фага уже в Австралии, под Тидбинбиллой.
Ему повезло: первым, кого он встретил, был Нагорин. Диего поздоровался, не подав виду, что удивлен встречей, – врач-универсалист не работал в погранслужбе и мог попасть в этот сектор Даль-разведки лишь случайно или по вызову.
– На ловца и зверь, – мрачновато пошутил Нагорин. – Ты как нельзя более кстати. Хочешь – пойдем со мной, в ИВК сегодня небольшая пресс-конференция по поводу последних событий, для тебя она представляет несомненный интерес.
– Но… – неуверенно начал Диего, подумал и, решив, что два-три часа роли не играют, он не на дежурстве, добавил: – Согласен.
Через несколько минут они выходили из тайм-фага Института внеземных культур, расположенного на территории Рязанского парка Победы. Нагорин, хорошо знакомый с системой лифтов комплекса, уверенно вывел Диего в демонстрационный зал отдела внеземных технологий, представляющих собой полусферическое помещение со встроенным в него инженерно-техническим обеспечением. Зал был невелик, но кто-то включил видеопласт, и зал казался бесконечным. Диего с трудом отыскал в этом «колоссальном» пространстве знакомые лица.
Пинегин с заметной радостью сжал его руку. Торанц тоже несколько оживился, отбросив на время свою обычную внешнюю сумрачность.
– Рад. Не ожидал, что отпустят так скоро. Подлечили?
– Еще как! – улыбаясь, ответил Диего. – К работе готов.
– Ну, уж сразу и к работе, – засмеялся Пинегин. – Я вижу, Игорь зацапал тебя где-то по пути в секториат?
Диего смущенно кивнул.
Теперь уже смеялись все.
– Сегодня у нас обсуждение выводов спецкомиссии по делу сверхоборотня, – сказал Пинегин. – У специалистов института к тебе масса вопросов.
– Вряд ли от моего рассказа что-то станет понятнее, – усмехнулся Диего. – Вот у меня вопросов наверняка больше. Кстати, где Грехов?
Пинегин отвел его в сторону.
– Он дома, в Деснянске. Врачи и на этот раз не сплоховали. После совещания съездим к нему.
Диего удивился тону начальника отдела и внимательно посмотрел на его вспухшие желваки щек.
– В чем дело? Ты какой-то…
– Какой? – Пинегин встретился взглядом с Диего и отвел глаза. – Я такой же, как и всегда. А вот Габриэль… ему, наверное, уже не работать в отделе безопасности, а может, и вообще в управлении.
Диего отстранился, недоверчиво покачал головой, но сказал не то, что хотел:
– Полина?
– Нет, не в ней дело, он сам… Да и сколько можно? Катастрофа на Чаре, потом Тартар, потом сверхоборотень дважды… не слишком ли много для одного человека? Даже если это Грехов?
– Многовато, – согласился Диего задумчиво. – И все же…
– Вот и расспроси его. – Пинегин отвернулся. – Кажется, сейчас начнем. Пошли сядем.
Они выбрали кресла неподалеку от пульта управления всей техникой зала. Говор двух десятков человек постепенно стих. К пульту подошел Сергиенко, повернулся к слушателям.
– Сначала о фильме, снятом Виртом внутри оборотня, – неторопливо начал он. Ослепительно белая рубашка подчеркивала его густой загар, как и белые брюки. – Первая загадка – серый человек.
Большой виом зала заполнился радужным туманом и воспроизвел изображение серого существа, встреченного Диего в шахте.
– До сих пор непонятны функции этого монстра. Мнения специалистов разделились. Одни считают, что серый человек – разумный хозяин сверхоборотня, член его экипажа, другие – что он такой же пленник, каким был некоторое время Вирт. Последнюю точку зрения подтверждает встреча Вирта с одним из похищенных оборотнем людей, Виктором Батиевским. В связи с этим – загадка номер два: при первом плановом эксперименте, когда мы пытались найти внутри оборотня всех похищенных, люди обнаружены не были. Откуда там появился Батиевский? Вывод комиссии: считываемая оборотнем полная информация обо всех биопараметрах живого существа хранится в памяти оборотня, и он по ней способен воссоздать любое существо, захваченное им когда-либо в космосе.
– Слишком уж экстравагантно, – прошептал Диего на ухо Пинегину. – Не проще ли оборотню хранить самих людей, а не информационные копии? Я бы все же попытался заставить его вернуть всех наших.
– Пытались, и не раз, – ничего.
Сергиенко переждал легкий шумок, пробежавший по рядам кресел.
– Третья загадка – светящийся «лес», по которому Диего Вирт путешествовал около получаса. «Лесу» подходит лишь одно объяснение: оборотень показал нам материальное воплощение каких-то математических структур, которым в природе ничто не соответствует. К сожалению, более точно сегодня я ответить не могу, не хватает информации. Очевидно, в зоне «леса» могли изменяться очень многие параметры среды: плотность и виды излучений, полей, но в скафандре Диего не было регистрирующей аппаратуры. Он шел в первую разведку, и никто из нас не мог предположить, чем она закончится.
В качестве примера интерпретации этой части фильма приведу мнение Института математики высших пространств: сверхоборотень изобразил часть формулы эс-узлов Шеннона. Для тех, кто не является специалистом в данной области науки: математика эс-узлов Шеннона применяется в теории ТФ-связи.
Сергиенко сменил изображение – и Диего снова ощутил себя стоящим в диковинном, багрово светящемся «лесу», переплетенном «лианами», с толстыми и тонкими «ветвями» и выступающими «корнями»… Присутствующие в зале рассматривали «лес», тихо переговаривались. Многие записывали картину на ручные инфоры. Потом Сергиенко выключил виом и с усмешкой сказал:
– Иногда становится обидно, что ум человеческий имеет пределы. Все, что мы можем понять, есть комбинация реальных величин. Но ведь, наверное, могут быть и такие величины, которые мы просто не в состоянии воспринимать? Впрочем, я отвлекся. Как говорили в старину: вернемся к нашим баранам. Следующая загадка – пейзаж невероятного по масштабам мира. Большинство ученых склоняются к тому, что сверхоборотень показал нам ландшафт системы, гораздо более сложной, чем планета. И не только более сложной, но и во много раз большей.
Стены зала исчезли, люди оказались в странном, перекрещивающемся в самом себе, бесконечном мире, насыщенном чужой, непривычной для восприятия жизнью. В мире, в котором терялось ощущение пространства и собственное тело казалось ничтожней комариного крыла…
– По оценке универсальных машин, диаметр данной системы достигает двух миллионов километров, объем – около четырех миллиардов мегаметров! То есть система – больше Солнца!
Диего переглянулся с Пинегиным: масштабы чужого мира потрясали воображение.
– Естественно, у всех возникает вопрос: зачем сверхоборотень показал все это людям? С какой целью? Некоторые специалисты утверждают, что оборотень (или его экипаж) пытается откупиться: дескать, я вам открою все, что знаю сам, а вы отпустите меня на волю. Другие, в том числе и я, считают, что оборотень ищет пути контакта, ибо понял, несмотря на свою неземную логику, что мы не просто живая материя, но – мыслящая материя! Здесь уместно будет высказать точку зрения специалистов отдела ксенопсихологии полнее. По нашему мнению, сверхоборотень – автомат с неограниченной памятью, способный осуществлять любые эффективные преобразования информации. Приемы сбора информации сверхоборотнем, ставящие его в разряд смертельных врагов всего живого, кажутся нам не совместимыми ни с чьей логикой. Однако следует учесть, что цивилизация, породившая оборотня, могла иметь принципиально отличные от человеческих формы и цели бытия, логический аппарат мышления, этические нормы и так далее. Иначе говоря – иметь иную форму отражения реального мира, хотя и адекватную законам природы…
Сергиенко убрал суперпланетный пейзаж и с минуту молчал, словно давая всем время на переваривание сказанного.
– Все мы вольны соглашаться или не соглашаться с любой гипотезой, – продолжал он, посмотрев на часы. – Увы, гипотез многовато. Единственное, с чем, наверное, согласятся все: сверхоборотень являет собой совершенный фантоматический генератор, создающий мир ситуаций, нереальность которого обнаружить нашими методами, с нашей технологией нельзя.
– Не поступаем ли мы жестоко по отношению к оборотню? – спросил после непродолжительного молчания один из ученых-универсалистов. – Если сверхоборотень – разумное существо или несет в себе разумные существа… не секрет же, что многие наши методы исследования далеко не безобидны.
– Вы были бы правы, – ответил жестко Торанц, поднимаясь со своего места, – если бы не действия самого сверхоборотня, поставившего его, как только что говорил докладчик, в разряд наших врагов. Конечно, мы далеки от того, чтобы намеренно причинить вред этому «черному ящику», клубку загадок, кем бы там он ни был, но если на нас нападают и нападения ведут к жертвам, то мы обязаны защищаться. Другое дело – следует найти такие способы защиты, которые наиболее эффективны для нас и приносили бы минимальный ущерб «противнику».
– Хочу вам сообщить, – продолжал Торанц, проходя к пульту, – что сверхоборотни – их осталось восемь, один исчез по неизвестной причине в неизвестном направлении – продолжают движение во втором спиральном Рукаве Галактики – Рукаве Стрельца и уже вышли из контролируемой нами области пространства. Движутся они все так же по прямой и, вероятно, скоро затеряются в галактическом ядре. Поэтому наш экземпляр становится уникальным: едва ли когда-нибудь еще мы встретимся со столь загадочным объектом… если только повелители сверхоборотня не захотят сами посетить нас после установления контакта.
– Согласен, – кивнул Сергиенко. – Добавлю, что возраст материальной оболочки, кокона сверхоборотня, по оценкам УМВ, равен трем миллиардам лет. Не знаю, каким образом столь сложно организованная материальная система, как сверхоборотень, может сохраняться три миллиарда лет! И если он действительно создан очень давно…
– Все-таки создан? – переспросил кто-то в зале.
– А что, это противоречит вашей точке зрения? – в свою очередь, спросил Сергиенко, вызвав легкий шумок. – Жить сверхоборотню так долго – если вы считаете его живым существом – не дадут элементарные законы термодинамики. Ни одно живое существо не способно поддерживать функции саморегуляции и непрерывную память не то что три миллиарда лет, но даже несколько тысяч. По-моему, это бесспорно.
– Не тычемся ли мы в застарелые истины, как кроты в попадающиеся на пути камни? – спросил тот же человек, и Диего наконец узнал Забару, своего спасителя, который вытянул его в последний момент из «кинозала» сверхоборотня. – Недаром говорят: истина – это заблуждение, длящееся столетие; заблуждение же – это истина, просуществовавшая минуту. Формирование оболочки сверхоборотня может не соответствовать дате его рождения или постройки. Это первое. Второе: оборотни по всем признакам, несмотря на гигантские возможности, всего лишь автоматы с запрограммированным детерминатором действий или автоматические хранилища информации, отвечающие определенной цели создателей. Но не кроется ли именно здесь дефект в нашей человеческой, антропоцентристской логике? Мы не боги и можем многое не видеть. Вспомните Тартар… Крепенько мы там споткнулись, пока серые призраки не помогли подняться и не растолковали, что необъяснимое на планете еще долго будет оставаться необъяснимым для нас.
«Не в бровь, а в глаз, – подумал Диего, одобряя речь Забары. – Сколько зубов мы сломали об тайну Тартара, пока не помогли нам совершенно чужие мыслящие существа, которых мы, кстати, принимали за коренных обитателей Тартара. Теперь появился сверхоборотень, новая тайна, новая встреча с неведомым, а объяснения нет. Есть десятки гипотез, каждая из которых отражает лишь уровень знания ее создателя и ничего больше… воз и ныне там. Сколько раз попытки объяснить поступки сверхоборотня с точки зрения здравого смысла заводили нас в тупик? А если он – гость из такой области пространства, где все иное: физика, логика, психология, этика, если вообще там существуют подобные понятия?..»
Сергиенко задумался на минуту, – никто не нарушал ломкой тишины, – потом сказал:
– В принципе я с вами согласен. Самая горькая истина лучше самого приятного заблуждения. В отношении сверхоборотня мы тоже можем заблуждаться… какое-то время. Однако мы снова ушли в сторону от основной темы. Итак, мы разобрали фильм, снятый Виртом внутри оборотня. Что же показал оборотень внешним наблюдателям? А вот что.
Ученый поколдовал над пультом, и виом отобразил колоссальное здание, сложенное из многотонных на вид, грубо обработанных каменных блоков, цветом напоминавших ярко-желтый сфен. Здание было сработано явно не человеческими руками, все в нем было вытянуто в высоту: узкие и высокие окна, невероятно узкие – человеку не пройти – проходы-щели между колоннами, какие-то ниши, складывающиеся в странный асимметричный узор… И все же впечатление грубой и зримой мощи, величия говорило об уровне его создателей, и люди в зале невольно прониклись симпатией к этим неведомым существам, схожим с людьми в строительном творчестве.
Диего не успел рассмотреть здание как следует: изображение сменилось. Теперь это была часть горного пейзажа – несколько скал, язык ледника, корявые деревья, похожие на земные пинии. Пейзаж сменился гигантским механизмом, состоящим из вращающихся решетчатых колес, рычагов, валов и грубых, на заклепках, металлических башен. За механизмом следовал еще пейзаж, с озером. По озеру ходили желто-оранжевые волны, и один раз мелькнуло чье-то длинное и черное, как затонувшее бревно, тело.
Снова конструкция: плавные линии, изящные обводы, пересечение и переход друг в друга геометрических фигур, создающих впечатление гармонии.
Странный город, состоящий из одних толстых стен, напоминающий сверху лабиринт. Город был полон бочкообразных существ, таскавших в приземистых колясках груды коричневых параллелепипедов. «Кирпичи», – усмехнулся про себя Диего.
Густой черно-зеленый лес, проткнутый во многих местах снежно-белыми шпилями…
Виом погас, но все продолжали рассматривать пустую стену, не сразу освобождаясь от груза впечатлений. Сергиенко, щурясь, оглядел аудиторию и хмыкнул.
– Эффективно, не правда ли? А ведь я показал всего лишь сотую часть того, что преподнес нам сверхоборотень, и далеко не самое грандиозное и непонятное. Вот, например, полюбуйтесь.
Люди увидели фиолетово-черный, блестевший, как полированный металл, круг, на котором располагалась до жути странная, отталкивающая взор фигура: конус, сложенный из натеков лавы, поросший «пухом» мелких светящихся деталей, от которых рябило в глазах; этакий космический левиафан непонятного происхождения и назначения. Казалось, от фигуры исходит проникающий в мозг будоражащий взгляд, всеподавляющая, повелевающая, непреодолимая сила, отчего у зрителей невольно возникло желание спрятаться за какой-нибудь «крепостной» стеной.
Виом свернулся в светящуюся нить и погас.
– Необыкновенное впечатление, верно? Лично у меня всегда возникает ощущение, будто я вижу застывшее в хищном повороте тело, оглядывающееся через плечо… Последняя картина, показанная оборотнем, еще одна загадка. Вполне вероятно, что это разумное существо, жившее очень и очень давно, может быть, миллионы лет назад.
– Уж не своего ли бывшего хозяина показал сверхоборотень? – пробормотал Диего Пинегину. – А может, и настоящего?
Пинегин с удивлением посмотрел на товарища.
– А что, идея стоящая. Подари.
– Не возражаю.
Сергиенко в это время заканчивал сообщение:
– Последней своей трансформацией, – а все, что вы видели, не что иное, как материальные воплощения, а не просто изображения, – сверхоборотень показал, что обладает огромным информационным запасом. Выводы комиссии, занимающейся проблемой оборотня, я уже сообщил: он, очевидно, предлагает обмен – информацию на свободу. И, может быть, это единственный критерий истины, который нам доступен.
Сергиенко отошел от пульта, задумчиво сошел с возвышения. Кто-то кашлянул в тишине зала, слабо прозвенел звонок чьего-то индивидуального вызова.
– А почему он взорвался? – подал голос один из присутствующих на конференции работников планово-экономического комитета.
– Он не взорвался, – покачал головой Сергиенко. – Просто хотел вырваться в космос, создав векторный ТФ-канал, взрыв – вторичный эффект его броска. Кстати, на все эти действия нужна колоссальная энергия, расходовал ее сверхоборотень много, и сейчас он стал менее опасен и исследования его следует ускорить. Для многих отраслей науки он является ценнейшим кладом, отрицать этого нельзя. Вот и все, что я мог сегодня сообщить. На вопросы ответят сотрудники Института, непосредственные исследователи оборотня.
– У меня вопрос к Диего Вирту, – сказал бронзовый от загара физик-универсалист.
Диего молча поднялся.
– Каким образом вам удалось выбраться из оборотня?
– Не знаю, – ответил Диего.

УГЛУБЛЕНИЕ ТУПИКА

Диего сошел с пластолитовой дорожки на траву и быстро разулся, надеясь, что его никто не видит. Но тревожился он напрасно: в этот поздний утренний час веселые желтые дорожки, соединяющие отдельные здания Деснянска, были пусты – работа в учреждениях, институтах и на предприятиях города начиналась в восемь утра, и в девять редкий пешеход спешил к тайм-фагу или на стоянку такси.
От центральной станции тайм-фага Диего шел пешком, не прибегая к услугам транспорта. По пути встретил всего двух человек: серьезного молодого человека примерно шести лет от роду, который, заметив взрослого, опрометью кинулся в спасительную тень кустов, и древнюю старушку, подозрительно оглядевшую незнакомца.
Трава приятно холодила ступни, и Диего с наслаждением окунулся в древние запахи нагретой земли, травы и леса. Хотелось продлить удовольствие сколько возможно, забыть обо всех обязанностях, идти по траве, обходя стволы елей и сосен, и вспоминать полузабытые детские игры, товарищей по школе, ушедшее в прошлое детское единение с природой, слепое доверие к ней, граничащее с восторгом… Диего не был слишком чувствительным, сентиментальным, но и рационалистом не был. Работа в погранслужбе многому его научила, в том числе бережно хранить в памяти прошлые радости, печали и переживания… и прошлые тревоги за жизнь близких друзей и людей совсем незнакомых, но землян, братьев по духу и крови, из-за которых работа пограничника, связанная с обеспечением безопасности работы первопроходцев, косморазведчиков, стала единственно важной и стоящей.
Правда, Диего давно тянуло перейти на работу к безопасникам, хотя назначение и цель погранслужбы и отдела безопасности в общем совпадали. Но одно дело – наткнувшись на опасное препятствие, обойти его, дав возможность Даль-разведке и всем ученым переднего края науки следовать своим курсом без потерь, и другое – изучить препятствие и уничтожить или блокировать его до лучших времен…
На окраине города Диего остановился. Перед ним, почти полностью скрытый кустами черемухи и сирени, стоял дом Грехова, выполненный в стиле древнерусского зодчества: три резные башенки, центральное строение с двускатной крышей и две низкие пристройки, светлые, все с резными стенами и высокими окнами с резными же наличниками. Похоже было, что вместо обычного стеклопластика все строение сделано из древесины – материала столь редко употребляемого во второй половине двадцать второго века, что Диего невольно прикинул ущерб, нанесенный строителями лесу.
Диего хмыкнул, критическим взглядом прошелся по ансамблю: все было безупречно, гармонировало с окружающим лесным великолепием, и стал обуваться. «Лесопарковая зона, – подумал он с непонятным самому себе сожалением. – Древние брянские леса… Единственное, чего здесь не хватает, – реки».
Но, подойдя к дому вплотную, Диего увидел, что выстроен он на крутом речном обрыве, невидимом ранее из-за лесной стены. Пограничник мысленно развел руками и шагнул в дверь.
Габриэля он нашел в центральной комнате, три стены которой служили окнами видеопласта, а четвертая – виомом связи. Пахло настоянной на солнце древесиной, смолой и цветами. Грехов сидел на корточках перед полутораметровым хрустально-прозрачным шаром, в котором Диего узнал масштабную модель Галактики. Одет Габриэль был в шорты, сетчатую майку, хорошо загорел. Взглянув на вошедшего, он стремительно встал, и улыбка преобразила его тонкое, немного сумрачное лицо.
– Диего! Вот это сюрприз!
– Здравствуй, Ри, – улыбаясь в ответ, сказал Диего, и они обнялись. – Дом у тебя – высший класс! Возьму и перееду к вам из своего Заозерска. Правда, мелькнула мысль, – Диего смущенно взъерошил волосы, – что напрасно ты извел столько деревьев…
– Понятно. – В глазах Грехова вспыхнули и погасли веселые огоньки. Он прошел на середину комнаты. – Это все сделано из сухостоя, так что отбрось свою экономику и подсчеты. Проходи, садись. Полины нет, сегодня она дежурит.
– А где сын?
– Где ж ему быть – в яслях, конечно. Каждый день забираем вечером. Оставайся до вечера, сам увидишь.
– А что, и останусь. Я как раз сегодня свободен от всех обязательств. Кстати, Полина все там же?
– Оператор форм-стана металлокомплекса. Соку хочешь?
– Еще как! – закатил глаза Диего.
Грехов засмеялся, подошел к стене, открыл бар и достал бутылку и бокалы из мерцающего малиновым огнем стекла.
– «Северный букет», – прочитал Диего. – Хорошо живешь!
– А почему я должен жить плохо? – Грехов наполнил бокалы и поднял свой. – За встречу?
– За встречу. И за отсутствие тревог.
Диего выпил терпкий, пузырящийся, кисловатый напиток и поставил бокал рядом на низкий столик. Грехов, помедлив, выпил тоже и расположился напротив, на ворсистом толстом ковре.
– Рассказывай.
Никакой фальши в поведении Грабриэля Диего не заметил. Заместитель начальника отдела безопасности выглядел, как и прежде, спокойным, уверенным в себе человеком. Почему же Пинегин говорил о нем с сожалением?
– Я слышал, ты уходишь из управления, – тихо сказал Диего. – Это правда?
Грехов задумчиво погладил ковер.
– Правда.
Диего несколько секунд рассматривал его лицо, потом опустил голову, скрывая вздох.
– Причину ты мне, конечно, раскроешь?
– Как-нибудь потом… Ну, как вы там, справляетесь?
Диего собрался с мыслями, затем принялся за неторопливое повествование. Времени до вечера у него было достаточно.
– Так, – сказал Грехов, когда он закончил, и это его «так» отозвалось в душе Диего эхом грусти: любимое слово Сташевского…
– Возникли две проблемы. – Диего встал и обошел прозрачный шар, внутри которого плыли золотистой пылью мириады звездочек. – Первая: оборотень задал вопрос, и надо решить, что ему ответить. Вторая: нельзя ли попытаться вызволить из плена всех похищенных им людей? Ведь я встречался с Батиевским вполне реально, без всяких там штучек с видеоконтурами и голографическими копиями.
– Это еще вопрос. Разве ты не знаешь, что такое гипноиндукция? Или наведенная галлюцинация?
– Но вся встреча записана на кристалл. И потом, ты тоже встречался с серым человеком, а он-то не менее реален, чем Батиевский.
– Не знаю, – подумав, ответил Грехов, – не уверен. Странные встречи, что еще можно сказать. Сколько вы уже возитесь с ним?
– «Вы», – усмехнулся Диего. – В основном не мы, а ученые. Около полугода… до взрыва. И месяц после.
– Ну вот. А узнали – с комариный чих. Может быть, дело не в том, что сверхоборотень не хочет вступать в контакт, а в том, что мы не можем уяснить себе его желания?
– Не знаю, – сказал теперь уже Диего. – Одни гипотезы, ты прав, ни одного мало-мальски пригодного факта. Я был на полигоне после своей неудачной вылазки, ничего нового. Оборотень лежит черной горой, и никаких реакций. Энтузиасты бьются с ним, бьются, но…
– Псевдоинтеллект, – пробормотал Грехов неизвестно в чей адрес. – В конце концов ученые размотают и этот клубок. Ты же знаешь Сергиенко – настырный мужик и умница. Кстати, его мнение о том, что сверхоборотень – автомат для сбора информации, совпадает с моим.
– А кто тогда черный человек? Робот-служитель? – с иронией заметил Диего. – Автоматический уборщик, ассенизатор и так далее?
– Почему бы и нет?
– Да я не возражаю. – Диего щелкнул пальцем по шару и прислушался к его тонкому звону. – Серого призрака бы сюда, а? Слетать за ним на Тартар и… Он-то уж разобрался бы, кто такой сверхоборотень.
Отрешенное лицо хозяина вдруг изменилось. Он встал и уставился на огоньки в толще хрустальной сферы.
– Знаешь, хорошая мысль!..
Диего взглянул на него с удивлением.
– Что ты на меня так смотришь? – очнулся Грехов. – Давай лучше… – Внезапно Диего краем глаза заметил какое-то движение, обернулся и увидел Полину. Она молча смотрела на них с порога, и глаза у нее были большие и черные, такие же бездонные, как у мужа. Лишь тревогу скрывать они не могли.

Горизонт накренился, стремительно побежало навстречу гладкое поле полигона с черным эллипсоидом сверхоборотня в стороне от недостроенных зданий нового исследовательского комплекса.
– Тише, черт! – сердито сказал Пинегин. – Сплошь лихачи в вашем погранотряде.
Диего, сидящий слева от него, посмотрел на пилота и улыбнулся. Шебранн даже бровью не повел, продолжая ввинчивать пинасс в пространство, словно огромный штопор.
Они приземлились возле вновь отстроенного купола энергостанции, окруженного цепью защитных решеток.
Пинегин мельком посмотрел на гору сверхоборотня в полукилометре, прищурился на низкое голубоватое солнце и направился к лифту. Диего и Шебранн шагали следом.
В командном зале полигона было удивительно тихо, светло и просторно. Трое человек в голубом что-то обсуждали возле плоского, расчерченного координатной сеткой экрана. Еще трое сидели за пультом вычислителя, похожие в эмканах связи на застывших рыцарей. Остальные – в основном молодые ученые и инженеры, представители разных научных дисциплин – работали у стендов и пультов, не нарушая тишины. Зал был во многом похож на зал Центра дальней космосвязи.
Один из работающих у вычислителя снял эмкан, Диего узнал Торанца. Начальник погранслужбы пригладил волосы, подошел к ним и, жестом указав на группу пустующих кресел в углу зала, первым направился туда.
– Я вызвал вас вот по какому поводу, – сказал он, почесав свой длинный нос. – Сверхоборотень, как это ни досадно, не хочет «разговаривать». Вернее, он не хочет разговаривать так, как хотим мы. Возможно, он и говорит с нами – все эти «стеклянные» окна со звездами, радиогудение, вспышки и тому подобное, – но мы его не понимаем. Все попытки ученых исследовать его со всех сторон в последнее время терпят провал. Оборотень закапсулировался и не подпускает к себе никого, а роботов он просто уничтожает.
Прибывшие переглянулись. Торанц кивнул.
– Именно уничтожает. Скачок плотности гравиполя – и роботы плывут, превращаются в слитки металла. Многие институты пробовали на нем свою технику, тактику и стратегию. Отдача мизерная.
– Мы в курсе дела, – сказал склонный к прямоте Пинегин.
– Да, конечно. – Торанц не обратил внимания на реплику. – Вы больше других принимали участие в поисках сверхоборотня, знаете его слабые и сильные стороны. Что, по-вашему, заставит его раскрыться? Что нужно сделать? Мы не оставляем попыток освободить похищенных людей, хотя ученые и сомневаются в успехе.
– Не готовится ли оборотень к новой попытке освобождения? – сказал Пинегин, подумав. – Вы же помните, в системе кси Голубого Колодца они ушли, несмотря на плотнейший силовой заслон.
– Сейчас он никуда не уйдет. – Торанц поморщился. – Универсалисты разгадали способ его передвижения в пространстве – это необычный по исполнению ТФ-прокол. Ну и окружили его вдобавок к силовым полям еще и зеркальным ТФ-экраном.
– До взрыва? – спросил Шербанн.
– Конечно, иначе он, накопив энергию, ушел бы.
– Было мнение, что оборотень будто бы задал вопрос, – сказал Диего, – мол, существует возможность обмена: я вам – интересующую вас информацию, вы мне – свободу.
– Проверили и это. – Торанц вздохнул. – Как ни мудрили лингвисты – ничего, как об стенку горох.
– Ситуация! – пробормотал Пинегин. – Надо подумать.
В это время к ним робко приблизился молодой оператор связи.
– Кто из вас Диего Вирт?
– Я, – обернулся Диего.
– Вас запрашивает Земля.
Диего недоуменно пожал плечами.
– Земля? Может, Грехов? Вызов рабочий?
– Нет, личный.
Диего извинился и прошел вслед за оператором к пульту. Виом ввел его в дом Грехова, но вызывал его не Габриэль – Полина. Диего никогда не видел на ее лице такого выражения: боль и растерянность отражались в нем, как облака в воде.
– Диего, – сказала она тихо. – Почему ты не отговорил Габриэля?
– От чего?! – с изумлением спросил Диего.
– Он улетел на Тартар.
– Улетел на… – Диего замер с открытым ртом. – Ах ты, черт возьми!.. Извини, Поль… Но ведь это была только шутка – о сером призраке! Так он улетел на Тартар? Когда?
– Сегодня утром к Тартару ушел «Риман».
Диего машинально посмотрел на часы, перехватил взгляд Полины и покачал головой.
– Честное слово, я не знал, что он собирается на Тартар. Странно, что он полетел сам, там же работают безопасники… спецы из его отдела, мог бы дать задание им… – «Впрочем, не мог, – подумал Диего. – Если он полетел на контакт с серым призраком, то не вправе был рисковать ребятами, не посвятив их в свои планы. А посвящать он никого не стал, даже меня…»
– Верни его, Диего. Он столько раз… – Она хотела сказать «был на грани гибели», но не сказала. – Он уже не сможет нести нагрузки, какие нужны для вашей работы. Я не врач, но знаю.
– Я полечу за ним. – Диего отвел глаза. – Кстати, он мне сказал, что уходит из управления, так что полет к Тартару – его личная инициатива, ни о каком задании не может быть и речи. Я полечу за ним, Поль.
Грехова молча кивнула, зная, что Диего сделает все, чтобы выполнить обещание, и разговор прервался.
– Ну, что там? – подошел к пограничнику Пинегин. – Я видел Полину. А где сам Габриэль?
– Ушел на Тартар, – хмуро сказал Диего. – Хочет предложить серому призраку исследовать сверхоборотня. Вернее, это я так думаю, у нас с ним был разговор недавно. Когда пойдет очередной грузовик к Тартару?
– Он ходит раз в месяц, – только и сказал изумленный Пинегин. – Узнай в космоцентре, может, пойдет кто-нибудь вне графика?

ТАРТАР

Тихий, постепенно затухающий свист коснулся слуха. Это означало, что корабль вышел из тайм-фагового режима и включились разгонные двигатели, сообщающие трансгалактическому кораблю скорость, близкую к световой. Или наоборот – гасящие эту скорость.
Диего шевельнул рукой, прислушался и медленно встал. Прошел к виому, включил. Корабль подходил к окутанному розоватым туманом шару. Кольнуло тревогой сердце. «Тартар! – понял Диего. – Прыжок, равный одному сну, – и ты на Тартаре… Сташевский остался здесь навечно, Грехов оставил треть жизни… и вернулся. Что это – безрассудство? Потеря реальных представлений о своих возможностях? Нет, Габриэль всегда рассчитывал свои шаги, наверное, рассчитал и теперь. На что же он надеется?»
Из-за горба планеты вынырнула серебристая искра – Станция стала медленно расти.
Нет, после того памятного сообщения серого призрака, когда он открыл людям положение вещей на планете, исследования Тартара не прекратились. Просто люди стали осторожнее в выборе средств исследований. Станция осталась на орбите. Менялись экипажи, техническое оснащение, теории и мнения ученых, одно оставалось неизменным – жизнь Тартара. Молчаливо высились черные массивы Городов, плавали в дымной атмосфере планеты гигантские паутины, скапливаясь иногда в колоссальные паутинные поля…
«Что дали нам прошедшие четыре года? – думал Диего, глядя на приближающийся выпуклый диск Станции. – Научились ли мы не нарушать покой Городов так, чтобы паутины не обращали внимания на наше присутствие? И остались ли на Тартаре серые призраки? Вдруг ушли уже, установив контакт с цивилизацией Тартара?.. Впрочем, если Габриэль прилетел сюда, то призраки не ушли, уж замначальника-то отдела безопасности обязан знать это… А я не знаю. Словно вычеркнул Тартар из жизни, отрезал от своей судьбы. – Диего оценивающе посмотрел на свое отражение в боковом зеркале каюты. – Почему? Неужто боюсь?»
Корабль остановил движение совершенно незаметно.
«Классные пилоты!» – Диего бросил взгляд на близкий, жемчужный в свете звезд щит планеты и покинул каюту.
Пассажиров было всего трое: сам Диего и двое ученых, судя по эмблемам на рукавах – врачей-универсалистов. Пограничник удивился – в его бытность на Станции не нуждались в специалистах-медиках, – пропустил врачей вперед и зашагал в центральный командный зал спутника-базы, все больше волнуясь – не опоздал ли?
Зал почти пустовал. Главный виом показывал каменистую пустыню, редкую цепочку пальцеобразных скал, пятнистое темно-зеленое небо – видимо, на поверхность Тартара был опущен зонд с видеокамерой. У пультов управления сидели люди, ушедшие с головой в работу, и Диего по ассоциации вспомнил центр управления полигоном: обстановка и там, и здесь была стандартной.
Навстречу пограничнику встал из кресла грузный краснолицый человек с крупным носом и толстыми губами. Маленькие глазки беспокойно обшарили гостя, не узнавая, потом вдруг блеснули радостью, и Диего улыбнулся в ответ. Это был начальник погрангруппы Станции Свекольников.
– Сколько лет! – пророкотал он, пожимая руку Диего громадной волосатой лапой. – Сначала Грехов, теперь ты. Уж не с инспекцией ли?
– Есть тут одно дело… Кстати, где Грехов?
– Там, – кивнул Свекольников на центральный виом. – Это передача с его танка. Вероятно, Диего переменился в лице, потому что Свекольников поспешил его успокоить:
– Не беспокойся, мы давно уже не даем себя в обиду. Иначе зачем я здесь? Научились и защищаться: от паутин, любопытников и синих чистильщиков. Видишь, какая чистая передача? Никаких искажений! А вспомни связь четыре года назад…
Диего вспомнил, и призрак взрыва танка Сташевского снова встал перед глазами. Нападения любопытников, гравистрелков, чистильщиков, паутин, взрывы, гибель друзей… ничего он не забыл…
Диего усилием воли вернулся к действительности и повторил:
– Значит, Грехов на Тартаре?
Свекольников усмехнулся:
– Он здесь собрал всех своих орлов и целую неделю пытался связаться с серыми призраками. Испробовал все средства, десятки вариантов передач, но так ничего и не добился.
– Зачем же вы пустили его вниз? – грубовато бросил Диего. – Я бы на твоем месте не пустил.
– По-моему, командует здесь он, – слегка обиделся Свекольников. – Я всего лишь исполнитель его приказов.
– Хорошо, хорошо. – Диего оглянулся на ряд пультов, отыскивая свободные кресла. – Мне нужно связаться с ним. Пошли посидим, расскажешь, что у вас нового.
Они уселись лицом к виому, и Свекольников неторопливо, в своем обычном стиле, пересказал Диего новости Станции.
За четыре года, прошедшие с тех пор, как Грехов и Диего покинули Тартар, многое изменилось. Ученые нашли способы защиты от излучения паутин, охраняющих Города, научились не мешать странной деятельности Городов. Значительно пополнились знания о физической природе многих странных образований на поверхности планеты, расширились возможности людей по исследованию недр Тартара, его удивительной флоры и фауны…
– Но до самостоятельного контакта с цивилизацией Тартара нам еще ой как далеко! – вздохнул Свекольников. – Да и таинственную природу серых призраков мы не постигли. Пробовали и сами с ними связаться, информативно такой контакт многое бы дал, ведь их культура опередила нашу на миллионы лет! Но никаких эмоций с их стороны! За все время призраков наблюдали всего три раза. По-моему, лишь Габриэлю и везло на контакт с ними, после него они вообще перестали обращать на нас внимание. Кстати, зачем Грехову понадобился такой срочный контакт с призраками? Он что-то говорил насчет этого, но так туманно…
Диего с минуту размышлял, потом сказал:
– О сверхоборотне что-нибудь слышал?
– Как-то в разговоре ребята упоминали об этом. Кажется, он охотится на людей?
– Их было десять, одного поймали, остальные путешествуют через Галактику. Странно, неужели вам не передают сводки важнейших событий?
Свекольников виновато заерзал в кресле.
– Передают, конечно. Видимо, я пропустил. Свободного времени почти нет, ты же знаешь службу пограничников.
– Знаю. – Диего вздохнул. – Покой нам действительно только снится… А Грехов прилетел сюда, чтобы уговорить серого призрака исследовать вместе с нами сверхоборотня. Нашим ученым он оказался не по зубам, тебе знакома эта ситуация по Тартару.
Они помолчали. Свекольников искоса посмотрел на твердое лицо Диего, порывался что-то сказать, потом наконец проговорил:
– Обязательно прослушаю сообщение о сверхоборотне…
А Диего вдруг отчетливо понял ход мыслей Грехова, почему тот решился на столь дерзкий шаг – вызов серого призрака. Серый человек… серый человек в сверхоборотне и серый призрак… Нет, дело не в названии, конечно, но сущность… Реликтовая форма разума – цивилизация серых призраков, и загадочный сверхоборотень – тоже реликт, по одной из гипотез ученых. Не было ли между ними точек соприкосновения? Пусть даже в глубоком прошлом, сотни веков назад?!
– Ай да Габриэль! – пробормотал Диего, поднимаясь. – Ну что ж, давай мне с ним связь.
Виом, все так же показывающий панораму скал с плывущими между ними белыми дымками, вдруг превратился в белое облако и свернулся в радужную нить.
– Седьмой, седьмой, – тотчас же подал голос оператор связи у пульта контроля. – Почему прекратили передачу? Седьмой…

Серые призраки разговаривать не хотели. Ни одна из серий программы контакта, запущенных Греховым, их не заинтересовала. Не помогли и прямые встречи, когда оперативники Шелгунова по командам наведения со Станции выходили на призраков лоб в лоб. Призраки легко избегали столкновений, исчезали, неутомимо занимаясь своей таинственной деятельностью возле Городов.
На пятый день пребывания у Тартара терпение Грехова истощилось. Он распустил группу Шелгунова и занялся проблемой сам. Вниз на Тартар его доставили парни Свекольникова, с уважением отнесшиеся к своему единственному пассажиру.
Габриэль нашел Шелгунова в машзале базы и без всяких предисловий сказал:
– Александр, мне необходимо спровоцировать черное извержение. Поможешь?
Глаза Шелгунова, всегда внимательные и добрые, сузились.
– Ты думаешь, что… – начал он.
– Да, – кивнул Габриэль. – Серый призрак наверняка примчится к этому месту.
Он не договорил, что сам он в это время выйдет из-под защиты – единственный способ обратить внимание призрака на себя.
– Авантюра, – сказал наконец Шелгунов, и непонятно было, осуждает он решение Грехова или одобряет. – Хотя, если это нужно для дела, я готов. Но все ли ты рассчитал до конца?
Грехов отвернулся, помолчал.
– В случае неудачи тебя дисквалифицируют. – Он искоса посмотрел на товарища и встретил его спокойный взгляд. – Но риск, я считаю, оправдан. Хотя, с другой стороны, официальную санкцию на этот эксперимент нам никто не даст.
– Ну, это-то понятно, – улыбнулся Шелгунов. – Вероятно, даже в случае удачи нам крепко достанется как ответственным лицам, но если заместитель начальника отдела рискует без оглядки, то что делать подчиненному?
Грехов хотел сказать, что он уже не замначальника отдела и вообще не состоит в отряде спасателей, но передумал. Видимо, Пинегин не распространял эту новость по секториату, надеясь, что Грехов вернется, и эта мысль вызвала у Габриэля горькую усмешку.
К десяти утра в танк загрузили антигравитационный генератор и нейтринный прожектор – то и другое было необходимо для проведения негласного рискованного эксперимента с вызовом черного извержения. Но перед этим Грехов с трудом доказал начальнику наземной базы Молчанову целесообразность применения этого оборудования (истинной причины, естественно, он не сообщил), выслушал получасовой инструктаж и, как мог, ответил на вопросы свободных от дежурств пограничников базы, не знающих, куда деть свою неуемную энергию и профессиональную готовность к рискованным операциям. Шелгунов тоже выдержал осаду на высшем уровне, и на базе так никто и не узнал, какой сюрприз подготовил Грехов Тартару.
Экипаж занял места, и тяжелая машина взяла курс на ущелье Чужих Следов. Именно в этот момент Диего Вирт входил в центральный зал орбитальной станции, главной базы исследователей Тартара.
– Не делаем ли мы ошибку? – негромко сказал Габриэль, когда «Мастифф» подходил к отвесной стене скал. – Я ведь не просчитывал вариантов последствий эксперимента.
Думал он в это время о другом.
– Может быть, – помедлив, ответил Шелгунов. – Конечно, для всей планеты черное извержение меньше, чем булавочный укол, но кто знает, чем оно грозит аборигенам даже в малом масштабе. По некоторым данным, черное извержение – явление нежелательное для Тартара, нечто вроде аварийной ситуации, и очень редкое: я наблюдал его всего один раз, да и то в записи.
– Я тоже один, – пробормотал Грехов, вспоминая, как они мчались когда-то в танке прочь от страшной черной струи, ударившей из-под земли в сотне метров.
– Если ты не уверен, что затея удастся… – Шелгунов покосился на помрачневшего Грехова.
– Я понимаю, – ответил тот. – Выглядит это мальчишеством, но риск, повторяю, оправдан. Контакт с серым призраком необходим всем, он может полностью прояснить ситуацию со сверхоборотнем на полигоне Марса. Загадка его не решена до сих пор, и я очень надеюсь, что призрак нам поможет. Понимаешь? Не длинный, мучительный путь к истине, копание в фактах, аналогиях, поиск новых методов исследования, а мгновенный прыжок к вершине, всего один прыжок.
– Штурм и натиск, – без улыбки произнес Шелгунов. – Извини, Габриэль, но раньше я знал тебя не таким и как руководителя, и как человека. Кстати, я знаю и то, что ты ушел из управления.
– Знаешь?
– Петр сообщил мне об этом две недели назад, когда ты только собирался на Тартар. Он не скрывал сожаления, надеется, что решение твое не окончательное. Но я не осуждаю тебя, ты знаешь. Так что мы сейчас равны в ответственности, не бери на себя больше, чем сможешь вынести.
– И многие знают?..
– Здесь только я один. Разговор с шефом был строго конфиденциальным.
Грехов долго молчал, глядя на плывущий мимо ландшафт. Вспоминал Сташевского, Диего, лицо Полины, когда он сказал ей, что летит на Тартар. Думал о словах Шелгунова. Потом проговорил:
– Понимаешь, Саша, человек смертен, и самое плохое, что иногда он смертен внезапно. Поэтому мне стало позарез необходимо узнать тайну сверхоборотня, это мучит меня так, словно жизнь моя зависит от ее разгадки.
Шелгунов промолчал, отключая автоводитель и берясь за ручное управление. Вскоре перед танком распахнулись мрачные ворота ущелья Чужих Следов.
Грехов надел сверкающий зеркальный балахон скафандра, посмотрел на третьего члена их маленькой группы – тот продолжал работать как ни в чем не бывало – и перевел взгляд на водителя:
– Я заметил, вы передаете панораму на Станцию? Это обязательно?
– Строжайшим образом! Приказ начальника погрангруппы Свекольникова. – Они переглянулись с улыбками. – На базе видят то же, что и мы, – подстраховка.
– А нельзя на время передавать не весь круговой обзор, а только часть панорамы?
– Понял. – Шелгунов поколдовал над пультом. – Ущелья они не увидят. Пойдешь один?
– Возьму лишь робота, будет тащить генератор и излучатели. Пока я буду их устанавливать, сдай назад от Ущелья, под скалу.
– В таком случае ты окажешься вне защитного пузыря.
– Ничего, я ненадолго, едва ли паутины почуют меня так скоро. Уверен, что призрак после извержения пойдет на контакт. То, что они не отвечали на наши вопросы со Станции, еще ни о чем не говорит, они могли просто не вникать в смысл наших предложений или вообще не обращать внимания на надоедливых соседей. Извержение заставит их узнать причины нашей настойчивости.
Шелгунов молча встал, заставил третьего члена экипажа надеть скафандр, надел сам и снова сел.
– Иди, – сказал он. – Я подстрахую. Ни пуха ни пера…
– К черту!
Грехов накинул капюшон, выбрался из кабины в грузовой отсек, задействовал робота, похожего на индийского бога Шиву, скомандовал ему взять двухметровый тор генератора антигравитации, излучатели частиц и вылез в сумеречный день Тартара.

ЧЕРНОЕ ИЗВЕРЖЕНИЕ

Модуль падал вечность. Диего со злостью посмотрел на широкую спину пилота: ему казалось, что тот медлителен, как коала. На самом деле с момента старта от Станции прошло всего немногим более двух минут, а они уже пронзали атмосферу Тартара, направляя полет в сторону плато Спокойствия.
В рубке десантного когга находились всего три человека: пилот, сам Диего и пограничник из отряда Свекольникова Зубавин. Все трое были облачены в скафандры, и поэтому лиц товарищей Диего не видел, зато нет-нет да и вспоминалось ему лицо Грехова, упрямое и задумчивое, жесткое или улыбающееся…
Когг содрогнулся, некоторое время шел по спирали – каруселью закрутилась недалекая коричневая поверхность плато, – потом выровнялся.
– Магнитная воронка, – раздался в наушниках голос пилота. – До цели три минуты. Посадка по ранжиру?
– Аварийная, – отрывисто бросил Диего.
– Есть, – безразличным тоном отозвался пилот.
В нескольких километрах от вертикального гребня Кинжального хребта Диего наконец заметил исследовательский танк. Он был накрыт слоем паутин возле группы тонких свечеобразных скал, стоял спокойно, но Зубавин удивленно воскликнул:
– Паутины?! Паша, видишь? Здесь их никогда не было. И почему танк стоит без защиты?
Пилот кинул руку на пульт, когг отозвался на это быстрым скачком в воздухе. Мелькнули скалы, паутины, встала дыбом поверхность плато, и движение разом оборвалось.
– Есть финиш, – буднично сказал пилот.
Диего покрутил головой, нашел танк (они сели всего в сотне метров от него) и первым выбрался из рубки. Недоумевающий по поводу такой спешки Зубавин последовал за ним.
Они были уже у «Мастиффа» – Диего заметил распахнутый люк, змеящийся из люка кабель, – как вдруг в двухстах метрах от них, в устье близкого ущелья, раскололась твердь плато и ввысь взметнулась гигантская черная струя. Толчок бросил людей на землю; грохот небывалого явления был так силен, что пробил звукозащиту скафандров, и Диего даже схватился руками за шлем: ему показалось, что скафандр лопнул. Второй толчок был сильнее первого, Диего, не успев сгруппироваться, налетел на скалу боком. Все же на ноги он встал, морщась от звукового урагана, бушующего над ущельем. Вокруг стали падать крупные обломки скал, грозя похоронить под собой и танк, и людей. Кто-то в машине, видимо, сообразил включить защитное поле, и камнепад прекратился, вернее, камни стали падать на зонтик силового поля и скатываться за границы защищенной территории. Земля тряслась так сильно, что трудно было сделать шаг. Диего включил антиграв, оторвался от скалы и направил полет вокруг растущего черного фонтана.
– В танк! – крикнул он, надеясь, что его услышат. Но Зубавин и без приказа сориентировался и нырнул в люк шелгуновского «Мастиффа». А Диего, чувствуя, как от грохота подступает к горлу дурнота, все же попытался отыскать в этой свистопляске Грехова. Он не сомневался, что именно Габриэль и является виновником черного извержения.
Впереди треснула почва, из образовавшегося кратера с воплем плюнул в небо еще один черный гейзер. Диего закричал в ответ от боли в ушах, земля под ним встала дыбом, отколовшаяся многотонная глыба увлекла его за собой в растущий кратер. Вторая плита вспорола склон холма, на который взобрался танк, ударила его в пузырь силового поля и отбросила от кратера. Диего ушел от брызнувшего из-под земли заряда каменного щебня, вывел регулятор мощности антиграва на максимум и тут наконец увидел Грехова. Тот висел в воздухе чуть поодаль от созданного им вулкана. Рядом плавал двухметровый металлический тор – генератор антигравитации. Внизу, под скалой, ползал многорукий робот-погрузчик, устанавливая излучатели частиц.
– Габриэль! – крикнул Диего.
Грехов метнулся в сторону, тотчас же новый заряд черного вещества выстрелил из-под земли в том месте, где он только что висел.
Как всегда при черном извержении, к месту происшествия примчались отряды паутин, пытаясь остановить развитие необычного «холодного» вулкана. Это им отчасти удалось, и тут же свободные от дела паутины обратили внимание на людей. Две из них бросились к Грехову, одна навстречу Диего.
– Защиту включи, защиту! – закричал Диего, снимая с пояса «универсал». Он уже мчался наперерез паутинам, выжимая из антиграва все, на что тот был способен, и все же понимая, что не успеет.
Первый силовой залп паутин застиг Грехова у вершины ограненной как кристалл скалы. Сила удара была столь велика, что скалу вывернуло из каменного пласта словно ураганом. Но Габриэль лишь отлетел немного в сторону – видимо, защиту он все-таки включил. Второй удар подбросил Грехова в небо, и Диего понял, что через пару шлепков Габриэля не спасет уже никакая защита: паутины будут наращивать мощь ударов до тех пор, пока не выбросят человека или его расплющенный труп за пределы атмосферы планеты.
Шедшая над Диего паутина наградила его чувствительным выпадом, и тот, бессильный помочь другу, поднял «универсал» и ответил на удар. Он мог бы еще успеть спрятаться в танке, но мысль мелькнула и ушла. И уже отбрасывая бесполезное оружие, Диего заметил нависшую над скалами кружевную тень серого призрака.
Черное извержение как-то сразу ослабело, вой и грохот прекратились как по мановению волшебной палочки. Паутины образовали решетчатый купол над свежим кратером, и струи черной породы, бьющие из-под земли, постепенно иссякли, ушли в кратер. Черное извержение успокоилось.

Серый призрак был невелик: полупрозрачное, непрерывно меняющее форму серое облако, ось которого не превышала пятидесяти метров. Поражала текучесть его форм – от ажурного шара до эллипсоида, капли, сигары, плоской чечевицы. И снова – шар…
При его приближении паутины будто потеряли интерес к человеку и умчались к утихающим, дымящимся воронкам, изменившим местность до неузнаваемости: вокруг были навалены груды каменных обломков, странные черные блоки, у которых суетились паутины помельче. В почве появились глубокие трещины и разломы, вспученные неведомой силой широкие псевдобазальтовые плиты.
Грехов опустился у одного из обломков, сквозь багровый туман в глазах заметил приблизившийся танк и с трудом помахал рукой: говорить он не мог.
– Ну, ты себе и позволяешь! – сказал подбежавший Диего. – Сейчас здесь будет вся группа Свекольникова…
– Главного я достиг, – пробормотал Габриэль едва слышно.
Серый призрак завис над ними, словно раздумывая, что делать дальше, опустился рядом, стал ощутимо плотным, блестящим, как металл, и тут же из него вышел… человек без скафандра!
Диего ошеломленно перевел взгляд на друга, но Грехов уверенно пошел навстречу незнакомцу. Он уже имел контакт с серым призраком и знал, как выглядит эта процедура.
Они остановились друг против друга: Грехов в блистающем скафандре и незнакомец в меняющей цвет одежде. Человек как человек, ничего в нем не было особенного, тем не менее Диего почувствовал странное томление, давление на виски, сменившееся покалыванием под черепной коробкой.
Голос незнакомца прозвучал неожиданно, непривычно мягкий в плотной атмосфере планеты:
– Здравствуйте, люди. К сожалению, вы еще не способны на прямой мысленный контакт, что упростило бы разговор. Прошу прощения за опоздание. Итак, что вам нужно? Я понимаю, вы не пошли бы на риск с черным извержением, не имея на то важной причины. Какова же причина?
Тон, каким произносились эти слова, был безукоризненно вежлив, и все же и Диего, и Габриэль на миг ощутили себя виноватыми в том, что явились сюда с таким пустяком, как сообщение о сверхоборотне. «Впрочем, – подумал Диего, – сверхоборотень – далеко не пустяк, и будет обидно, если шкалы социальных и научных ценностей у нас и у призраков не совпадают…»
Грехов в это время, включив внешние звукопередатчики, сказал:
– Мы пытались связаться с вами с орбиты. Но ответа не получили, вот и пришлось пойти на этот жестокий шаг. А вы не помните меня? – спросил он вдруг.
– Помню, – ответил без запинки разноцветный незнакомец. – Вы – Габриэль Грехов, четыре года назад по вашему исчислению вы помогли нам оценить ситуацию на Тартаре. Контакт был недолгим, но мы помним все. Однако время уходит. Что же вынудило вас нарушить запрет? Даже, собственно, не сейчас – для вас это, видимо, действительно крайняя мера, – а вообще? Почему вы не покинули Тартар?
– Потому что для нас до сих пор существует тайна Тартара, – помедлив, сказал Грехов. – Потому что весь смысл нашей жизни – постижение тайн.
– Потому что мы не останавливаемся на полпути, – хрипло добавил Диего, забыв, что не включил свой звукопередатчик. Но его услышали: серый призрак посмотрел на него оценивающе, а Грехов обернулся и помахал рукой.
– Подойди, Диего, познакомься – это… по-моему, вы Сеятель?
Незнакомец засмеялся.
– Да, серых призраков, как вы нас называете, гораздо труднее распознать, чем людей. У вас значительно больше индивидуальных различий. Мы же все – клетки одного мозга, единой энергетической мыслящей системы, чисто внешних различий не имеем, и все же каждый из нас по-своему индивидуален. Зовите меня Сеятелем, смысл этого имени несколько отражает характер моей деятельности.
– Я понял, – с облегчением сказал Грехов. – У меня почему-то была уверенность, что именно вы придете на вызов… Теперь к делу. Вот объяснение нашего желания встретиться с вами. – Габриэль протянул руку в перчатке скафандра ладонью вверх, показывая кристалл видеозаписи. – Прочтите это сообщение.
Сеятель в ответ протянул свою руку и взял кристалл. На секунду он вдруг потерял четкие очертания, расплылся облачком, теряя цвет до прозрачности, потом снова обрел человеческий облик. Кристалла в его руке уже не было.
– Мы приняли информацию, – сказал он, улыбаясь так естественно, словно и вправду был человеком. – И принимаем предложение. Один из нас сможет участвовать в исследовании сверхоборотня.
– Когда? – спросил Грехов. – И кто?
– Вероятнее всего, я, – ответил Сеятель. – Когда вам будет удобно.
– Хоть сейчас, – проворчал Диего.
Сеятель кивнул и легким серым дымком втянулся в металлический шар основного тела. Мгновение все оставалось на местах, потом шар неуловимо быстро посветлел, превратился в переменчивое, полупрозрачное, как вуаль, облако и умчался вверх.
Люди молча смотрели ему вслед, обескураженные исходом встречи.
– Он что – уже полетел к Земле? – осведомился Диего.
– Не должен, – неуверенно произнес Грехов. – Ему ведь тоже надо подготовиться. Как и нам, кстати.
– Точно, надо еще определить, куда его поместить. Захочет ли он лететь в грузовом отсеке наших транспортников? Может быть, пойдет своим ходом?
К ним подошел танк, из него выпрыгнули на ходу Шелгунов и Зубавин.
– Это и был серый призрак? – спросил Зубавин. – Сижу здесь второй год, а вижу впервые.
– Габриэль добился своего, – сказал Диего.
– Я так и понял, – сказал Шелгунов. – Свекольников поднял по тревоге группу, надо сообщить ему, чтобы не гонял зря ребят.
– Пожалуйста, Саша, – кивнул Грехов. – Пусть даст отбой.
Шелгунов рысцой побежал к танку.
– Да, но что же делать дальше? – задумался Грехов.
И в это время между земной машиной, в которой скрылся Шелгунов, и людьми словно взмахнула крылами гигантская бабочка – из воздуха родился Сеятель в облике все того же человека без скафандра.
– Дьявольщина! – отпрянул в сторону Зубавин.
– Значит, летите вы? – спокойно констатировал Грехов, будто продолжая разговор.
– Я, – ответил серый призрак. – Если бы у вас были записаны координаты вашей звезды, то не пришлось бы ломать голову над проблемой доставки меня на вашу планету.
Он так и сказал – ломать голову, и Диего еще раз ощутил все превосходство этого странного разумного существа, превосходство его интеллекта и такого чисто человеческого качества, как великодушие. Он наверняка знал о людях многое, если не все, но ничем не выдал ни своего нетерпения, ни преимущества своего ума.
– Я предвидел это. – Грехов вытащил из кассеты на поясе еще один кристалл. – Здесь эфемеридные координаты Солнца и Марса – планеты, на которой в данный момент находится сверхоборотень.
– Тогда поехали? – Сеятель махнул рукой в сторону, и сквозь новый взмах «крыла бабочки» проявился серый шар его основного тела.

ЧУЖОЕ РЕШЕНИЕ

– Сообщи Свекольникову и Молчанову, – сказал Диего Зубавину. – Пусть передадут на Землю. Вполне возможно, что мы там окажемся и раньше, но… пусть передадут.
Из люка танка высунулся Шелгунов.
– Не беспокойтесь. – Он поднял над головой сцепленные руки. – Счастливого пути.
– Может, вас как-то подстраховать? – добавил Зубавин.
– Как? – улыбнулся Грехов. – Не надо, все идет нормально. Забирайтесь в танк и ждите нашего старта.
Диего помахал спасателям в ответ и кинул взгляд на безрадостный ландшафт Тартара, словно прощаясь с ним навсегда. Нет, он не грезил, все это происходило наяву: черное извержение, контакт с серым призраком, прощание с товарищами. Вон он ждет, громадный серый шар – Сеятель. Кажется, дунь – и дым разойдется клубами и струйками… Но не расходится, не дым это – разумная энергосистема, наделенная сверхинтеллектом. Откуда же это странное ощущение нереальности происходящего?..
– Пошли, что ли? – сказал наконец негромко Грехов.
– Куда? – отозвался Диего, смущенный словами друга.
Тотчас же шар серого призрака отвердел, в нем появилось круглое отверстие в рост человека. Грехов, не колеблясь, полез в него первым. «В ком я только не бывал, – подумал Диего, шагнув следом. – Сначала в сверхоборотне, теперь в сером призраке. Разница в том, что один из них друг, а другой… впрочем, врагом оборотня я бы не назвал… как и призрака другом…»
Внутри призрака оказалось небольшое кубическое помещение с зыбкими светящимися стенами. Грехов прошел на середину по пружинящему полу и остановился, с любопытством осматриваясь.
– Риск – благородное дело, – пробормотал подошедший Диего, так же рассматривая совершенно пустой куб. То, что его слышит «хозяин», уже не беспокоило: серый призрак должен был понимать их состояние, а в нетактичности упрекнуть его было нельзя.
Истекла минута, вторая, третья… Ничего не изменилось. Лишь показалось Диего, будто где-то слышится далекая знакомая мелодия. А затем стены помещения сомкнулись вокруг, так что люди не могли пошевелиться, и темное забытье погасило сознание. Очнулись они уже на небольшой возвышенности, окруженной привычным марсианским пейзажем. Рядом неподвижно царил серый призрак, размером почти вдвое меньше прежнего.
– Нормально! – сиплым голосом сказал Диего, посмотрев на часы. – По моим прошло всего две минуты! А? И никакой техники!
– Он сам себе и техника, и энергия, – пробормотал Грехов. – Что касается времени, я не уверен, что прошло всего две минуты. Однако это Хриса? До полигона около тысячи километров…
Шар призрака превратился вдруг в ослепительно синюю стрелу с двумя сиденьями в носовой полости.
– Садитесь, – раздался голос в наушниках. – Я знаю, где находится полигон.
Через несколько минут ураганного полета на горизонте открылись высокие мачты силовых заградителей, за которыми простиралось бирюзовое поле полигона. В центре блестящей пустоши, рядом с бронированными колпаками вновь отстроенного исследовательского комплекса, покоился километровый «кокосовый орех» сверхоборотня.
Серый призрак бережно опустил их возле одного из куполов и скользнул к черной, как вход в ад, громаде.
Из купола выглянул человек в прозрачном пленочном скафандре, воздел руки к небу.
– Иди к ним, Диего, – сказал Грехов тихо. – Объясни Петру, Торанцу… Сергиенко, если они здесь. А я пройдусь, устал…
И он неторопливо зашагал прочь от куполов, в поблескивающую под лучами низкого солнца пустыню. Диего провожал его взглядом до тех пор, пока выбежавший Пинегин не окликнул его по имени.
Известие о прибытии на марсианский полигон серого призрака облетело всю Солнечную систему за полчаса. От нашествия любопытных полигон спасло только оперативное вмешательство Торанца, перекрывшего ТФ-каналы, связывающие Марс с остальными планетами.
На полигон срочно прибыла группа контакта Института внеземных культур. Вместе с обслуживающим полигон персоналом прибывшие составили солидную аудиторию, окружившую сверхоборотня, несмотря на уговоры и угрозы безопасников Пинегина.
Серый призрак, очевидно, проник внутрь черного исполина-оборотня и не показывался, но люди стояли у подножия гиганта, обсуждали случившееся, спорили и не расходились. Грехов тоже стоял в общей толпе и молчал. На него посматривали с недоверием и уважением, а Диего и Пинегин – с тревогой: оба знали, что нервные потрясения и нагрузки Грехову вредны как никому.
У Пинегина душа была не на месте. Он отвечал не только за осуществление официального контакта – как с призраком, так и со сверхоборотнем, – но и за безопасность участников контакта, поэтому он с тревогой посматривал на угрюмое марсианское небо, предвещавшее бурю, на кольцо окруживших сверхоборотня десантных коггов, на установки всеобщего видеовещания – всю процедуру контакта решено было показать по системе всесолнечного информационного оповещения.
Диего разделял тревогу руководителя отдела и потихоньку отдал приказ сотрудникам группы обеспечения безопасности понемногу теснить людей к защитным куполам, подальше от сверхоборотня.
Серый призрак появился через три часа. И хотя он не был сейчас ни серым, ни полупрозрачным – идеальный серебристый шар диаметром около двадцати метров, – все сразу поняли, что это за шар. Он скатился по горбу никак не реагирующего сверхоборотня, опустился на оплавленный песок и снова предстал перед людской толпой в облике гуманоида, но уже не человеком, не землянином: четырехметровый рост этого существа говорил сам за себя.
Разговоры все стихли, операторы видеокамер раздвинули толпу и направили стволы своей аппаратуры на Сеятеля; ученые выжидающе смотрели на представителя древней цивилизации серых призраков, ожидая, какой сюрприз он преподнесет им на этот раз.
Сеятель не торопился, он тоже думал, каким образом внушить людям ту мысль, которая владела им, убедить людей в правоте этой мысли. Наконец он сказал:
– Я знаю, что такое сверхоборотень. Но единственное мое преимущество перед ним, равно как и ваше, – то, что мы с вами в данный момент сильнее его, диктуем ему свою волю. Однако в любой последующий момент он может стать неизмеримо сильнее всей вашей технически развитой цивилизации! Ситуация настолько неопределенна и тревожна, что я не берусь судить о последствиях дальнейшего контакта со сверхоборотнем.
Во-первых: все ваши гипотезы о сущности оборотня несостоятельны, он не является ни автоматом – сборщиком информации, ни управляемым разумными существами межзвездным кораблем, ни живым существом-хищником. Во-вторых, для того чтобы объяснить вам, что такое сверхоборотень, требуется сделать небольшое отступление, экскурс в прошлое.
Итак, около двенадцати миллиардов лет назад взрыв сингулярности, Большой Взрыв, как вы называете, породил нашу Вселенную. Уже через сто миллионов лет после этого момента в одном из образовавшихся после эры раздувания доменов, континуум которого нельзя назвать ни пространством-временем, ни космосом, появился первый разум. Праразум! Он совершенствовался не сто, не тысячу, не миллион – миллиарды лет! Мы не можем представить, какие задачи поставил перед собой этот разум, какие цели стояли перед ним, но результаты его деятельности видны всем.
Метагалактика, являющаяся одним из мириад родившихся во взрыве доменов, существующий космос – это всего лишь его полигон! А галактики, звезды, возможно, и пространство – все это результаты его экспериментов! Вы и мы тоже в таком случае – разум второго поколения, вторичные, еще слабые ростки всесильного в будущем разума, под силу которому будет другая перестройка части, а то и всей Вселенной, уже по другим меркам и законам.
Сеятель замолчал. Люди стояли не шевелясь. Низкое солнце гнало по оплавленной равнине голубые блики, небо наливалось чернотой, проступили звезды. Четырехметровый гигант смотрел на людей странно, с сожалением, словно ждал их реакции. Но молчания так никто и не нарушил. Не потому, что все сказанное Сеятелем было слишком удивительным, многое люди знали и сами – они просто ждали продолжения.
– Извините, если я повторил известные вам истины. Это было необходимо. Теперь вернемся из дали времен. Сверхоборотень – это спора, зародыш, почка – называйте как угодно – того великого Конструктора и Строителя, кто строил наши звездные дома – галактики в нашей части Вселенной! Но самое главное – эта спора опасна! Она дрейфует в пространстве миллиарды лет, генетическая программа, наследственные структуры ее нарушены излучениями и полями. Претерпел изменения весь геном, отсюда и попытки «тихой охоты» за человеком, и теперь, если спора вдруг оживет, в чем я, правда, сомневаюсь, может произойти катастрофа! Я лишь в самых общих чертах могу предсказать, во что выльется рождение разумного существа той невообразимо далекой эпохи. Не думаю, что вместо великого созидателя родится великий разрушитель, но не исключено и это!
Да, вы многое можете почерпнуть, изучая оборотня, он достаточно ценен для вашей цивилизации в информационном отношении. Но даже мы, ваши старшие братья, не в состоянии оценить и понять всю эту информацию полностью, и поэтому, возможно, действительность более грандиозна, чем я нарисовал. Мое мнение – сверхоборотня необходимо уничтожить!
Снова короткое молчание. Сожалеющая усмешка на лице Сеятеля.
– Понимаю, коллективная оценка вырабатывается у вас медленно, все-таки звуковая связь значительно беднее мыслесвязи. Что ж, решайте, и если уничтожение оборотня покажется вам слишком жестокой мерой – отпустите его. Остальные споры почти прошли Галактику, и я буду очень рад, если все они навсегда покинут этот мирный район.
И серого призрака не стало. Только слабенький воздушный смерч коснулся людей теплым дыханием.
– Я догадывался, – тихо сказал Грехов. – Но не счел возможным поверить в столь сумасшедшую идею… Зародыш Звездного Конструктора! Значит, серые призраки знали о сверхоборотнях и, наверное, встречались в прошлом… и нет больше тайны…
– Разве это плохо? – буркнул Диего, исподлобья глядя на гору сверхоборотня, словно прицеливаясь, как половчее выпихнуть ее за пределы марсианской атмосферы.
– Плохо тем, что не мы сами нашли решение задачи, – сухо проговорил Пинегин.
Грехов быстро взглянул на него и болезненно усмехнулся.
– К сожалению, я не мог поступить иначе. Мной вдруг овладело какое-то безумие – действовать, действовать, пока не поздно…
– Безумие – это избыток надежды, как выразился когда-то старик Дюма, – сказал сосредоточенный Диего. – Тебе не в чем себя упрекнуть, не для себя же старался. Мне почему-то кажется, что нам предстоят такие испытания, перед которыми прошлые беды – искры перед костром…

ИГРА С ОГНЕМ

Ажурные стрелы силовых антенн цепью уходили влево и вправо, теряясь в желтой дымке несущего пыль ветра. Небо позеленело, потеряло глубину; звезды, видимые на Марсе даже днем, несмотря на искусственно повышенную плотность атмосферы, исчезли, словно их поглотил надвигающийся песчаный ураган.
Диего подсоединил к разъему круглую коробку анализатора, посмотрел, как в боковом окошечке прибора в привычном порядке загораются цифры, и крикнул вверх:
– Порядок, можешь включать.
Через минуту с вершины антенны спустился на песок инженер полигона Мансуров.
– Ну что, выдержит? Имею в виду не ураган.
– Выдержит, – уверенно сказал Мансуров, кривя в полуулыбке загорелое лицо. – Даже если сверхоборотень вздумает взорваться по-настоящему.
– Это хорошо, – пробормотал Диего, погружаясь в свои мысли.
После разговора с серым призраком, когда тот ошеломил ученых короткой, в несколько минут, речью, всю Солнечную систему всколыхнул бум дискуссий и споров – что делать со сверхоборотнем? И можно ли относиться к сообщению неведомого облакообразного мыслящего пришельца с Тартара серьезно?
Всесолнечный научный совет положил конец почти двухмесячным спорам, и хотя решение совета было далеко не единодушным, резюме звучало кратко и однозначно: информацию серого призрака принять к сведению, исследования оборотня продолжать, максимально обезопасив исследователей от любых угрожающих их жизни действий реликтовой споры. Но еще задолго до совета пограничная служба Даль-разведки и УАСС начали подготовку к новому этапу исследований, призвав на помощь весь технический гений человечества. Умудренные опытом пограничники и работники аварийно-спасательной службы решили, что во сто крат легче принять профилактические меры, чем ликвидировать последствия катастрофы.
Строительство силовых экранов вокруг полигонов, в котором участвовал и Диего Вирт, было звеном в цепи таких мер.
– Когда наконец здесь заработают макропогодные установки? – проворчал Мансуров, надвигая на лицо щиток респиратора. Воздух Марса был уже годен для дыхания, но пыль, поднятая с холмов воздушной волной – предвестницей приближающейся бури, забивала носоглотку, и работающим пришлось надеть респираторы: никто не хотел глотать эту железистую, пахнущую серой газопылевую смесь.
– Пошли к следующей?
– А успеем? – Диего с профессиональной тревогой посмотрел на запад, где клубилась желтая мгла. Солнце уже влезло в эту мглу, и свет его слабел на глазах. В долинах ложились синие холодные тени.
– Успеем, отсюда к лагерю всего пять минут хода.
– Рисковые молодцы в полигонной команде, – сказал Диего с восхищением. – Любят играть с огнем.
– При чем тут игра с огнем, – обиделся Мансуров. – Работы всего на четверть часа. Или перестраховка – основной принцип работы пограничников? – с сарказмом спросил он.
Диего засмеялся, включил антиграв и умчался к соседней ажурной башне. Мансуров, подождав, тоже прыгнул в небо.
«Игра с огнем, – повторил про себя Диего, шагая от башни к башне и вслушиваясь в зуммер искателя – ему досталась обязанность проверять волновод, соединяющий этажерки антенн на глубине в пять метров. – Именно так: дальнейшее копание в оборотне – игра с огнем. Доводы ученых на совете понятны: такого шанса исследовать спрессованную в одном кубическом километре Вселенную больше не будет! Но и риск велик. Говорили же об этом Пинегин и Торанц. Пожелание серого призрака – не шутка, это очень серьезно. Или ученые мужи почувствовали себя уязвленными? Как же, наука Земли, раскрывшая не одну тайну природы, – и спасует перед каким-то «черным ящиком»? С одной стороны, правильно, если бы людей не влекло неизведанное, человеческой цивилизации просто не существовало бы. С другой стороны, надо же знать, какие задачи в какое время нам по плечу. Неужели год исследований сверхоборотня, год поисков наугад, вслепую, не давший почти ничего, кроме новых вопросов, неужели этот год ничему нас не научил? Что мы можем противопоставить сверхоборотню, не зная, на что он способен еще? Взрыв, стоивший жизни семи изыскателям… кто-нибудь смог его предугадать? Никто! Поведение оборотня не поддается никакому прогнозу, потому что еще не создана теория поведения зародышей сверхразума. А что может предугадать, какие формы примет рождение Конструктора? Если даже серый призрак не знает, что произойдет?»
– Готово, – крикнул Мансуров, кончив возиться на вершине многолопастной решетчатой конструкции. – Подключаем и удираем. А то с высоты вид не очень уютный…
Диего повернул плоский ключ в соединительной коробке на одной из опор антенны, нажал кнопку пуска защиты и закрыл дверцу. Работа была закончена.
– Пошли, – сказал он и первым взлетел в помутневшее зеленое небо.

Ураган над пустыней Эллады бушевал вторую неделю. Но невидимые силовые стены, оградившие полигон от возможных катастрофических действий сверхоборотня изнутри, так же надежно защищали полигон и снаружи. Беснующиеся ветры, поднявшие в воздух миллионы тонн песка и пыли, проносились над силовым колпаком не причиняя вреда. Над территорией полигона, занимавшей восемьдесят квадратных километров, ограниченной тремя слоями защитных сооружений, воздух был тих и неподвижен. Лишь желто-оранжевая, стремительно несущаяся над ним пелена, рассеивающая ровный сумеречный свет, напоминала людям об урагане.
Диего стоял у прозрачной стены наблюдательного пункта и, сцепив руки на груди, рассматривал черную гору сверхоборотня в центре ровного лазурного пустыря. До него было около двух километров, тем не менее выглядел он внушительно и несколько необычно: так и казалось, что сверхоборотень сейчас под собственной тяжестью уйдет в песок, уж очень массивным и тяжелым он казался, не соответствующим своему строго геометрическому телу.
«Сколько же он весит?» – подумал Диего, мельком оглянувшись на чей-то возглас. Кроме него, под куполом наблюдательного пункта находились еще несколько человек: инженеры полигона, устанавливающие пульты дистанционного управления исследовательской техникой, и работники технической бригады отдела безопасности, занятые монтажом спец-оборудования, разработанного в лабораториях УАСС.
Решение научного совета о продолжении исследований сверхоборотня легло на плечи пограничной и аварийно-спасательных служб тяжким грузом ответственности за безопасность ученых. И все действия спасателей сводились к тому, чтобы всем научным работникам были обеспечены все условия безопасности работы. «Вплоть до индекса Ад-ноль, – повторил про себя Диего, – что соответствует ловле бабочек на земном лугу. – Он усмехнулся. – Все, что можно предусмотреть, мы предусмотрим, но можем ли мы в принципе учесть все, вот вопрос?» У купола опустился ярко-голубой флейт, и через минуту в помещение вошли Пинегин и Нагорин. Один контролировал работу безопасников, другой – своих специалистов.
– Тебе привет от Габриэля, – сказал Пинегин, здороваясь со всеми. – Как вы тут?
– Кончаем, – сказал Диего, пожимая руку универсалисту. – Интересно, сколько весит оборотень?
– Пятьсот миллионов тонн, – ответил Нагорин. – Но это здесь, на Марсе. Масса же его – семьсот миллионов тонн. Что это вдруг пограничников заинтересовал его вес?
– Вроде бы он погружен в песок непропорционально весу.
– Вероятно, уперся в скальное основание. Мы проверим. – Нагорин извинился и отошел к группе инженеров.
– Что-нибудь заметил? – спросил Пинегин, понижая голос.
– Просто неспокойно на душе. Интуитивно чувствую, что сверхоборотень приготовил нам еще немало сюрпризов. И если из него начнет вылупляться… как его назвал серый призрак?
– Звездный Конструктор… Да-а, не дай бог, как говаривали в старину. Сверхразум, сверхинтеллект, сверхсозидатель…
– Что-то раньше ты стоял на другой позиции: мол, сверхоборотень – сверхподарок для науки. Надо-де его исследовать, изучать. Говорил?
– Ну, говорил. Это когда было… Язва ты, Диего. Тебе не в погранслужбе работать, а в СЭКОНе . Нет чтобы успокоить…
– Да уж какое там спокойствие. А если наоборот – из оборотня получится сверхразрушитель? Правда, если верить прогнозам серого призрака, спора не прорастет.
– Ученые тоже сделали вывод, что спора мертва. В том плане, что уже не способна прорасти. За миллиарды лет скитаний в космосе механизм воспроизведения наверняка стал нежизнеспособным. Да и для рождения Конструктора нужны специфические условия – это уже не гипотезы, а научно обоснованные выводы.
– Ничего не имею против, – усмехнулся Диего. – Один из ученых деятелей, молодой парень, с которым я недавно имел честь вести спор, ответил мне английской пословицей, когда я сослался на серого призрака: «Черт знакомый лучше черта незнакомого». В том смысле, что оборотень уже знаком, а серого призрака знают единицы, а как к нему относиться – не знает никто. Значит, относиться следует критически.
– Максимализм и скептицизм молодости общеизвестны, – задумчиво сказал Пинегин. – Меня в этом деле успокаивает лишь то, что мы в данный момент, как говорил Сеятель, сильнее оборотня. Конечно, ученым очень хочется, чтобы он вдруг начал расти, но… Ладно, Диего, эмоции – ничто против научно установленного факта. Надо делать свое дело, от этого нас никто не освобождал. Планомерное наступление на тайны – не это ли вывело человека в космос? Отними у человека возможность рисковать – и, я уверен, он затоскует и вымрет от скуки.
– Тяга к знаниям равнозначна тяге к риску? – Диего невольно посмотрел на оживленную группу ученых, обступивших Нагорина.
– Именно, – сказал Пинегин и перевел разговор на другую тему: – К концу дня с Земли прибудет последний груз – новейшая аппаратура для медиков и биологов. Тебе нужно взять троих и сопровождать груз от Марсопорта до полигона. Ураган не ослабевает, и на автоматы полностью полагаться нельзя.
– Это я знаю, – вздохнул Диего.
Танк медленно подкатил к исполинскому, нависающему над песком боку сверхоборотня и остановился. Казалось, машина въехала под козырек каменной глыбы в теле горы: сразу стемнело, горизонт отодвинулся и засверкал желтым блеском.
– Интуиция тебя не подвела, – повернулся к Диего Нагорин. – Масса оборотня растет. Медленно, конечно, но растет.
– Это значит, что растет его энергопотенциал, – сказал Сергиенко. – Опасная тенденция. Что еще заметили автоматы?
– Сверхоборотень начал излучать в длинноволновом диапазоне, – сообщил один из физиков; в кабинете их было двое, кроме Нагорина и Сергиенко. – И что интересно – день ото дня частота излучения растет.
– Все это, очевидно, разные стороны одного процесса. – Нагорин встал и нагнулся над пультом. – Возрастание массы, запаса энергии, излучения… Только какого?
– Следовало бы с этого дня все походы к оборотню запретить, – вступил в разговор Пинегин. – Пора полностью переходить на дистанционные исследования. Мне кажется, прогнозы ученых и ваши, кстати, прогнозы насчет нежизнеспособности споры ошибочны. Когда на совете вы докладывали об этом, ваш вывод был обоснован, оборотень действительно был больше мертв, чем жив. Но теперь-то иное дело, не пора ли пересмотреть теории?
Пинегин махнул рукой водителю, и тот повел танк вокруг неправдоподобного яйца сверхоборотня.
– Может быть, стоит добиться постройки на полигоне стационарного ТФ-эмиттера? – добавил начальник отдела как бы про себя.
– Ну а это еще зачем? – угрюмо полюбопытствовал Нагорин.
Пинегин поднял спокойные глаза.
– Я думаю, что мгновенного изменения метрики пространства в скалярном ТФ-поле сверхоборотень не выдержит.
– И ты надеешься, что под угрозой уничтожения оборотень сразу пойдет на контакт? Каким же он мыслится, этот контакт?
– Нет. – Пинегин подал знак Диего, подождал, пока тот вылезет из кабины, и продолжал: – Просто вероятна ситуация, когда, кроме как уничтожить его, нам не останется выбора. У меня нет причин сомневаться в информации серого призрака… то есть Сеятеля. Если сверхоборотень действительно представляет собой спору или зародыш какого-то необычайного существа…
– Ага, так ты все же сомневаешься в этом!
Петр пожал плечами.
– Не ловите меня на слове. Я привык мыслить категориями спасателя-безопасника, по мне, лучше перестраховаться, чем недооценить противника. С некоторых пор я уверен, что мы недооцениваем сверхоборотня, его возможности и потенциал. А все эти явления, которые улавливают приборы: рост массы, энергии, плотности излучений и так далее – суть явления одного порядка – спора пробуждается от спячки.
В молчании танк объехал глыбу сверхоборотня, минуя скопления универсальных роботов, и направился ко входу в подземное убежище основного центра управления полигоном.
– Еще раз убеждаюсь, что безопасники проницательнее, чем можно подумать, – грустно пошутил Нагорин, заворочавшись в кресле. – Мы пришли к такому же мнению – спора Конструктора оживает. Просто у нас еще мало четких доказательств, поэтому и не доводим имеющуюся информацию до всеобщего сведения. Но, Петр, ведь это должно быть грандиозное явление! Сколько нового может почерпнуть земная наука в результате рождения суперинтеллекта на наших глазах! И, кстати, под нашим контролем.
– Не заблуждайтесь, – пробурчал Пинегин. – Еще неизвестно, кто находится под контролем – мы или сверхоборотень. Вас интересует только, что мы можем найти, и совсем не заботит, что можем потерять. А вы представляете себе – какая нужна мощь, чтобы экспериментировать в масштабе Галактики?! Да ведь Конструктор, родившись, раздавит не только Марс, но и всю Солнечную систему и даже не заметит этого! Что для него планеты? Он же Звездный Конструктор!
– Ну, это ты хватил, Петр, дружище, – укоризненно проговорил Сергиенко. – Я бы не стал оперировать такими масштабами, выбивая у Земплана средства на строительство ТФ-эмиттера.
Все засмеялись, только Пинегин молчал, прищуренными глазами вглядываясь в исполинское черное яйцо сверхоборотня, заслонявшее половину небосклона.

Часть третья
ДУРМАН НЕИЗВЕСТНОСТИ. ЛЮДИ

ПЕЙЗАЖ

Грехов сел в предложенное кресло и бегло огляделся. Зал центра управления полигоном, заполненный тонким пением приборов и шелестом переговоров, ничем не отличался от прочих залов управления любого исследовательского или производственного комплекса. Только пейзаж, отраженный громадным виомом, был необычен: мерцающее в свете Фобоса поле и жуткая, черная – чернее неба – гора сверхоборотня.
– Удивлен? – спросил Грехов, перехватывая взгляд Диего Вирта. Лицо пограничника было непроницаемо, но Габриэль безошибочно читал во взгляде друга интерес и надежду. Надежду на его возвращение в отряд спасателей. Что ж, не надо будет ни оправдываться, ни произносить высоких слов: призвание, долг, любовь, – которые живут в душе у каждого, но повергают в смущение, стоит их только произнести. Труднее всего бывает понять поступки близкого человека, но Полина поняла, поймет и Диего. Хотя он-то, наверное, не только понимал – знал, что Габриэль Грехов вернется.
– Нет, – помедлив, сказал Диего. – Хотя не ждал так скоро.
Грехов улыбнулся.
– Полгода – это скоро? А ведь сначала я действительно отдыхал, чувствовал себя заново родившимся. Исходил все брянские леса, удил рыбу, охотился… с фоторужьем. Как-нибудь покажу тебе великолепные снимки… Но потом был твой визит, и Тартар, и серый призрак… Встряска была такой, что Полина созвала консилиум невропатологов. Неприятная, скажу я тебе, штука – гипнолечение, не верь рекламе. Однако я вытерпел все.
– Понятно. – Диего остался бесстрастным и спокойным, таким, каким его знали всегда. Но в душе… Нет, он не задумывался над своими чувствами, характер уверенного в себе человека не приучил его к этому, но в душе он сознавал, как дорог ему Габриэль. Заместитель начальника отдела безопасности был частицей сознания, частицей собственного «я», и, не будь этой частицы, Диего знал – жизнь его была бы неполноценной. Точно так же, как стала она неполноценной после гибели Сташевского. Правда, тут они были равны: Сташевского в равной мере недоставало обоим. Да, встречи их редки, но так ли уж они важны? Память – вот главное, память и тонкий мостик биосвязи, позволявший чувствовать друг друга на громадных расстояниях, то, что когда-то люди назвали экстрасенсорной координацией или телепатией.
– Понятно, – повторил Диего. – А у нас тут закручивается пружина странных событий. С одной стороны, до сути многих загадочных явлений в сверхоборотне мы докопались, например: научились проникать внутрь его, вводить телезонды, нашли центры его памяти, определили механизм информационного накопления. Кстати, ты знаешь, из какого материала сделана оболочка оборотня? Гравихимики уже полгода воют от восторга. Это одна громадная молекула воды!
– Не воды, – поправил Диего Грехов мягко, – а гомополимера воды, а это совсем другое вещество, хотя и обладает некоторыми свойствами аш-два-о в определенных условиях.
– Все равно не могу представить, что оборотень на девяносто процентов состоит из воды! Ну а с другой стороны – глобальные процессы, идущие внутри его в необъятных его недрах, остаются нам неведомы. Тот же загадочный серый человек, кто он? Проглоченный оборотнем сапиенс или же симбиот споры, выполняющий какие-то определенные функции? Впрочем, если хочешь знать обо всем подробнее, я дам тебе копию отчета в ВКС, каждый месяц мы посылаем туда отчеты о ходе исследований. Будут вопросы – поговорим. Через полчаса у меня дежурство, не хочешь пойти со мной?
– Мог бы и не спрашивать, – сказал Грехов. – Патрулирование?
– Не совсем, но смысл тот же, увидишь.
– Я гляжу, работа у вас не прекращается и ночью. – Грехов кивнул на пульты, возле которых царило оживление.
– Нет, отбой в десять, вот и торопятся. Ночью все спят, кроме сверхоборотня. Ну что, пошли?
Сверхоборотень медленно вырастал в размерах – исполинский черный монолит, чудом сохраняющий свою форму эллипсоида вращения под давлением сотен миллионов тонн массы. Лишь вблизи становилось видно, что оболочка его изрыта ямками, бороздами, складками и буграми, словно сморщенная шкура древнего ящера. Да он и был ящером, древним, невообразимо древним реликтом эпох звездообразования!
– Впечатляет! – пробормотал Грехов, когда танк оказался накрытым ощутимо тяжелой тенью. – Или я отвык от него за полгода?
– Ну нет, – сказал Диего, поворачивая «Мастифф». – Привыкнуть к нему невозможно. И дело даже не в масштабах, подумаешь – гора высотой в километр, мы сами строим сооружения в десятки раз больше! Нет, проблема глубже, мы подсознательно догадываемся о мощи самого Конструктора; мы знаем, что она должна быть колоссальной, но какой? Какой?! Не потому ли стынет в жилах кровь, когда остаешься с ним один на один? И не потому ли нас тянет к нему, тянет не профессионально, как исследователей, вернее, не только профессионально, но и эмоционально – хочется потягаться с ним, сравниться, доказать, что и мы не пигмеи, не разумная протоплазма, мы – гиганты по духу!
– Может быть, – тихо проговорил Грехов. – Гиганты по духу и тем равны… Может быть, ты и прав, хотя я, честно говоря, просто не задумывался над этим. Но твоя концепция и уязвима: кто может знать, какие задачи волновали Конструкторов в те времена и какие цели появятся у нашего, когда он родится? Возвышенное и земное – удел человека, и оторваться от Земли, от антропоцентристского взгляда на вещи, от опыта человеческой культуры ты не сможешь, как бы ни хотел. И мысль, которая движет тобой, – это мысль идти вперед во имя всего человечества и во имя каждого человека в отдельности. А у него? Во имя чего жили Конструкторы? Во имя чего будет жить один из них, родившись в эпоху, в которой он будет одинок?
«Мастифф» медленно пересек границу тени и остановился у странной машины, напоминающей тяжелый старинный танк, только вместо пушки у него выдавалась вперед ферма с конструкцией, издали очень похожей на хищную морду. Машина достигала двадцати метров в высоту и метров пятидесяти в длину и все же выглядела ничтожной рядом с километровым «орехом» сверхоборотня. От нее веяло угрозой и мощью.
Диего долго молчал, сосредоточенно работая с пультом. Грехов не мешал ему, со смешанным чувством сожаления и восхищения рассматривая «танк». Он уже догадался, что это такое, – ТФ-эмиттер, превращенный жесткими обстоятельствами и умом человека в оружие, равного которому не было в мире ничего. Даже аннигилятор не шел ни в какое сравнение с излучателем скалярного ТФ-поля, преобразующего любое вещество и физические поля в кварко-глюонные облака.
«Но справится ли ТФ-эмиттер с ним? – Грехов оглянулся на угрюмую выпуклую стену сверхоборотня. – С тем, кому когда-то подчинялись звезды? Ведь Конструктор был почти всемогущим. Смешная мысль… страшная мысль?»
Диего сидел, откинувшись в кресле, долго смотрел на медленно отступающую к горизонту тень сверхоборотня, потом повернул голову к Грехову:
– Я боюсь его, Ри. Иной раз так хочется включить ТФ-эмиттер и – пафф! – Диего резко взмахнул рукой. – Может, ты и прав, у меня начинают сдавать нервы. Да и кто сможет остаться спокойным в ответ на это грозное молчание?! Холодное тяжелое молчание готового к прыжку чудовища! Да, я боюсь оборотня, не за себя лично и даже не за сто моих товарищей, терпеливо, шаг за шагом изучающих его. Понимаешь, я боюсь, что Земля слишком близко от Марса, Ри…
Внезапно часть черного бока сверхоборотня прямо перед танком посветлела, на глазах превратилась в полупрозрачную глыбу стекла, в глубине которого поплыли хороводы искр. Одновременно с появлением искр Грехов ощутил давление на виски, возбуждающее покалывание в затылке, странное ощущение присутствия невидимого, немо кричащего собеседника… Это чувство было знакомо ему по Тартару – отзвук излучения, действующего на нервную систему человека. Вероятно, и сверхоборотень излучал нечто такое, что влияло на мозг, вызывая странные и непривычные ощущения.
Габриэль заметил, что Диего не столько разглядывает феномен, сколько следит за его реакцией, за лицом, спросил:
– Что, не в первый раз? Почему не записываешь?
– Количество записей перевалило за сотню. Пробовали и расшифровывать, но однозначных результатов нет. Нагорин в ВЦ Академии пришел, например, к выводу, что этот звездный узор не что иное, как психологический тест.
Грехов хмыкнул, оценивающе разглядывая хрустальное окно. Искры в его глубине собрались в шары, шары, в свою очередь, стали сближаться, вся эта система превратилась в красивый ажурный пояс, медленно вращающийся вокруг черного, как дыра в преисподнюю, пятна. Изменилось и внушаемое людям чувство. Теперь Грехову казалось, что за полупрозрачной стеной стоит человек и смотрит на них, упершись руками в «стекло» с той стороны и приблизив к нему заплаканное лицо…
Грехов мотнул головой, освобождаясь от навязчивого видения. Почти сразу же «окно» разгорелось алым сиянием и погасло.
– Все, – вздохнул Диего. – Представление окончено. Поехали по периметру, посмотрим хозяйство. Я, собственно, не только из-за этого повез тебя сюда, хотя и явление «окон» само по себе интересно, просто хочется знать, как ты ценишь нашу подготовку.
Они объехали полигон кругом, не встретив ни одного человека. Люди были надежно укрыты под толщей базальта от всех неожиданностей, но Грехов вдруг засомневался в этой надежности. Он знал Диего так давно, что не верить ему не мог, к тому же не только одному Грехову было известно об интуиции Диего: еще в студенческие времена будущий пограничник удивлял преподавателей прогностики точностью прогнозов, а став работником погранслужбы, не раз доказывал, что он интуитив высшего класса. И сейчас, слушая его, видя, как взволнован «каменный» Диего, Грехов понял, что тот подсознательно уловил опасность, исходящую от сверхоборотня, и реакция его была реакцией спасателя.
– Экстрасенсорная система, – пробормотал он, когда Диего закончил. – У тебя очень хорошо развита экстрасенсорная система, Диего, именно поэтому ты так часто выходил целым и невредимым из самых опасных ситуаций. Но людям еще далеко до психосвязи, твои слова мало убедят ученых. Ну, а меня убеждать не надо, я ведь чувствую то же самое.
Диего виновато опустил голову.
– Извини, сорвался. Приму тонизирующий душ – и все пройдет. Но мне тебя не хватало, Ри. Некому было поплакаться в жилетку. – Он улыбнулся.
– Я это понял, – невозмутимо ответил Грехов.

Зонд походил на сверкающую каплю воды, сползающую по крутому горбу сверхоборотня. Внутренние его передатчики еще не работали, и поэтому второй виом справа от пульта, который должен был принимать передачу с зонда, создавал впечатление серой облачной стены. Изображение в первом виоме передавалось с телезонда, подвешенного над сверхоборотнем на высоте полукилометра.
«Капля» наконец перестала сползать, остановилась.
– Есть «окно»! – отозвался один из операторов, следивших у пульта за зондом.
– Укол! – скомандовал Сергиенко.
Зонд на мгновение вспыхнул ярким голубым светом, в оболочке оборотня, в так называемом «бродячем слепом пятне», появилось отверстие, и зонд провалился в его недра, исчез. Вспыхнул правый виом – автомат включил видеопередатчик.
Серый складчатый тоннель, кажущийся бесконечным. Детали затушеваны, видны словно сквозь туман.
– Инфракрасный диапазон, – пояснил Диего Грехову; оба стояли за рабочей зоной центра управления, возле зрительного амфитеатра. – Мы стараемся как можно меньше привносить «загрязнений» внутрь оборотня. Прожекторы у зонда, конечно, есть, но мы их не включаем. Иногда в некоторых помещениях есть свет, чаще – нет, тогда переключаются диапазоны видения.
Тоннель в виоме посветлел, сузился. Зонд замедлил движение.
– Тупик, – сказал кто-то из руководителей эксперимента. – Быстрее назад!
Зонд дернулся, в следующее мгновение тоннель погас. Виом снова превратился в туманное облачко.
– Так всегда, – вздохнул Диего. – Стоит зонду попасть в тупик – и конец! Сверхоборотень его уничтожает.
Исследователи в это время посылали второй автомат. Снова блестящая капля поползла по черной спине исполина. Через минуту приборы отметили резкое убывание магнитного поля – зонд набрел на «слепое пятно». Световой укол – и автомат-разведчик падает в серый тоннель, ничем не отличающийся от первого. Но скоро выясняется, что на этот раз его информационный путь богаче.
Сначала виом отразил обширную пещеру, всю обросшую колышущимися занавесками вуалей. Из-за этих занавесей выплыл серый человек, как торпеда ринулся на земной аппарат, раздался глухой удар. Зонд содрогнулся, изображение покрылось цветными пятнами.
Диего присвистнул.
– Таран! Ну и ну!..
Зонд поплыл дальше. Одна из видеокамер отыскала безвольное тело серого человека и передала увеличенное изображение. Серый урод не двигался, до жути человеческим жестом раскинув длинные руки.
– Может, это его жилище? – сказал Грехов.
– Может быть. Гадание не поможет.
Короткий, теперь уже заполненный синим светом коридор вывел зонд в бесформенный синий зал. Стены зала поросли сотнями плоских перепонок, пересекающихся самым причудливым образом. Все это напомнило Грехову плантации, и он поделился мыслью с Диего.
– Грибы? – развеселился тот. – То, что ты видишь, – кладовая памяти оборотня. Каждый раз, когда зонд проникает в такую «грибницу», оборотень выдает нам каскад картин. О, видишь, зашевелились?
Внизу у пультов среди ученых началось оживление.
Зонд осторожно двинулся вперед, приблизился к стене, густо усеянной перепонками, – теперь Грехов увидел, что среда, в которой двигался аппарат, является какой-то прозрачной жидкостью. Из тела зонда выдвинулась лапа манипулятора, коснулась одной из перепонок, и в следующий миг произошла быстрая смена изображений в виомах: правый погас, сигнализируя, что зонд прекратил существование, а левый, на котором только что был виден купол сверхоборотня, взорвался фейерверком красок.
Верчение ярких радуг скоро замедлилось, буйство цветных вспышек прекратилось, и людям предстала удивительная картина!
Кошмарные существа над жутким ландшафтом – вот что увидел Грехов, жадно разглядывая пейзаж. На переднем плане созданной сверхоборотнем панорамы возносились в небо пушистые полупрозрачные стрелы, поддерживаемые гнутыми серебристыми перепонками. Тонкие золотые «канаты» во всех направлениях пересекали пространство между перепонками, пронизывали «стрелы», вплетались в узлы, веера и у самой «земли» создавали впечатление непроходимой чащи. За «стрелами» шел пологий склон холма, на котором вспыхивали разноцветными языками пламени облачка какой-то меняющей густоту субстанции. На самом холме громоздились угрюмые черные кубы, пирамиды, конусы, и оттуда время от времени проглядывали жуткие, выразительные морды с блюдцеобразными светящимися глазами. А над всем этим неземным кошмаром торчали на длинных суставчатых лапах брюхастые паучьи тела! Многометровые черные мешки на длиннейших ногах, похожие на пауков, – других земных аналогий Грехов не нашел. Лишь спустя несколько минут он начал различать детали: странного вида кусты синего цвета, плавающие шапки белого как кипень пуха, мертвый лес или ржавые поваленные фермы. Главным во всей картине были, безусловно, «пауки» и высверкивающие из геометрического мрака блюдцеобразные глаза. Серебристые «стрелы» и «канаты» явно относились к растительному миру. И все, на что ни обращал взгляд Грехов, четко укладывалось в рамки какой-то неслыханной гармонии, опирающейся на логику и мироощущения, чуждые тому, с чем приходилось сталкиваться людям прежде.
Снова Грехов и Диего почувствовали знакомый тяжелый взгляд, возбуждающий ощущение чьего-то незримого, но грозного присутствия. Картина чужого мира была вызывающе яркой и зловещей, все в ней было чуждо человеческому восприятию: формы, пропорции, движение; все, казалось, имело скрытый ужасный смысл. И когда люди пресытились феерическим зрелищем – сверхоборотень крутанул свой обычный калейдоскоп. Пронеслись один за другим в немыслимом темпе пейзажи иных миров, звездных систем, галактик, непонятные сооружения, невиданные существа, и снова черный эллипсоид одиноко высился в центре полигона. Угрюмый и неподвижный, словно не он только что претерпел удивительную множественную трансформацию, последовательно превращаясь в то, чему был свидетелем миллионы лет назад.
– Полнейший уход от всего человеческого! – пробормотал Диего, покосившись на Грехова. – Смело могу сказать, что такой картины мы еще не наблюдали. Что-то невероятное… Интересно, как оценят ее ученые мужи?
– Уж не обиталище ли Конструктора показал нам сверхоборотень? А «пауки» – не его ли предки?
– Ты думаешь, оборотень показал палеопейзаж своей родины? Любопытно. Поделись своей догадкой с Сергиенко. Кстати, ты заметил? Изменился цвет оболочки оборотня. Теперь он темно-серый, а не черный, и оброс снизу каким-то белым пухом.
– Ну и что? Это еще раз доказывает, что внутри оборотня идет скрытая от нас перестройка организма. Спора Конструктора пробуждается от спячки. Интересно, когда она созреет?
– По расчетам, с теперешними темпами изменений Конструктор вылупится лет через двадцать. А по моим… – Диего кинул последний взгляд на виом и направился к выходу из зала, – по моим расчетам, гораздо раньше. И будем ли мы готовы к этому – не знаю.

НАД СПЯЩИМ ВУЛКАНОМ

Тихое ночное небо Марса казалось бездонной пропастью, в которой навеки умер солнечный свет, раздробившись на мириады осколков-звезд. Грехов стоял на вершине крутого вулканического конуса, запрокинув голову, и мог бы простоять так еще долго, впитывая всем телом непреходящую красоту звездного города, если бы не раздавшийся в наушниках голос Диего:
– Ау, Габриэль, где ты?
– Здесь, – с опозданием ответил Грехов, с трудом отрываясь от влекущей бездны. «Становлюсь сентиментальным, – с досадой подумал он. – Не хватало, чтобы Диего поймал меня за столь бессмысленным, с его точки зрения, занятием».
– Я над кратером, – добавил он. – Надень инфраоптику и увидишь.
Надвинув очки, Грехов окунулся в призрачный мир алых, багровых, вишневых красок, сотен оттенков коричневого цвета. Теперь было заметно, что дно неглубокого кратера разогрето больше, чем остальной конус вулкана, об этом говорило пурпурное озерцо света в его центре.
Через несколько минут рядом возникла багрово светящаяся фигура пограничника.
– Еле нашел… Мне сказали, что ты совершаешь вечерний моцион, и я удивился. Раньше за тобой любви к одиноким прогулкам не замечалось.
– Все течет, все изменяется, – меланхолически сказал Грехов.
– Да, конечно, мысль интересная, свежая. Кстати, ты так и не удосужился сообщить, в качестве кого явился на полигон. Как рядовой спец или…
– Как рядовой, – спокойно ответил Грехов. – Руководить отделом я уже не гожусь, укатали сивку крутые горки. Ты же знаешь, какие у нас требования…
– Безопасники… конечно! – с невольной обидой заметил Диего.
– Безопасники, – тихо сказал Грехов. – Есть такое обширное понятие – безопасность цивилизации. Не государства, заметь, даже не союза республик и народов – всей цивилизации! Жестокая работа, работа, требующая полной самоотдачи, самообладания, призвания и всего остального, без чего человек не был бы человеком. Уж ты поверь. Многие не выдерживают… не выдержал и я…
– Ты – иное дело, не каждому перепадает на долю столько испытаний.
– И все же… Решив пойти к Тартару, я думал, что компенсирую свою прогрессирующую нерешительность… Не удалось. Понимаешь, я вдруг понял, насколько далеко право рисковать собой от права рисковать другими. И у меня родился страх, страх рисковать чужими жизнями, а это в нашей работе зачастую необходимо. И этот страх убил во мне руководителя.
Диего некоторое время молчал. Плыло мимо не нарушаемое ни одним звуком безмолвие марсианской ночи, плыли в вышине вереницы созвездий, мчался, качаясь, по двухлетней орбите вокруг Солнца каменный шар Марса.
– Я подал рапорт о переводе в отдел безопасности. Или специалистов моего класса у вас хватает?
Грехов шевельнулся, зашуршали, скатываясь в кратер, камни.
– Ты тоже работаешь на переднем крае, иначе наши дороги не пересекались бы. Что касается перехода… Торанц рапорт подпишет. Ну а я отговаривать не стану. Другое дело – поймет ли тебя Анна?
Диего благодарно пожал плечо Габриэля, и снова они постояли молча, касаясь друг друга локтями.
– Я тебе зачем-то был нужен? – спросил Грехов.
Диего нагнулся, поднял камешек.
– Мне оборотень уже снится. Понимаешь, ученые сошлись во мнениях, что тот пейзаж, что мы с тобой видели позавчера, – это пейзаж родины Конструктора, а черные «пауки» – его далекие предки. Твоя догадка оказалась верной. Представляешь эволюцию?
– Нет. У тебя в связи с этим есть причины искать меня ночью?
– А с кем еще могу я поделиться тревогой, не рискуя быть непонятым? С одной стороны, мы убедились, что спора Конструктора созревает медленно, и энергетически мы сильнее ее, если только она не умеет черпать энергию из неведомых нам источников. А с другой – уж если серый призрак, стоящий на лестнице эволюции гораздо ближе к нам, чем к сверхоборотням, то есть Конструкторам, не идет с нами на обоюдовыгодный контакт, то почему все уверены, что пойдет Конструктор? Откуда такая уверенность?
– А ее и нет, – буркнул Грехов. – Всех загипнотизировало обладание такой чудовищной игрушкой, как оборотень. Но должны же мы, люди, шагать вперед? Сами! И кто, как не исследователи, делает этот шаг первым? Изучение оборотня, которое уже многое принесло нашей науке, – тот же шаг. Рискованный, согласен. Но тут-то и выходим на сцену мы, пограничники и безопасники, и я должен спросить у тебя – все ли ты сделал для того, чтобы свести риск к минимуму? Если гибнут люди – это беда, но беда вдвойне, если они гибнут по нашей вине.
– Ты что, Ри? – опешил Диего. – Укор твой суров, но не обоснован. Ты же знаешь, как мы…
– Знаю, извини. Сердит я по другой причине. Ведь ты нашел меня не для того, чтобы делиться гипотезами об эволюции Конструкторов?
– Да, – признался Диего. – Я хотел сказать тебе, что вблизи оборотня со мной начинают происходить… мерещится всякая чертовщина! Иногда накатывает такая тоска – просто жуть берет! И мысль при этом – один! Один на весь космос!
– Я так и думал, – кивнул Грехов. – Нечто подобное испытывал и я. Снова наш тяжкий крест – экстрасенсорная система. Излучение оборотня воспринимается нами в гораздо большей степени, чем остальными. Не мерещилось ли тебе нечто вроде гигантской растущей трещины? Или взметнувшейся на километры ввысь каменной волны? Или жерла вулкана, извергающего тучу раскаленного пепла?
Диего шумно выдохнул.
– Я даже слышу при этом гул и грохот…
– Не только ты. Забара, Нагорин, Танич… я опросил всех спасателей, многие испытывают то же самое. Торанц называет это явление сверхчутьем, а Нагорин погружением дискурсивного мышления в подсознание. Когда-нибудь медики назовут это шестым чувством, например, диегозрением. Или виртосязанием.
Диего повертел в руке камешек и забросил его в кратер.
– А цунами… вулкан… что означают наши видения?
Грехов прошелся по кромке кратерного вала, остановился.
– Это значит, что сверхоборотень или кто-то внутри его предупреждает нас о последствиях пробуждения споры Конструктора.
– Серый человек?
– Не знаю, может быть. Одно знаю точно: испытание нашей готовности встретить опасность во всеоружии – еще впереди.
Назад они летели на высоте двухсот метров. На востоке уже засветилась серебристая полоса рассвета, на западе росло зарево полигона, и между двумя этими светлыми дугами прятал свою угрюмую ночную усмешку искалеченный древними извержениями великий лик бога войны Марса.
Зал был тих и темен. Панорамный виом был выключен, пульты и аппараты связи и контроля не работали. У малого виома сидел дежурный наблюдатель, изредка переключая изображение видеокамер, которые цепочкой расположились вокруг сверхоборотня. Изображение при этом не менялось: черное яйцо почти не выделялось на фоне ночного неба и мрака пустыни.
Диего подошел к своему пульту, эхо шагов заметалось между стен. Пограничник успокаивающе кивнул обернувшемуся наблюдателю и включил видеосистемы центра. Ночь Марса придвинулась вплотную, словно зал из-под километрового слоя базальта вынырнул вдруг на поверхность полигона. Диего коснулся пластины сенсора, и ожерелье прожекторов высветило четкую фигуру сверхоборотня.
– Влечет? – спросил напарник, молодой светло-русый парень, одетый в модную черную куртку с короткими рукавами и такие же черные с искрой брюки.
– Только с точки зрения борьбы с опасностью, – ответил Диего, подумал и добавил: – Хотя неправда, конечно, влечет. Как-никак загадка века.
Он погасил прожекторы и со вздохом сел в кресло.
Уже два месяца, как управление ввело обязательные двойные дежурства по ночам: наблюдатель-ученый и наблюдатель-пограничник. По мнению Диего, эти дежурства ничего не давали, один из наблюдателей был лишним, а именно – ученый. Потому что в случае непредвиденного поворота событий право решения принадлежало отвечающему за безопасность.
Диего перевел задумчивый взгляд на пульт. Спокойная россыпь зеленых и белых огней на панели говорила, что дежурный монитор защиты включен и работает нормально. Ни одно движение сверхоборотня не могло пройти незамеченным, и в случае необходимости автоматы сами смогли бы экстренно подключить дополнительные системы защиты – реактивные экраны, гравиконденсаторы и индукторы поля. Но заменить человека полностью компьютеры не могли. Диего покосился на приставку управления ТФ-эмиттером, усмехнулся. «Успеть бы! – подумал он. – Вся жизнь спасателя в этом «успеть бы!». Успеешь – и одной бедой меньше, и кто-то останется жить… И долго потом вспоминается молчаливый укор в глазах совершенно незнакомых людей – если не успеешь, если не сможешь победить время и обстоятельства…»
– О чем задумался? – напомнил о себе дежурный, вставая. – Как ты думаешь, если мы сгоняем партию-другую в шахматы, это не будет нарушением режима?
– Не будет, – подумав, ответил Диего. – Я поиграю черными.
Несколько раз звонки с пультов заставляли Диего и его напарника по имени Зигмунд бросаться к аппаратуре, но в первый раз оборотень просто усилил радиосвечение, во второй – изменил положение тела, пошевелился и потом каждый час «вздыхал» – объем его то увеличивался, то спадал.
– Что-то новое, – задумчиво сказал Зигмунд. – Такое впечатление, будто ему что-то мешает.
Молодой ученый-экзобиолог некоторое время наблюдал за черным колоссом, потом сел за пульт многофункционального исследовательского комплекса и надел эмкан. Диего не мешал ему, зная столько же, сколько и Зигмунд. Недоброе предчувствие сжимало сердце, в такие минуты начинало казаться, что тьма готова хлынуть из всех виомов и затопить зал, пустыню, всю Вселенную! Диего напрягался, с трудом собирал волю в кулак и раз даже с ужасом подумал: уж не болен ли он?! Такого с ним не было никогда! За все двадцать два года работы он никогда не чувствовал такого страха, как теперь, особенно последние полгода на полигоне Марса… Так, может быть, все дело в том, что его нервная система пошла вразнос?.. Нервная… Нервы… Никогда не жаловался на нервы, и на тебе! А может, это первые признаки обыкновенной усталости и ничего более? Пришла пора искать другую работу…
– Вот так новость! – сказал Зигмунд, сбрасывая эмкан и торопливо приглаживая взъерошенные волосы. – Оборотень пророс!
– Что?! – спросил Диего, возвращаясь к действительности.
– Оборотень пророс! То есть, иными словами, пустил корень!

Несколько суток центр лихорадило. Известие о том, что сверхоборотень «пустил корень», всколыхнуло научные круги, и на полигон снова налетели десятки специалистов из многих институтов Земли. Размещать их было негде, да и пользы от нашествия не предвиделось, поэтому Пинегин и его безопасники здорово потрудились, прежде чем последние теоретики и жаждущие «громких» экспериментов практики покинули полигон. Снова в подземном хозяйстве Пинегина установилась рабочая тишина, пронизанная эмоционально давящим соседством споры Конструктора.
Ничего особенного со сверхоборотнем не происходило. Корень, если можно было его так назвать, был едва заметен в лучах интравизоров – маленькая трехметровая опухоль в дне километрового эллипсоида, но опухоль эта постепенно прогрессировала, росла и спустя месяц достигла шестидесяти метров, привлекая к себе пристальное внимание ученых. И спасателей.
И тут случилось происшествие, сломавшее привычный ритм работы центра. Во время одного из ночных дежурств погиб Шебранн. Случилось это на глазах Диего и Грехова, которых вызвал растерявшийся дежурный, напарник Шебранна, Мансуров.
Когда Грехов прибежал в зал, там уже находился Диего. Видеосистемы работали, показывая белое от прожекторного света поле и мрачный выпуклый бок сверхоборотня.
– Назад! – кричал Диего. – Вильям, назад! Слышишь?
Только теперь Грехов заметил зависший над горбом оборотня маленький оранжевый пинасс.
– Кто это? – быстро спросил он побледневшего парня. – Зачем его туда понесло?
– Это Шебранн, – заторопился тот. – Понимаете, сам собой ожил один из виомов… тот, который служит для связи с зондами… Вчера мы запустили в оборотня два аппарата, они попали в тупики, замолчали… а сейчас один из них стал передавать изображение…
Они играли в шахматы – универсальный способ времяпрепровождения на любом дежурстве, – как вдруг ни с того ни с сего заработал метровый виом оперативной связи с телезондами. Возникшее объемное изображение могло свести с ума кого угодно: комната, полная людей! Длинное прямоугольное помещение, залитое желтым мигающим светом, и люди! Внутри сверхоборотня – люди! Двое в знакомых комбинезонах спасателей.
– Смотри. – Один из них обернулся. – Телезонд. Откуда он здесь? Ребята, где мы? Кто-нибудь может объяснить?
– Люди! – хрипло произнес Шебранн. – Это же Эрнест Гиро… Батиевский… Черт побери! Эрнест, ты меня слышишь? Гиро?
– Не слышит, – неуверенно произнес Мансуров. – Рация зонда работает только на передачу.
– Координаты! Можешь дать мне координаты зонда? Возьми пеленг, быстро!
– Попробую. – Мансуров метнулся к панели управления зондами. – Сейчас подключу машину…
Через минуту он определил примерное направление передачи, и Шебранн выскочил из зала, крикнув на ходу:
– Разбуди смену и Диего Вирта!
– Вильям, что ты собираешься делать? – продолжал звать Диего. – Да объяснись ты наконец!
– Там люди, внутри, – донесся голос Шебранна. – Попытаюсь пробиться. Пустите за мной телезонд и пустой куттер, всех на одной своей лошади я не увезу. Следите по видео, я пошел.
На горбу сверхоборотня сверкнула синяя вспышка, и пинасс провалился в черноту.
Диего действовал быстро. Мгновение спустя зонд ушел к сверхоборотню, отыскал не успевшее зарасти «слепое пятно» и нырнул в недра исполина. За ним ушел и ведомый киберпилотом пустой куттер. Снова зажегся виом, погасший, по словам Мансурова, как только Шебранн выскочил из зала. Поплыли по нему серые стены тоннеля, вывели в освещенную красным светом пещеру с бахромой черной паутины – ничего похожего на прямоугольную комнату с людьми. Пинасс Шебранна, накренившись, стоял на дне пещеры, порванные полотнища паутины, медленно колыхаясь, создавали видимость снегопада.
– Готовь когг, Ри, – сказал Диего, не оборачиваясь. – Может быть, успеем…
Но они не успели. Последнее, что увидели люди, – разверзлась бездна, поглотила пинасс, и виом погас. Вбежавшие в зал поднятые по тревоге спасатели молча остановились у пульта, освещенные белым сиянием главного виома. Сверхоборотень невозмутимо выпирал из тьмы черно-серой громадой – порождение стихии и мрака, волей случая столкнувшееся с человеком. Трагедии хомо сапиенс его абсолютно не волновали.
Запущенные Диего зонды и автоматический спасательный модуль не вернулись.

– С идеей вызволения похищенных оборотнем людей придется расстаться, – сказал хмурый Сергиенко. Обычное жизнерадостное выражение лица покинуло его, сейчас он казался постаревшим и усталым, словно после длительной вахты на потерпевшем аварию корабле. – Решение Шебранна было бессмысленным, он никого не спас бы, потому что людей в оборотне нет, лишь информационные копии.
– Возможно, гибель Шебранна и была бесполезной, – сказал Пинегин, – но решение его бессмысленным назвать нельзя, он шел на помощь, не зная нынешних ваших выводов. Кстати, выводов запоздалых, так как, если бы он знал о них, трагедии бы не случилось.
– Не надо спорить – чья вина, – тихо сказал Нагорин. – Погиб человек, погиб в тот момент, когда мы сделали все, чтобы предотвратить чью бы то ни было гибель. Договориться с оборотнем «на предмет» возвращения им похищенных невозможно: спора сверхразума – не сам разум, сейчас она слепа и глуха. Впрочем, она и прежде была слепа и глуха по нашим меркам. Все ее действия, вроде «сбора информации», только кажутся осмысленными – опять же по нашим, человеческим меркам. Кто знает, следствием каких процессов внутри споры были эти действия? Что касается людей, которых видел Шебранн, по всем данным, это информационные копии когда-то существовавших реально личностей. До сегодняшнего дня я думал иначе, был уверен, что мы всегда сумеем укротить сверхоборотня, сможем с ним договориться на любой основе, хотя бы и с помощью силы – это, к сожалению, универсальный аргумент. Я думал, что сила слабого в умении замечать слабость у сильного, то есть, как ни слаб человек, он всегда сможет обнаружить слабые стороны даже у такого противника, как сверхоборотень. Да, мы нашли у него уязвимые места, но я вдруг понял – это все физика, материальный и энергетический перевес. Человек более слаб, чем он привык о себе думать, потому что ему не вырваться из круга антропоцентризма, потому что он мыслит как человек. Как человек, понимаете?
Теперь ответьте на такой вопрос: всегда ли гуманен разум? По лицам вижу, что быстро ответить не сумеете. Безусловно, говорили мы, разум гуманен, тем более высший разум. Но ведь эта наш, человеческий вывод, потому что гуманны мы сами, гуманна вся наша цивилизация, несмотря на эпохи варварства, войн и насилия. Суть, кровь и плоть нашей культуры – гуманизм, ибо в противном случае эволюции просто не под силу было бы поднять в человеке разум до нынешнего состояния. Но вернемся к сверхоборотню, который многому нас научил, но, к сожалению, не научил мыслить по-иному, иными, отличными от человеческих, категориями. Мы инстинктивно видим в этом сверхсуществе разум того же порядка, что и человеческий, и это психологически понятно, но ведь уже серые призраки отличаются от нас так же, как мы сами, скажем, от динозавров, а тут существо, возраст которого сравним с возрастом Вселенной! А если разум Конструктора гуманен по своим законам? И эти законы, в нашем понимании, – законы зла?!
В темном зале связи наступила тишина. Совещание было закрытым, присутствовали только руководители исследований и служб УАСС, работники СЭКОНа и правительства Земли, в том числе Банглин. Они, конечно, находились в настоящий момент не на Марсе: кто на Земле, кто на других планетах Системы, но иллюзия присутствия их в зале была полной, вплоть до осязания – новые приемы объемной видеосвязи позволяли сделать это без труда.
– Серьезное заявление, – сказал наконец Банглин, переглядываясь с членами ВКС. – Видимо, придется пересмотреть решение совета о сверхоборотне, его эволюции как споры Конструктора. СЭКОНу необходимо провести тщательный анализ информации и дать прогноз возможных осложнений по индексации спасателей. Возражений нет?
– Погранслужба и УАСС давно настаивали на пересмотре решения совета, – сказал Торанц. – К тому же у нас есть сведения, которых нет у научного центра.
– То есть? – прищурился Банглин.
– Некоторые оперативные работники – пограничники обладают нервной организацией типа «интуитив». Поступающая от них информация достаточно тревожна и может дать многое для анализа ситуации.
– Экстрасенсы? – спросил Банглин. – Я забыл, что у нас есть люди с повышенной чувствительностью к излучениям и физическим полям. Хорошо, познакомьте с вашей информацией комиссию. Итак, срок – месяц. Через месяц плановое заседание совета, будем решать…
Зал опустел, все «немарсиане» выключили свои каналы связи, остались только те, на которых лежала прямая ответственность за правильность выбора дальнейшей стратегии и тактики работы, за комплекс проблем под названием «сверхоборотень».
– Он ничего не сказал о гибели Шебранна, – пробормотал Пинегин.
– Потому что на нас нет формальной вины, – глухо сказал Торанц. – Но отвечать нам придется, если не перед советом, то перед собой. Шебранн не был идеальным работником и, вероятно, для многих был даже просто несимпатичен, но он всегда был готов пожертвовать собой ради других и доказал это, не зная, что бессилен помочь тем… в темнице оборотня. А если бы и знал – наверное, решил бы так же. Долг, понимаете? И я не знаю, плохо это или хорошо.
– Я тоже решил бы так же, – сказал молчавший до сих пор Грехов.
– Ладно, ладно, – махнул рукой Сергиенко. – Все вы всегда на все готовы, рыцари риска и мгновенной реакции… Но надо же иногда и думать! Думать, что делаешь! Всегда ли вы знаете точно, правильно действуете или нет? Иной раз труднее, рискованнее и вернее остаться, а не кидаться сломя голову в пропасть, зная, что ничем никому не поможешь.
– Всякое бывало, – нехотя ответил Пинегин. – Может быть, и Шебранн был не прав, даже наверняка был не прав, – что это доказывает? Ночные дежурства безопасников я отменить не могу.
– А, да не о том я! – Сергиенко поморщился и замолчал.
– Не можете ли вы подробнее рассказать об ощущениях интуитивов? – тихо спросил Нагорин. – Их информация может действительно оказаться важной.
– Вот он расскажет. – Торанц мотнул головой в сторону Грехова. – Как бывший замначальника отдела безопасности он знает всех спасателей на полигоне. Ну что, закончили? Второй час ночи…
– Закончили, – вздохнул Сергиенко. – Да разве сейчас уснешь…
– Подожди, Петр, – пробормотал Торанц, задерживая Пинегина, когда в зале остались только они одни. – Вы не пробовали еще раз… пройтись тем путем, что и Шебранн?
– Мы потеряли пять зондов…
– Я не о зондах.
– Без официального разрешения СЭКОНа?
Торанц покривил губы, но глаз не отвел.
– Пробовали, конечно… на когге. Ничего. То ли «слепое пятно» переместилось, то ли оборотня раздражают наши уколы. Модуль тоже застрял в тупике, и вытащить его не представляется возможным.
– Понятно… Кто ходил на когге, Диего?
– А кто еще у нас может рискнуть побороться с оборотнем?
– Он?..
– В порядке, жив и здоров.
– Если бы в верхах об этой твоей инициативе…
Пинегин согнал с лица усмешку и совсем тихо спросил:
– Что бы это изменило?

СЕРЫЙ ЧЕЛОВЕК

Утром Диего проснулся от едва заметного толчка: качнулась кровать. Он полежал с закрытыми глазами, ожидая, повторится ли толчок. Решив, что все это является результатом сновидений, повернулся на бок, но тревога не покидала его, вернее, не тревога, а отзвук какой-то не схваченной еще мысли, комариным жужжанием пробудившей сознание в реальности наступившего утра.
Он встал, выгоняя из тела остатки сна, и в это время мягко зазвенел интерком. Пограничник шагнул к универсальной стойке домашнего комбайна и включил связь. Угол комнаты «перестал существовать», вместо него появилась вторая такая же комната и стоящий босиком посредине Грехов.
– Проснулся? Мне показалось, что дом колыхнулся.
– Мне тоже. Но, случись что серьезное, нас подняли бы по тревоге. Подожди, узнаю у дежурного.
На этот раз в центральном зале дежурил Нагорин. Он не удивился вопросу Диего.
– Был толчок, силой около трех баллов. Мизер, конечно, спите спокойно.
– Но, насколько я осведомлен, марсотрясения в районе Эллады не случались ни разу – толстая континентальная кора. Не следует ли связать толчок с нашим любезным гостем?
– Вы правы, я только что получил данные от автоматической сети сейсмографов: эпицентр толчка в районе полигона с точностью до километра.
– Значит, оборотень. Как он сейчас выглядит?
– Как обычно, ничего внешне не изменилось.
– Может, шевельнулся корень? Все-таки длина его достигла четырех сотен метров. Проверьте.
Одевшись, Диего встретил Грехова в коридоре, и они направились в столовую, на ходу делясь впечатлениями от утреннего подъема. После завтрака пошли в центр, постепенно заполнявшийся работниками исследовательского комплекса. Вычислители и задатчики программ для киберов уже работали, наполняя зал тихим звоном и писком.
– Вот человек, который, по-моему, что-то знает, – пошутил Диего, подходя к Сергиенко, наблюдавшему за одним из виомом.
– Это вы о толчке? – спросил тот, оборачиваясь. – Скорость роста корня резко возросла, думаю, это и породило колебание почвы.
– Вот как? – нахмурился Грехов. – И как велика скорость роста на данный момент?
– Четыре метра в час. А была три сантиметра…
Некоторое время все молчали, разглядывая грузный бочонок геолого-разведывательного робота. Не верилось, что робот свободно проникает под землю на несколько сот метров и движется сквозь горные породы так же легко, как игла сквозь воду.
– Долго будет расти корень? – спросил Грехов.
– Не знаю, – с неохотой сказал Сергиенко. – Может быть, он решил достичь мантии – для эффективного пополнения энергозапаса, а может быть, скоро остановится.
– А вы представляете, что будет, если корень оборотня в самом деле проткнет кору Марса до мантии?
Сергиенко посмотрел на губы Грехова и не ответил.
– Я уже сообщил Пинегину, – сказал подошедший Нагорин, более угрюмый, чем всегда. – До заседания ВКС осталось шесть дней… – Он замялся.
– Договаривай, – скривился Сергиенко.
– Картина остается неясной, вот и все, собственно. Но вывод комиссия сделала однозначный: мы будем требовать удаления сверхоборотня с поверхности Марса в открытый космос.
– Тогда лучшее место для нового полигона – девятый сектор пояса астероидов, – сказал Грехов. – Самый безлюдный уголок Солнечной системы. А базой для полигона может послужить древняя станция солидного патруля. Правда, метеоритная опасность там повыше, чем в других секторах пояса.
– О размещении полигона решит совет, хотя при веском обосновании подойдет и пояс астероидов. Что же касается вашего вполне уместного волнения по поводу роста корня обротня… – Нагорин посмотрел на Сергиенко.
– Говори все, – махнул тот рукой. – Все равно ничего изменить нельзя. Все-таки человечество заметно усредняется… В прошлые века гениев, возвышавшихся над средним уровнем науки, умеющих верно оценивать основные направления развития общества, было больше. Здесь я не вижу никого, кто смог бы оценить реальные объемы того богатства, которое заключено в сверхоборотне, даже не в самом Конструкторе – только в его споре! Оценить тот толчок, который даст науке овладение тайнами величайшего экспериментатора и строителя во Вселенной!
– Один толчок мы сегодня уже ощутили, – с иронией заметил Диего.
– Не согласен с вами, – сказал Грехов. – Я не социолог, но по сравнению с прошлыми веками уровень знаний и задачи человечества существенно изменились, от дифференциации наук мы идем к их интеграции, и любой ученый-универсалист нашего времени способен на то, на что были способны великие умы прошлого. Сегодня не до полемики, но, вероятно, в данной ситуации следует прогнозировать не пользу сверхоборотня для науки, а тот вред, который может принести человечеству рост споры Конструктора. Это гораздо трудней… и ответственней. Давайте вернемся к корню. Сергиенко сжал побелевшие губы в линию, отвернулся. Напряжение разговора стало спадать. Диего понимал ученого, да и как его не понять, когда обстоятельства дают в руки человеку прекрасный материал для исследований, цена которому – рост могущества цивилизации?! Но, с другой стороны, можно так обжечься на этом невидимом огне любопытства! Сколько погибло при изучении того же сверхоборотня? Но сколько еще может погибнуть в результате катастрофы, связанной с рождением Конструктора? «Черт возьми, как ты бываешь слеп и недальновиден, человек!» – подумал Диего.
– Сегодня стало известно, – виноватым тоном сказал Нагорин, не глядя на спасателей, – что оборотень начал активно поглощать энергию всей поверхностью своего тела. В результате вокруг него температура понизилась на пятьдесят два градуса. Плюс к этому возросло энергопотребление силового пояса.
– Это значит, – Грехов переглянулся с Диего, – что полигон фактически остался без защиты? Так вас понимать?
– Ну, остаются реактивные экраны, гравиконденсаторы… хотя вполне возможно, что он может поглощать все виды материи – от полей до вещества. Растворяет же он в конце концов породы континента! Единственная мера, с которой ему не справиться, – удар скалярного ТФ-поля.
– Веселенькое дело, – пробормотал Диего. – Неужели мы опоздали?
В зале вдруг произошло какое-то замешательство. У одного из виомов столпились люди, работа прекратилась.
– Что там у них случилось?
Грехов первым подошел к мигом собравшейся толпе и замер от изумления. В боку сверхоборотня распахнулись «ворота», часть корпуса опустилась пандусом на песок, и по этому наклонному желобу шествовали серые люди, вереницей вытягиваясь у купола одного из наблюдательных пунктов! Было их много, около сорока, а они все шли и шли и наконец остановились толпой у купола и замерли, превратившись в «глиняные» уродливые статуи, ни одним движением не напоминая, что они живые существа.
– Сто тридцать три! – подсчитал кто-то у пульта.
Дыра в боку оборотня закрылась, и все замерло. Толпа серых монстров не шевелилась, словно в них выключили жизненные центры. Молчание плыло по полигону, омывая зал центра управления волной немого удивления и ожидания.
– Роботы они, что ли? – пробормотал кто-то. И снова тишина…
Грехов очнулся первым.
– Прилипалы, – пробормотал он. – Рыбы-прилипалы на шкуре акулы, очищающие ее от паразитов. Симбиоты. Так? Существо-чистильщик – вот что такое серый человек. И не только чистильщик, а в зависимости от требований хозяина и чистильщик, и охранник, и связной, и существо для контакта, и, возможно, приманка, и, вероятно, множество профессий, которых я не знаю… Оборотень попросту выгнал их, выдворил своих добровольных помощников, потому что больше не нуждается в их заботе.
– А это значит, надвигаются кардинальные события. Надо что-то решать, и решать быстро, времени у нас, кажется, нет совсем!
– Что же нам с ними делать? – пробормотал Сергиенко. Диего впервые увидел растерянность на его лице.
– О них позаботятся экзобиологи, – сказал он, выступая вперед. – Срочно запросите ВКС и СЭКОН. – Он повернулся к Грехову. – Кто возьмет на себя смелость сообщить об этом Банглину?
– Я, – пожал плечами Грехов. – Вот только не знаю, успеем ли мы. – Он подошел к пульту монитора, тронул алый сенсор и негромко, но так, что у каждого в зале побежал озноб по спине, сказал:
– Тревога по форме А на все базы патруля! Экстренный вызов руководства управления! Готовность центрам пояса энергостанций Марса и всей зоны к перебросу энергии на полигон Эллады! Повторяю…

ВХОД В АД

Из-за горизонта доносился глухой рокот, мелко-мелко тряслась почва, иногда вздрагивая более ощутимо. Над северным горизонтом вставало в фиолетовое небо удивительное цветное зарево: шатер, сотканный из радужных нитей, полос и шарфов света, над которым изредка вспыхивали, расплываясь, зонты чистого голубого пламени.
– Пора, – сказал Грехов, с трудом отрывая взгляд от феерии.
Диего Вирт молча кивнул. Постояв с минуту, он повернулся, быстро прошел к «Мастиффу», помахал рукой и скрылся в куполе башни. Громада танка дрогнула, звенящий гул двигателей тугой волной ударил в уши.
Головной «Мастифф» разогнался и скрылся в пелене взвихренного песка. За ним поползли остальные машины, веером расходясь по пустыне. Рев двигателей постепенно стих, вал гонимых танками пыли и песка уползал к световому шатру на горизонте и вскоре скрылся в ночном пространстве, высвечиваемый полосами прожекторного света. Остался лишь далекий, нестихающий рокот, там, где люди вступили в титаническую битву с выползающим из бутылки джинном – прорастающим из споры сверхоборотня Конструктором.
– Заградители не помогут, – помолчав, сказал Грехов.
– Знаю, – зло сказал Пинегин. – Но если ничего не предпринять…
– Боишься, что обвинят в бездействии?
Петр пошевелил губами, черными в сине-зеленом освещении грандиозного пожара, хотел ответить резкостью и сник.
– Не боюсь. Я боюсь другого – что мы окажемся бессильными.
– Сергиенко сейчас рассчитывает свою зону активного поглощения энергии. Сверхоборотню для роста нужна энергия, и все наши экраны ему ее поставляют. Вот если вокруг него создать вакуум-зону, которая со своей стороны будет отнимать у него самого… Возможно, это и в самом деле остановит его рост.
– Ты уверен? И Сергиенко в этом уверен? Вот то-то же…
– Если не поможет вакуум-зона – не поможет ничто.
– ТФ-эмиттер? – пробормотал Пинегин.
Грехов некоторое время разглядывал цветное зарево взбунтовавшегося исполина, до которого было около двадцати пяти километров, потом сказал:
– А кто нам позволит привести его в действие? Даже не так: кто из нас способен привести его в действие, зная, что этим он убивает величайшее из существ, живших когда-либо на свете?
Грехов не ждал ответа. Пинегин не ждал продолжения. Ночь плыла над марсианской Элладой, тряслась почва, далекий глухой рокот рождающегося Конструктора будил отголоски в пустыне; казалось, каменистый шар Марса, раскачиваясь и кренясь, летит в бездну, и ничто не может остановить этот его ужасный, гремящий полет…
– Две тысячи квадратных километров! – тихо произнес Пинегин. – За десять суток!.. И расширяется… Кто его остановит? Ведь если он не остановится сам, он сожрет весь Марс! Это же катастрофа, Габриэль! Катастрофа! Нет, ты не прав, я не буду ждать. Пусть я буду трижды убийцей неведомого мне Конструктора, чем стану убийцей тысяч, может быть, миллионов людей! Я включу ТФ-эмиттер! И даже если не миллионов, не тысяч, а единиц! – Пинегин уже почти кричал, и Грехов его не останавливал. Десятые сутки без отдыха, бесконечные попытки остановить экспансию сверхоборотня, рискованные эволюции заградительных отрядов вблизи его расширяющейся границы измотали руководителей управления вконец. Пинегин мог позволить себе сорваться… пока они были одни, вдвоем. Слишком велика была нервная нагрузка этих десяти дней, слишком велико бремя обязанностей, тысячекратно возросших после первых неудачных попыток преградить путь жуткому явлению. Ответственность… жесткое испытание человеческого бесстрашия, мужества и ума, умения правильно и быстро решать, ориентироваться в обстановке.
Проблему не выразить двумя словами: победа или гибель, она гораздо сложнее, потому что на этот раз перед человеком не просто слепая стихия, перед ним разумная стихия, понять которую он не успел и успеет ли – неизвестно.
– Ирония судьбы, – грустно сказал Грехов. – Бороться с врагом, разум которого настолько отличен от твоего, что тебя не видит и не понимает. Да и можно ли назвать оборотня врагом? Разве годятся человеческие мерки для подобного случая? В который раз убеждаюсь, насколько некорректно применение наших этических формул к поведению негуманоида…
Пинегин уже остыл, сгорбившись, смотрел на далекий переливающийся костер, имеющий неповторимый и ужасный смысл. Он ни о чем не думал, просто смотрел, зная, что скоро, может, уже через минуту, придется окунуться в океан спешки, новых распоряжений, тревоги и муки управления человеческой метелью и ожидания неумолимого прихода того часа, когда ты начинаешь расплачиваться сединой и сердцем за свое и чужое решение и за гибель друзей.
Из общего ровного гула вдруг выделился басовый удар, ощутимо дернулась земля: снова удар и снова толчок.
– Что там еще?
Грехов обернулся. В стоящем сзади в полусотне шагов триере открылась дверца, высунулся Нагорин и крикнул:
– Планетологи сообщают, что корень достиг второго обращающего слоя! Это около сорока километров!
– Пошли, – буркнул Пинегин.
В кабине Грехов потеснил пилота, сам сел за управление и поднял машину в воздух. В виоме связи молодой ученый из центра наблюдения продолжал комментировать событие:
– …электростатический прокол. Уже сейчас заметны изменения общего магнитного поля Марса, активизировались древние сейсмические и вулканические зоны в районах Хриса, Тарсиса, Элизиума, Аргира и других. В экваториальном поясе начались пылевые бури, сопровождаемые вихрями и смерчами…
Грехов выключил связь и увеличил скорость аппарата. Внизу промелькнули расходящиеся цепочкой огни танковой группы, выходящей на позицию для силового заграждения.
По мере приближения к световому куполу рев усиливался, к нему добавился тонкий вой и грохот взрывов, и наконец шум стал настолько непереносим, что пришлось надеть звуконепроницаемые шлемы. Триер стало болтать в воздухе. С высоты в три километра перед глазами предстала грандиозная панорама гигантской строительной площадки, которую представлял сейчас растущий Конструктор.
Идеальный черный круг диаметром в полсотни километров, окаймленный ослепительной огненной стеной – там, где края развивающейся споры вгрызались в породу плоскогорья. А в центре этого круга странный бесформенный нарост, ежесекундно меняющий форму и цвет, создающий тот самый красочный фейерверк, из-за которого эволюционирующий Конструктор был виден за десятки километров от этого места. Неописуемой, мрачной угрозой веяло от нароста, уже превысившего высоту Джомолунгмы – восемь тысяч восемьсот метров.
Грехов медленно поднял триер над световым куполом и остановил его точно над вершиной рожденной оборотнем горы. Без оптических усилителей с высоты в пятнадцать километров можно было заметить лишь пляску огненных протуберанцев над ней, но в кабине все зримо представляли себе, как кипит раскаленная добела масса, как непрерывно течет снизу вверх, образуя многосотметровые пузыри, вздутия и острые пики… и нигде не выплескивается за край незримо очерченного ею пространства. «Вулкан, – подумал Грехов. – Живой действующий вулкан в ретроспективе…»
«Ад! – подумал Пинегин. – Так, наверное, рождалась Земля… и Марс, и все планеты. Если Конструкторы могли переделывать Вселенную, то рост нашего остановить невозможно. Прав был серый призрак. Но если уже сейчас это явление вызывает трепет, то с чем сравнить его тогда, когда Конструктор вырастет величиной с планету?! И остановится ли потом его рост?»
– Ад! – проговорил Пинегин вслух с горьким восхищением.
Грехов пристально разглядывал огненную гору под ногами. Потом оглянулся, бросил сквозь зубы:
– Зарастите скафандры, я опущусь немного ниже, – и повел триер на снижение.
На высоте полутора километров над мечущим колоссальные языки огня наростом грохот достиг апогея, не спасали даже шлемы и звукозащита машины. Но не это заставило Грехова прекратить спуск. Ощущение постороннего присутствия усилилось настолько, что казалось, триер будет сейчас разорван чьей-то грозной и неумолимой силой, что уже занесен гигантский кулак, удар – и аппарат с людьми будет сброшен вниз и втоптан в гору!
Под триером с неистовым треском расцвел многосотметровый алый фонтан, машину подбросило вверх и потащило боком.
– Возвращайся! – прокричал Пинегин. – Нашел время заниматься гусарством.
Грехов не ответил, с упорством одержимого решив добиться своего – чтобы и Пинегин, и пилот прочувствовали то же, что и он в первой вылазке. Они миновали металлическую «черепаху», утыканную рогами антенн, – один из автоматических зондов-наблюдателей. Теперь уже к голосу Пинегина присоединился и голос Сергиенко, заметившего их триер через видеотрансляторы зонда. Стиснув зубы, Грехов продолжал опускать дергающийся, рыскающий из стороны в сторону, вверх и вниз аппарат. Страха он не чувствовал, верил, что все обойдется, и наконец поймал то, что искал.
Люди в кабине ощутили болезненный удар по сознанию, чувство одиночества охватило их с такой непередаваемой силой, что хотелось кричать и бежать куда глаза глядят, бежать изо всех сил, лишь бы выбросить из головы этот ужас, ужас одиночества!..
Опомнились они уже далеко от исполинского костра, зажженного волей неведомого существа. Грехов угрюмо вел триер в ночь, окаменев над панелью управления. «Теперь и вы знаете, – думал он, – как бывает велико отчаяние, как оно чудовищно, не по-человечески огромно, когда заслоняет весь мир. Еще не родившись, Конструктор знает, что одинок, и боюсь, эта его реакция на одиночество, пожалуй, единственное, что мы способны воспринять!»
– Я понял, – сказал Пинегин, заворочавшись на сиденье. – Ты хотел доказать, что сверхоборотень – живое существо, способное ощущать боль? Я знал это и без твоих экспериментов.
– Одно дело знать теоретически… – пробормотал Нагорин. – Простите…
Пинегин посмотрел на него с удивлением.
– Он летал со мной, – пояснил Грехов. – Он и Диего. Не обижайся, Петр, иначе как бы я смог убедить тебя, что выстрел из ТФ-эмиттера не альтернатива для нас.
Внизу под триером загорелась редкая россыпь огней Марсопорта. Чуть поодаль светился квадрат финишного поля спасательных модулей, эвакуирующих население города. Жизнь на Марсе замирала: УАСС не стало рисковать, и, как только принятые меры оказались недостаточными для остановки роста сверхоборотня, последовал приказ об эвакуации колонистов. К началу второй декады из двенадцати миллионов жителей возрожденной для обитания планеты на Марсе осталось не более сорока тысяч человек, в основном персонал энергостанций, центров связи и автоматических горнорудных комплексов.
Сажая триер на освещенную полосу, Грехов оглянулся. Но отсюда факел сверхоборотня не был виден, лишь в появившихся облаках мелькали иногда сполохи – отражения бушующего за сотни километров от города живого вулкана.
– Все тот же черный круг, – сказал Диего, отрываясь от окуляра перископа.
Спасательный модуль висел в стратосфере Марса на высоте шестидесяти километров. Под ним по вертикали почти все видимое пространство занимал двухтысячекилометровый диск Конструктора, продолжавший расти с прежней скоростью. Центральная гора на плоскости черного круга выросла до тридцати девяти километров, превысив величайший из вулканов Марса – вулкан Олимп! Даже с расстояния в миллионы километров из космоса на поверхности планеты было заметно зарево ядерного огня: диск Конструктора, разрастаясь, продолжал уничтожать породы горных массивов, а его «корень» достиг глубины двухсот километров. Марс трясла лихорадка планетотрясений и гигантских пылевых бурь. Пробудились древние вулканы Тарсиса и Большого Сырта, заливая старые ландшафты новой лавой. Оранжево-фиолетовая пелена пыли, дыма и пепла затянула лик Марса, разрушались многочисленные города и поселки, созданные людьми за полтора века выхода в космос.
– Высота шапки уже сорок, – продолжал Диего. – Он и не думает останавливаться. Помнишь, оборотень показывал нам облик Конструктора? Уже тогда его взгляд было трудно переносить, даже его изображение создавало психологическое давление. Представляю, как велико сейчас его влияние на психику вблизи шапки, если и на этой высоте я постоянно ощущаю на себе его взгляд…
– Вероятно, мы потеряем-таки Марс, – сказал Грехов. – Не пора ли снова идти на поклон к серому призраку?
– Сегодня очередная «пятиминутка» руководителей отделов, – сказал Нагорин, колдуя у своих приборов, загромоздивших рубку модуля. Непонятным образом он ухитрялся следить за показаниями приборов, записывать результаты и не терять нить разговора. – Вот и выскажетесь.
– Он пошутил, – сказал Диего, покачав головой.
Грехов покосился в его сторону, отстегнул карабины страхующих ремней и выбрался из кресла.
– Выскажусь, конечно. Только едва ли мой совет примут. Многие не только в ВКС, но и в УАСС все еще уверены, что мы способны укротить сверхоборотня, хотя его уже нет, нет споры, есть младенец Конструктор, растущий не по дням, а по часам.
Нагорин оторвался от созерцания экранов и мельком посмотрел на Грехова.
– Вы что же, считаете, что мощь сверх… э-э… Конструктора беспредельна?
– Я считаю, что Конструктор не даст нам ни одного шанса, как только поймет, что мы решили его уничтожить.
– Разве мы уже решили его уничтожить? – пробормотал Нагорин.
– Я готов молиться всем богам, – проворчал Диего Вирт, – чтобы этого не случилось! Но, боюсь, у нас не будет выбора.
Несколько минут по рубке струилась шелестящая тишина. Потом Нагорин с треском произвел несколько переключений на панелях приборов и сказал неприветливо:
– Не слишком ли экстравагантное слово появилось в лексиконе спасателей – боюсь? Что это – дань моде или психологическая обработка собеседника? Если уж спасатели, да еще те из них, которых я уважаю, твердят «боюсь», то не пора ли нам, простым смертным, сложить руки и спокойно ждать конца?
Диего с интересом взглянул в колючие глаза врача-универсалиста, подумал и проговорил:
– Если бы спасатель не пребывал в постоянном страхе, не только за жизнь спасаемого, но и за свою собственную, то спасательной службы не было бы. – Диего невольно улыбнулся, заметив тень озадаченности, промелькнувшую на лице Нагорина. – Я пошутил, хотя, как говорили издавна, в каждой шутке есть доля правды. Конечно, «боюсь» – нетипичное слово в устах спасателя, но тут уж ничего не поделаешь. Бояться, кстати, надо уметь. Так же важно, как и вовремя останавливаться, а не упорствовать при движении по неправильному пути.
– Что ты называешь неправильным путем?
– Всю возню со сверхоборотнем, особенно после предупреждения серого Сеятеля, то бишь призрака.
– Эта возня – шаг человека к новому знанию. Как может быть неправильным путь человечества в будущее?
– Может, если он связан с неоправданным риском. У меня сейчас не то настроение, чтобы спорить, мы и так погрязли в спорах, а истины что-то не видно. Я, например, считаю, что уже нет смысла создавать вокруг Конструктора вакуум-зону: дело не только в том, что она потребует колоссальных энергетических затрат, но и в том…
В это время вспыхнул виом связи с центром управления аварийными патрулями, находившимися на Деймосе.
– Каковы результаты? – спросил усталый Сергиенко.
– Ниже сорока двух километров зонды опустить не удастся, – сказал Нагорин, – перепады полей над Конструктором сбивают настройку электроники, зонды входят в вихревые слои и падают.
– Мы поставим дополнительную защиту…
– Автономные панцири? Они, пожалуй, выдержат, но где взять столько корпусов?
– Это уже забота Совета. Свяжусь с приземельскими заводами, заказ пустим вне всякой очереди. Скорость роста не упала?
– Центры слежения в Северске, Первомарске и Викингтауне отмечают некоторое замедление, – ответил Диего. – Незначительное, сантиметров на десять, но все же есть надежда.
Пинегин скептически поджал губы, но снова промолчал.
– Поднимайте модули за критическую границу, – приказал Сергиенко, вопросительно посмотрев на Пинегина. – Будем опускать вакуум-заградители.
Диего кивнул, и виом погас. Вошел Грехов.
– Поднимать так поднимать, – пробурчал Нагорин. – Приказ – идти вверх, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд спасателя и повернулся к Диего: – Ну что ж, сообщи нам и вторую причину, по которой создание вакуум-зоны бесполезно.
Диего надел шлем мыслеуправления и с неохотой произнес:
– Просто мы опоздали с зоной, вот и все. Надо было создавать ее в тот момент, когда корень Конструктора достиг всего двух десятков метров, вот тогда эта превентивная мера помогла бы. Но не сейчас. Перекрыть рост сверху мы перекроем, но движение корня вглубь уже не остановить.
– Что-то я вас обоих не пойму. То вы стоите на максималистских позициях, высказываясь в пользу уничтожения Конструктора, то вдруг поворот на сто восемьдесят градусов!
– Да потому, что никто из нас не знает, как предотвратить катастрофу, – мягко сказал Грехов. – А сидеть сложа руки мы не умеем, да и не имеем права. Отступать мы можем только в том случае, когда испробуем все средства, предоставленные наукой. Наука дает нам вакуум-зону – мы ее используем. Что она может дать еще?
– ТФ-эмиттер, – усмехнулся Диего.
Нагорин, отвернувшись, возился над приборной панелью.
– Приготовьтесь, – сказал Грехов. – Идем вверх…

ПРЕДЕЛЫ ТЕРПЕНИЯ

В зеркальной глади поля карикатурно отражались передвигающиеся по залу люди, аппаратные стойки и пульты. Грехов посмотрел на свое волнистое отражение и подумал, что такой эффект может сразить любого оптимиста, довольного своей внешностью.
– Любуешься? – остановился рядом Сергиенко. – Пошли к видео, минут через десять будут транслировать включение зоны.
Они пересекли зал, поражающий новичков тишиной и голубизной центроплана. Несмотря на то что здесь постоянно царила атмосфера лихорадочной человеческой деятельности, десятки людей были заняты работой с вычислителями, виомами, связывающими зал с десятками патрульных кораблей, баз, абонентных пунктов, зондов-автоматов во всех уголках Солнечной системы, – неведомым техническим ухищрением строители обеспечили такую общую тишину в зале, какая редко бывает даже в лесу перед грозой.
Пояс главного виома слева был залит тушью пространства, справа нависла красно-оранжевая с фиолетовыми и черными тенями выпуклая стена Марса.
Очевидно, кто-то подал общую команду, и суета в зале стала стихать. Грехов заметил у главного пульта Торанца и направился к нему. Рядом с начальником погранслужбы стояли Банглин, Пинегин, председатель ВКС Тимур Северов, высокий, бронзоволицый, с шапкой совершенно белых волос.
– Внимание! – проговорил Торанц. Только теперь, стоя в пяти метрах, Грехов услышал его голос. – Включаю трансляцию. Первый горизонт…
Картина в виоме изменилась: все пространство заняла поверхность Марса, на месте Эллады простиралась странная черная плоскость, окруженная неэффектной при взгляде с высоты огненной змейкой. В центре плоскости светился голубовато-призрачным светом широкий конус. Все это казалось накрытым тонкой вуалью или сеткой, едва видимой в просветы легких перистых облаков.
– Второй горизонт.
Изображение передавалось с телезондов, зависших ярусами на разных уровнях над поверхностью планеты. Несмотря на то что Деймос в данный момент пролетал над другими районами Марса, казалось, он висит над Элладой, скачками передвигаясь в глубь потревоженной, потерявшей былую прозрачность атмосферы.
– Третий горизонт!
Теперь черный диск разросся до размеров планеты. Конус в его центре оказался колоссальным горным пиком, состоящим из светящегося «льда». Но, вглядевшись, можно было увидеть, как поверхность его непрерывно струится от подножия к вершине, истекая дрожащим копьем голубого света. Иногда в толще горы загорались злые пронзительно-зеленые звезды, отзывающиеся в зале звонками регистраторов радиации.
Вуаль оказалась металлической решеткой, окутывающей всего Конструктора гигантским ажурным куполом.
– Патруль готов?
– Готов, – донесся голос из динамиков.
– Включаю.
И… ничего не изменилось. Минуту, другую… А потом Грехов заметил, как изображение черного диска стало постепенно затягиваться белой мутью, тускнеть все быстрее и быстрее, пока вовсе не скрылось под белой пеленой.
– Что это? – спросил Банглин.
– Зона начала отнимать энергию в первую очередь у атмосферы, – пояснил Сергиенко. – Температура в воздушном слое под поглотителями понижается, начинает конденсироваться влага… Потом и газы.
– Но ведь это вызовет струйные течения в атмосфере, – сдержанно сказал Северов. – Ураганы, песчаные бури усилятся… Все это учтено?
– Учтено, – кивнул Торанц, – приняты все меры безопасности…
– Нет, я не то имел в виду. Как работа зоны отразится на Марсе? На городах и поселках?
– Ураганы, конечно, усилятся, – осторожно начал Сергиенко, переглядываясь с Банглиным. – Но по мере энергопоглощения мощность их тоже будет падать… почти до нуля. Правда, все равно все высокоширотные поселения, включая Первомарск и Тревор, пострадают. Лесные массивы в долинах, очевидно, будут уничтожены полностью.
– Не зона основной виновник катастрофы, а Конструктор, – своим металлическим высоким голосом сказал Банглин.
– А может быть, все же мы сами? – тихо произнес Северов.
Перекликались инженеры связи, операторы слежения и координации патрулей. Метались в пределах слышимых зон рабочие попискивания и пересвистывания автоматов, универсальных счетно-решающих машин, но Грехову показалось, что в зале наступила полнейшая тишина. У него было такое ощущение, будто ему отвесили пощечину, и предстояло еще разобраться – справедливо или несправедливо. Хотя… если уж Северов говорил что-нибудь, он отвечал за свои слова.
– Переключите на какой-нибудь пост на поверхности, – попросил председатель ВКС.
Бело-желтая пелена в виоме сменилась коричневой. Под куполом сразу стало темно. Оператор подключил и звук, и в зал ворвался рев урагана, проносившегося над прозрачной башней поста. Башня вздрагивала и вибрировала – судя по миганию изображения.
– Радиодиапазон, – приказал Торанц в микрофон. – В обычном свете мы ничего не увидим.
В коричневой с черными струями стене появились просветы, потом рыжая пелена стала светлеть по всей поверхности и почти полностью исчезла. На горизонте показалась удивительная ярко-алая завеса, колеблющаяся, как занавес северного сияния.
– Двадцать два километра. Если Конструктор не остановится, через три часа граница диска снесет башню поста.
– Когда будут известны результаты эксперимента?
– Примерно через час. Станции не сразу развивают предельную мощность.
Северов кивнул и покинул зал. Вместе с ним ушел и Торанц.
Грехов остался. До начала дежурства было еще около часа, и он решил узнать, чем закончится сражение вакуум-зоны с Конструктором.
Вакуум-зона не остановила Конструктора. Рост его сначала замедлился до трех сантиметров в час, потом постепенно достиг прежней величины. Колоссальная система поглотителей энергии, созданная людьми, оказалась неэффективной, она отбирала энергию отовсюду, только не из тела Конструктора, а так как площадь последнего все время росла, вместе с ее ростом падала и мощность системы. Через двое суток с момента запуска вакуум-зоны люди вынуждены были прекратить эксперимент, довольствуясь лишь наблюдениями с безопасных орбит.
В кабинете начальника УАСС Джаваира состоялся неконфиденциальный разговор, в котором приняли участие глава правительства Земли председатель ВКС Северов, председатель СЭКОНа Бардин, Сергиенко, Торанц и Пинегин.
Северов был на вид спокоен и уравновешен. Бесстрастный, как монгольский божок девятнадцатого столетия, Джаваир изредка посматривал на руководителя правительства сквозь узкие щелочки глаз и кивал головой, словно соглашаясь со всем, что тот говорил.
– Пора наконец решаться на радикальные меры, – говорил Северов чуть медленнее обычного, обводя собеседников пристальным взглядом. – Так дальше продолжаться не может. Кто-нибудь из вас способен проанализировать ситуацию до конца?
После некоторого молчания заговорил сосредоточенный Сергиенко:
– Возможны только два выхода из создавшегося положения. Первый – катапультировать Конструктора хотя бы за пределы орбиты Юпитера; другой – уничтожить его с помощью ТФ-эмиттера.
– Или просто ждать… – пробормотал Торанц.
– Не слышу предложений, – чуть резче сказал Северов. – Договаривайте, Сергей. Что вас смущает?
Сергиенко сжал большие руки в кулаки, посмотрел на них и вздохнул.
– На первое у нас не хватит энергии, масса Конструктора оценивается сейчас в триллионы тонн. В результате второго мы… станем убийцами. Подходит вам такая перспектива?
Красноречивая тишина была ответом.
– И все же, – нарушил молчание Бардин, – объясните поподробней, что значит – не хватит энергии?
– Это значит, что всех энергетических запасов Даль-разведки и УАСС не хватит, чтобы выбросить четыреста триллионов тонн Конструктора даже за пределы самого Марса. Формула Ромашина, расчет прост… можете убедиться сами.
– А на то, чтобы уничтожить хватит?
– Ни одно материальное тело не выдержит удара скалярного ТФ-поля, когда взрывается, изменяется даже вакуум! И никакая самая фантастическая защита не поможет Конструктору, убежден. Мы живем в реальном физическом мире, в котором законы физики едины и для нас, и для него.
Джаваир продолжал молчать. У него было свое мнение, но он ждал, пока выскажутся другие.
– Зато я далеко не уверен, что та физика, которую мы знаем, – это истинная физика космоса, – сказал Северов. – Как часто мы заблуждались, объявляя, что знаем о каком-то явлении все! Примеры, надеюсь, приводить не нужно? Перед нами же не просто какое-то физическое явление – иная Вселенная! Вдумайтесь – иная Вселенная! А вдруг не поможет и этот ТФ-эмиттер, тогда что?
Перемигивались на пульте видеоселектора огни индикаторов – нервных окончаний глобальной сети контроля за безопасностью человеческих жизней; тихий непрерывный шелест переговоров доносился из динамиков; стенные виомы то вспыхивали цветными волнами, то гасли – за стенами кабинета кипела жизнь миллиардов человеческих существ, в большинстве своем не предполагающих, что над ними, над их спокойным бытием навис дамоклов меч неизвестности.
– Так что мы решим? – очень тихо и спокойно спросил Северов. – Мы, понимаете? Не полумифический Сеятель, серый призрак, а мы сами?
– Ждать, – холодно и тоже спокойно отозвался Джаваир. – Выигрывает в конечном итоге тот, кто не имеет пределов терпению. Непосредственной опасности нет, мы эвакуировали всю рабочую примарсианскую зону. Вот если Конструктор вздумает выйти за пределы Марса… Что ж, тогда остается последний шаг, о котором почему-то никто из вас не произнес ни слова. Никто! А ведь вы руководители главных организующих центров человечества!
– Не кори, – нахмурился Северов. – Мы тоже способны ошибаться. К сожалению. Разве что ошибки наши обходятся дороже… в этом ты прав. Что же это за шаг?
– Контакт!
По наступившему молчанию Джаваир определил всю глубину замешательства собеседников.
– Вы не так меня поняли, друзья, – мягко сказал он. – Я имею в виду контакт с остальными сверхоборотнями.
– Ты с ума сошел, – сказал Торанц. – Они же вышли из нашего звездного Рукава.
– Да, вышли, но все же догнать их можно. Догнать и попытаться убедить забрать с собой Конструктора. Шанс невелик, но он есть.
– Думайте, – сказал Северов. – Думайте, асы. Времени у нас нет. Вступайте в контакт со сверхоборотнями, с серыми людьми, с чертом и дьяволом, но придумайте что-нибудь!

Грехов включил запись, и распахнувшиеся стены комнаты ввели его в концертный зал Большого Кремлевского дворца в Москве, заполненный до отказа. Три века служил этот зал искусству, и даже в век совершеннейшей видеопередачи, эйдопластической техники и сенсорных эффектов он не устарел; было что-то трогательно-нежное в том сложном комплексе чувств, с которым люди приходили в этот зал: словно ветер старины, древности и… детства овевал его, заставляя с особой остротой чувствовать приобщение к прекрасному, вспоминать подернутые пеплом времени страницы жизни древней столицы мира и приходить сюда снова и снова…
Грехов не раз бывал во дворце, был и в тот вечер, когда впервые дал о себе знать ансамбль «Василиск», рожденный талантом его руководителя, композитора и певца Веселина Ярова. Эту запись он тоже смотрел не однажды, но для Диего Вирта концерт «Василиска» был откровением.
После того как замолк ручей хрустальных звуков и замер голос певца, Диего долго сидел в темноте без движения, думал о чем-то своем, словно забыл о существовании друга. Когда наконец свет вспыхнул и вокруг них сомкнулись стены комнаты, затерянной в недрах деймосской базы, Диего поднял голову и посмотрел на Грехова, глядевшего на него со странным выражением на лице.
– Ты что-то задумал, – утвердительно сказал он.
Грехов усмехнулся, выключил видеорейдер и спрятал кристалл записи в карман. Походив по комнате, в которой ничего не было, кроме трех кресел и пульта управления домашней робототехникой, встроенного в стену, он поколдовал над пультом, и стенной виом воспроизвел вид Марса с высоты орбиты Деймоса: громадный пухлый оранжевый шар, на котором уже нельзя было разобрать ни морей, ни горных хребтов, ни каньонов и метеоритных кратеров. Лишь чередующиеся полосы оранжевого и бурого цвета – свидетели глобального урагана, поднявшего в воздух планеты веками накапливавшуюся силиконовую пыль и песок.
– Музыка – универсальный язык человечества, – сказал наконец Грехов, – как и математика. Чьи слова – не помню, но ты мог их оценить, слушая запись. Пока наши попытки контакта с Конструктором заканчивались неудачами, а я хочу во всех мыслимых диапазонах, в том числе и в звуковом, передать Конструктору шедевры человеческой музыки.
– Идея не новая, – с едва заметным колебанием сказал Диего.
– Это если использовать ее прямо, буквально. Я же хочу дать не просто музыку, а ту, которая по тысячелетнему опыту человечества наиболее восприимчива детьми. Понимаешь? Ведь Конструктор – еще малыш, ребенок, мать ему требуется или отец, уж не знаю, кто у них был. Но был! Я дам ему колыбельную, материнские песни без слов и со словами, успокаивающие мелодии, песни, несущие нежность и любовь. Пусть прислушается и поймет, что не одинок, что мы предлагаем помощь. И еще хорошо бы дать психомузыку последних лет, соответствующую устойчивой полосе положительного спектра эмоций.
– Детская музыка?.. Что ж, по-моему, неплохо. Может быть, он хоть чуть-чуть притихнет, посмотрит на свою разрушенную колыбель. Только сможешь ли ты убедить ученых, занятых контактом, имеющих собственные, разработанные до мелочей теории, что твоя гипотеза имеет право на существование?
Грехов сжал кулаки, в глазах его мелькнул знакомый упрямый огонек.
– Я не собираюсь никому ничего доказывать. Пусть ученые пробуют свои программы на оборотнях, как предложил Джаваир, а я попробую проверить свою идею сам, монтаж записи почти готов.
Диего грустно покивал, тяжело поднялся и подошел к Габриэлю.
– Ты все-таки здорово изменился, Ри. Извини, но у тебя был великолепный дар убеждения окружающих в своей правоте, этот дар меня всегда удивлял. А теперь его нет, ты все хочешь сделать сам, по-своему, и тверд ли ты в собственной правоте – неизвестно.
– Может быть, все дело в том, что раньше я управлял людьми, а теперь только самим собой?
– Может быть. Не знаю, легче ли от этого…
– Кому?
– Нам всем. Мне тоже… тебе самому.
Грехов резко толкнул пальцем пульт, постоял, хмуро глядя, как тот самостоятельно прячется в стену, потом вдруг посветлел лицом и достал из кармана небольшую видеокассету.
– Хочешь посмотреть на сына? Уже разговаривает!
Диего улыбнулся и взял кассету…
Через час модуль Грехова снялся со стартодрома деймосской базы и устремился к Марсу, туда, откуда взирал на космос не затронутый ураганом исполинский черный глаз Конструктора. Вслед за ним стартовал и патрульный когг Диего. В их обязанности входило наблюдение за участком околопланетного пространства над Конструктором, чтобы суета его исследователей не превратилась в бедствие: очень часто лихие научные сотрудники опускались со своими приборами слишком низко во взбаламученную атмосферу Марса, пересекая границу безопасности и норовя сесть Конструктору «на голову», и тогда спасателям приходилось чуть ли не силой возвращать их на прежние высоты.
Дежурство Диего совпало по времени с ночью в том широтном поясе Марса, где зловещим грибом рос Конструктор.
Когг медленно дрейфовал в тени планеты. В ходовой рубке на этот раз находились лишь пилот модуля и сам Диего: патрулей не хватало, и дежурить приходилось по двое, иногда и по две смены подряд. Приемник работал в режиме радиотраления, и голоса переговаривающихся людей глухим жужжанием заполняли рубку. По экранам локаторов ползли столбцы цифр – координаты попадающих в луч локатора модулей, и если некоторые из них вспыхивали красным светом – Диего настораживался, а пилот рефлекторно поправлял на голове эмкан управления.
Уже с час Диего наблюдал странное свечение в районе центральной горки Конструктора. Там зажглось переливчатое облако света, всплывающее из глубины атмосферы. Оно разошлось волшебным букетом, мерцающие шары которого повисли на длинных светящихся шлейфах. Частые зеленые полосы побежали вдоль пелены свечения, разбили «букет», и вот уже эфемерное море катит сине-зеленые волны, постепенно гаснущие в ночи…
– Наблюдаю необычные световые эффекты, – донесся сквозь рабочее бормотание эфира чей-то близкий голос.
– Записываем, – отозвался другой.
– Каждый день что-то новое, – пробормотал пилот. – Вчера на месте «моря» я видел самый настоящий костер, разве что в тысячу раз больше…
– Габриэль! – окликнул Диего, переводя передатчик на особую волну, на которой переговаривались только пограничники и спасатели.
– Диего? – откликнулся Грехов. – Ты где?
– ДИС-сектор, квадрат Эллады, высота сто сорок.
– Значит, я под тобой, высота сто. Что случилось?
– Ничего особенного, проверка связи. Ты не следишь за Конструктором?
Грехов не отвечал минуты две.
– Ты об этом свечении? Красиво… Кстати, наблюдатели на поверхности отмечают ослабление песчаных бурь. Уж не ответ ли это Конструктора на наши попытки контакта?
– Спроси у Сергиенко, он тебе ответит.
Динамики донесли смешок, и Грехов отключился.
В это время локаторы засекли уползающий за границу сектора «панцирник», и Диего погнался за ним, сообщив на базу номер машины нарушителя. Догнав неповоротливую полусферу, Диего заставил ее пилота бежать вверх со всей скоростью, на которую она была способна, а сам огляделся, прикидывая, где может находиться в этот момент модуль Грехова.
Они опустились ниже восьмидесяти километров, Грехов по идее должен был идти выше, но что-то подсказывало Диего, что это не так. Он покачал локаторами, пронзая муть атмосферы в направлении Конструктора. В створе черного окна азимутального локатора мелькнула зеленая искра, и тотчас же алые цифры показали координаты чьего-то корабля.
Пилот выжидающе смотрел на Диего, пока тот вызывал «наглеца». Неожиданно отозвался Грехов:
– Я борт-117, высота пятьдесят семь… Диего, ты, что ли?
– Веду вас на луче. Помощь нужна?
– Почему ты решил, что нам нужна помощь? Здесь, правда, здорово трясет… Еще пару километров – и я снова пущу запись. Понимаешь, о чем речь?
– Ри, высота Конструктора уже сорок восемь! Там вихревые поля! Поднимись выше и крути свою запись…
– Не могу, хочу убедиться, что запись будет принята. Ты же знаешь, мощность передатчиков имеет пределы… а тут вихревые поля… корона помех…
– Вниз! – шепотом скомандовал Диего пилоту, прикрыв ладонью микрофон.
– За мной не идти… – продолжал говорить Грехов, голос его постепенно слабел, пока не пропал совсем.
– О черт! Габриэль! – крикнул Диего, не заботясь о нервах дежурного на базе. – Габриэль, отвечай!
Тишина на аварийной волне. И новый взрыв переливающегося свечения над Конструктором. В ответ на передачу Грехова? Или совпадение? Где же они?
– Вниз, быстрее!
Когг набрал скорость. Бок Марса приблизился вплотную, прорвалась легкая пелена рыжих облаков. Чуть в стороне, справа по ходу движения, люди увидели колоссальный пик центральной надстройки Конструктора, исторгающий ввысь струи холодного огня.
Удар! Зловещий треск под пультом! Волна мучительной вибрации, потрясшая корпус аппарата! Качнуло влево, потом вправо, завертело штопором… Где верх, где низ – не разберешь… Еще удар!
– Падаем, – будничным тоном сказал пилот. – Уходим аварийно…
– Вниз! – яростно прохрипел Диего, на которого навалилась душная волна страха и боли – влияние излучения Конструктора. – Я их вижу. Переходи на ручное…
Бесшумные огненные змеи пронеслись рядом, осыпали модуль фонтаном искр. Диего включил внешние акустические приемники, и рубку заполнили странные звуки: гулы, свисты, трески, бульканье, множественное эхо… музыкальные аккорды!
И снова удары, толчки, слепое кружение вокруг невидимого смерча… Потонул в шуме голос вахтенного базы, вызывающий патрули Диего и Грехова. Диего торопливо сообщил ему о своих действиях и начисто забыл о его существовании.
Они нашли модуль Грехова случайно. Диего включил прожекторы, и на совсем близкой черной поверхности диска Конструктора, абсолютно не отражающей свет, показался корпус модуля: конус, плавно переходящий в блюдцеобразную решетку ускорителя.
– Финиш! – бросил Диего.
У диска трясло не так сильно, но пилот посадил когг только с третьей попытки: приборы давно перестали показывать действительное положение вещей.
Динамики доносили лишь тысячеголосый электронный вопль потревоженной радиокороны Конструктора, сквозь эту адскую музыку передатчики земных машин пробиться, конечно, не могли. Диего проверил герметичность скафандра и выскочил из рубки.
Спрыгнув с трапа на невидимое, но ощущаемое твердое нечто, он огляделся.
Кругом царил полный мрак, до горизонта – абсолютно черное поле, в котором бесследно тонули лучи прожекторов. И черное небо над головой, корчащееся в судорогах лиловых зарниц. Только на западе прорезал этот мрак грозный огненный конус, вокруг которого вились вихри голубого и зеленого пламени, дробясь на уносящиеся вверх струи, стрелы и копья.
Диего сделал шаг и… упал! Удар по нервам был так силен, что на некоторое время он почувствовал себя падающим в грохочущую бездну. Внезапно тьма отступила, тело пугающе выросло. Диего увидел разом сначала всю поверхность Марса, потом простор космоса, близкие шары планет, Солнце… Границы обозрения все расширялись, появились кипящие шары других звезд, все больше и больше, одни звезды вокруг… Ушли звезды, приблизились галактики, света все меньше, мрака все больше… Угол зрения охватил метагалактику, похожую на светящуюся ячеистую сеть, потом и «сеть» сжалась, потускнела, сплошной мрак вокруг, лишь вдали, как грани исполинского куба, посверкивают призрачные контуры «стен» – границы метагалактического домена, за которыми прятались другие метагалактики…
Диего очнулся лежащим на черном монолите. Бешеный гул крови постепенно стихал, он встал, шатаясь на ослабевших ногах, но что-то мешало, заставляло оглядываться в поисках неведомого препятствия, и тогда он окончательно пришел в себя и понял, что взгляд Конструктора может быть тяжелее горного хребта!
Налетевший воздушный вал едва не сбил пограничника с ног. Он включил генератор защиты, стало легче идти. Если бы не прожекторы когга – он, наверное, заблудился бы, хотя до корабля Грехова было всего с километр. Уже подходя, Диего наконец заметил, как изуродован модуль. Садился он правильно, кормой вниз, но от страшного удара весь оплыл к корме, сплющив решетчатое тело ускорителя, став чуть ли не в полтора раза короче!
Диего обошел корабль раз, другой, отыскивая люки. Ему вдруг показалось, что все это уже с ним было: разбитый модуль Грехова, темнота кругом, ощущение нависшей беды… Впрочем, действительно было – в сверхоборотне. События повторяются на новом витке…
– Габриэль! – позвал Диего, стараясь перекрыть вой в наушниках.
– Пиу, пиу, тю-лю-лю-у-у! – ответила ночь.
Нижний, кормовой, люк модуля превратился в узкий овал, второй вообще не был виден, лишь верхний, аварийный, выгнувшийся пузырем, еще мог послужить выходом.
Диего достал «универсал», направил ствол излучателя на горб люка и выстрелил два раза подряд. Люк оплыл, открыв черный зев входа.
– Габриэль! – еще раз крикнул Диего, обернулся, помахал рукой в сторону ослепительных солнц прожекторов и полез в густую черноту сплюснутого коридора. Взгляд Конструктора уже не занимал его, хотя и давил невыносимой ношей. Ярость, и гнев, и желание быстрее найти друга, и боль, и ожесточение, и вызов – вот что представлял собой Диего Вирт в этот момент.

ЧЕЛОВЕК НЕПРЕДСКАЗУЕМ

Когг бросало из стороны в сторону, трясло и раскачивало. Толчки следовали один за другим, словно Конструктор не хотел выпускать людей из своих объятий.
Диего, закусив губу и ощущая во рту солоновато-сладкий привкус крови, медленно выводил модуль по наклонной траектории в светлеющее небо. А в соседнем кресле, слева, моталось плохо закрепленное тело мертвого Забары, и справа в другом кресле лежал Грехов, и был ли он жив, никто не знал.
Пилот виртовского когга сидел на полу рубки, глядя на экраны равнодушным взором: шок не отпускал его, и пилот тоже был как мертвый.
Когг пробил тропосферу, стратосфера встретила его слабым шорохом человеческих голосов, усиливающихся с каждой секундой.
– Держитесь, ребята, – шептал Диего в полузабытье и все увеличивал и увеличивал скорость, не надеясь на свои силы, зная, что работает на пределе.
– Держитесь… держитесь…
Он потерял сознание уже над базой. Но кораблю не дали упасть: спасательные шлюпы перехватили его и бережно отнесли в ангар техобслуживания.

Очнулся Диего через несколько часов, сразу поняв, что лежит в медцентре одного из крейсеров флота УАСС.
– Грехов? – требовательно проговорил он в спину врача.
– Жив, – не удивился его вопросу врач; это был Нагорин. Он кивком отпустил коллегу и присел рядом с «саркофагом».
– Остальные?
– Забара… в гипотерме, мозг отстоять не удалось.
Диего застонал и отвернулся. Но тут же снова повернулся к Нагорину.
– Почему вы здесь? Вы же в комиссии по безопасности…
Нагорин сидя проверил показания кибердиагноста, переключил что-то на панели автомеда и откинул прозрачную крышку «саркофага». Ванна «саркофага» со всем ее оборудованием откатилась к стене комнаты. Диего остался лежать на трубчатой раме постели, поддерживаемой спиралями гашения колебаний.
Нагорин встал, сел снова и, поколебавшись, сказал:
– Прилетели серые призраки. Все наши базы на Марсе свернуты, центр координации перенесен на «Витязь», ты в его медсекторе.
– «Витязь»? Я так и подумал. А чем занимаются серые призраки? Поглядеть бы…
– Я включу связь с рубкой, – вздохнул Нагорин без улыбки. – Иначе ведь тебя здесь не удержишь.
Нагорин повернул кровать в другое положение, придал ей небольшой наклон, чтобы удобно было смотреть, и вскрыл в стене универсальную подставку виома. Стена напротив стала зыбкой, подернулась перламутровым туманом и исчезла. Вместо нее появился «вход» в экспедиционный зал крейсера. Главный виом зала показывал черноту космоса, бурый с оранжевым глобус Марса и рядом еще один белесоватый шарик, имеющий нечеткие границы. Шар этот внезапно распался на десятки «снежных хлопьев», и Диего понял, что это серые призраки.
«Снежинки» призраков стали уменьшаться в размерах, направляясь к громаде Марса. В северном полушарии планеты виднелось проглядывающее сквозь космы пыли и облаков черное пятно, занимающее площадь едва ли не с половину ее видимого диска.
– Зонд! – сказал кто-то в зале. Диего узнал Торанца.
Крейсер выстрелил несколько телезондов вслед уходящим к Конструктору серым призракам, изображение в виоме разбилось на четыре сектора: в каждом своя картина, в зависимости от расстояния между зондами и Марсом.
Серые призраки скрылись в дымке атмосферы. Зонды остановились на ее границе, стабилизировали положение, и виом переключился полностью на прием от одного из них.
Черный, идеально правильный круг на красно-буром фоне, похожий на вход в пещеру, – вот что представлял собой уже четырехтысячекилометровый круг Конструктора. Атмосфера Марса перестала быть прозрачной, волны мутных воздушных течений пронизывали ее в широтном направлении, поэтому иногда Конструктор казался скатом-хвостоколом, погружавшимся в придонную муть морских глубин…
Внезапно то тут, то там по границам черного круга начали вспыхивать колоссальные факелы белого пламени. Динамики донесли далекие гулы потревоженной воздушной толщи.
В зале крейсера произошло общее движение.
– Дайте максимальное увеличение! – бросил Торанц.
Операторы быстро нашли очередной растущий факел, поверхность Марса рванулась навстречу, расползлась во все стороны, факел вырос до размеров солнечного протуберанца, на него больно было смотреть, так он был ярок. Вытягивался он откуда-то из неведомых глубин атмосферы, детали которых не просматривались. Вот он съежился, опал и исчез. Сквозь вихрящиеся белые полосы облаков проступил край черного диска Конструктора.
– Ничего не видать, – сказал Пинегин с сожалением. – Может, это работа серых призраков?
Картина в виоме снова изменилась, появилась вся панорама Марса с непередаваемо черным зрачком Конструктора. Диего всмотрелся, и по центру пятна явственно разглядел непрерывное изменение форм центральной надстройки. Было такое впечатление, будто там кипит и вспучивается черная смола, выдувая пузыри, сигаровидные отростки, купола и острые иглы, каждая из которых была величиной с крейсер, а то и больше – гигантский кипящий котел, извергающий в небо черные струи, опадающие зализанными, округленными волнами…
Вдруг виом мигнул, изображение исказилось, и все исчезло, остался ровный белый фон холостого режима.
– Что там у вас? – повысил голос Торанц.
– Разбило зонд!
Прием переключили на другой зонд, но и этот аппарат через минуту прекратил существование.
– Отведите их подальше, – посоветовал Пинегин. – Видимо, серые призраки в самом деле начали свои эксперименты. Что показывают приборы?
– Свистопляска! – отозвался кто-то у пульта. – Оставшиеся на поверхности автоматы передают такое, что просто глазам не верится!
Диего почувствовал слабость и прикрыл глаза.
– Может, выключить? – спросил Нагорин, озабоченно читая показания автомеда.
– Не надо. Лучше дай чего-нибудь укрепляющего из твоего медицинского арсенала и иди туда, к ним, с меня хватит и киберняньки. Если понадобится, я выключу сам.
Нагорин поколдовал над автомедом, убедился, что Диего чувствует себя лучше, и вышел. Пограничник остался один. «Жив! – подумал он. – Главное, что Габриэль жив… я вытащил его чудом… если только Конструктор не приложил к этому свою «руку»… Жив, а там посмотрим, медицина еще не сказала своего последнего слова. Знал бы он, что тут сейчас творится!»
В виоме ничего не менялось. Шар Марса отодвинулся, превратившись в странную голову с единственным зловещим черным глазом.

Спустя сутки, в течение которых от серых призраков не поступало никаких вестей, словно они бесследно растворились в атмосфере Марса, наблюдатели с крейсеров УАСС, окруживших планету, доложили, что Марс потрясли новые серии марсотрясений силой свыше десяти баллов! Кора планеты не выдерживала чудовищных напряжений, гигантские многосоткилометровые трещины рвали ее на отдельные платформы, из трещин кое-где вырывались исполинские языки огня и потоки вязкой вишневой лавы. В атмосферу было выброшено за несколько часов столько пыли и пепла, что она стала полностью непрозрачной.
– Агония, – тихо сказал Пинегин.
В экспедиционном зале крейсера находились лишь руководители погранслужбы и УАСС, ученые и члены экипажа. Диего чувствовал себя вполне сносно, что дало ему возможность покинуть медсектор и тоже присоединиться к руководству.
Все понимали, что решается судьба Марса, судьба отношений Конструктора с людьми, а может быть, и судьба человечества. Никто не знал, каковы размеры взрослого Конструктора, может быть, он способен расти до размеров Солнечной системы, может, планетарной материи ему окажется мало и он примется за Солнце!.. Неизвестность – вот что терзало людей – худшая из пыток!
– Если Сеятели не помогут – не поможет никто, – сказал Торанц. – Завтра, возможно, будет уже поздно начинать войну.
– Разве ТФ-удар уже решен? – спросил Нагорин, испытывающим взором обводя лица руководителей операции.
– Решен. Сначала в качестве предупреждения, потом…
– Но уничтожение Конструктора – это мера, которую требуют, как вы сами говорили, только чрезвычайные обстоятельства! Да, Марс мы потеряли, как новый дом, новую базу отдыха, экспериментальную базу и так далее… Но разве не мы сами виноваты? Разве не мы спровоцировали, если так можно выразиться, развитие Конструктора из яйца сверхоборотня?
– И все же вопрос уничтожения Конструктора решен. – Угрюмые глаза Торанца скользнули по фигуре ученого. – Как только возникнет прямая угроза Земле – удар будет нанесен. Иного выхода у нас нет!
– Возможно, мы все же сумеем объяснить Конструктору, чем грозит его присутствие в Системе?
– Все попытки контакта окончились неудачей, – пробормотал один из ученых ИВК. – Мы и сейчас не оставляем таких попыток, но результат…
– А свечение сутки назад? – спросил Диего. – Я помню, тогда ваш институт пытался его анализировать.
– Да, – нехотя признался ученый. – Свечение – это, возможно, его реакция на какой-то из наших сигналов. Мы смогли выявить несколько гармонических рядов свечения, поддающихся сложнейшим пространственным формулам, но дальше дело не пошло… А продолжения не последовало, и на какой именно сигнал прореагировал Конструктор, мы не знаем. Пробовали повторить программу дня – ничего похожего.
– Я, кажется, догадываюсь, на какой сигнал он прореагировал. Именно в тот день… – Диего рассказал о попытке Грехова передать Конструктору запись, включающую лучшие музыкальные произведения человечества для детей, и психосигнал, содержащий волну нежности и любви.
– Вот это любопытно, – оживился ученый. – Ведь Конструктор действительно еще дитя, а мы ему все время долдоним взрослые истины. Где же этот ваш экспериментатор?
– Он… в реанимации, в медцентре управления. Во время патрулирования его модуль упал на диск Конструктора.
– Извините, я не знал. Вы разрешите повторить эксперимент? – обратился ученый к Торанцу.
– Если есть хоть малейший шанс, его надо использовать. Жаль, что Грехов не поделился своей идеей раньше. Действуйте.
Ученый отошел к пульту технических операций, потом подозвал Диего:
– Запись у вас сохранилась?
– К сожалению, нет, модуль Грехова остался… внизу, и тогда мне было не до аппаратуры воспроизведения.
– Жаль, но мы попытаемся синтезировать новую запись.
В течение последующих двух часов крейсер несколько раз менял позицию вокруг Марса, вскипающего по всей поверхности султанами дыма, пара и огня. А потом в зале появился серый призрак.
Произошло это неожиданно для всех – ни одна сторожевая установка не отметила приближения к крейсеру какого бы то ни было тела. Главный виом зала вдруг словно раскололся, впустив в зал сгусток серого тумана. «Туман» собрался посередине зала в причудливое облако, из которого к людям вместе с волной теплого воздуха вышел человек! Не великан-гуманоид, как в прошлый раз, на полигоне, а обыкновенный человек с усталым лицом, одетый в серебристо-голубой комбинезон спасателя. Он сделал несколько шагов, остановился, оглядел присутствующих в зале и сказал:
– Странные вы существа – люди. Вы не останавливаетесь на достигнутом даже в том случае, если материальные издержки превышают моральный выигрыш. Нам казалось, что в прошлую встречу мы хорошо объяснили ситуацию, что ваше стремление обуздать силы, многократно превышающие ваши собственные, не более чем своеобразная реакция вашего сообщества на сопротивление окружающей среды, что разумные доводы понятны всем разумным существам. И снова убеждаемся – человек непредсказуем! Не потому ли, что разум ваш еще не закончил эволюцию социальных форм?
Нам надо было еще в первые встречи обратить на вас, на ваше движение к познанию пристальное внимание, ведь мы знаем – история сохранила факты: познание может принимать столь уродливые формы, что подобные цивилизации гибли в чрезвычайно короткие промежутки времени, не успев даже осознать причин своей гибели. Мне кажется, переоценка своих сил и возможностей тоже ведет к отклонениям в развитии цивилизаций, и вот об этом вам придется подумать всерьез, и думать не после развязанных событий, а до их свершения. Как ни горька преамбула, примите ее такой, какова она есть.
Сеятель прищурился, прошелся перед сбившимися в группу людьми, озабоченный и усталый, как человек, на которого неожиданно свалилось бремя ответственности за жизнь других. Поднял голову.
– Конструктор родился. Он еще не созрел, но и от этого ребенка можно ожидать любого действия, сравнимого по мощности со вспышкой новой звезды! Уничтожить его не удастся, я слышал – в качестве экстренной меры вы были готовы пойти на это. Не удастся даже локализовать его в пространственном коконе, как только что пытались мы. Он слышит нас, но то ли не хочет понимать, то ли занят более важными делами – у сверхразума их более чем достаточно. Но, вернее всего, он не может ответить так, чтобы мы поняли, ибо живет уже и в ином времени, и в ином пространстве…
Сеятель замолчал, к чему-то прислушиваясь.
– Чтобы оценить дорогу, надо ее пройти, – тихо сказал Торанц. – Как же иначе? И выхода… нет?
– Мы подстрахуем вас, но только что мне сообщили… кажется, Конструктор сам нашел выход. Я покидаю вас, но не верю, что в последний раз. До свидания, следите за Конструктором…
Облако вспыхнуло радугой, Сеятель расплылся в ленту дыма, и в зале стало пусто. И тотчас же донеслись чьи-то тревожные запросы и крики наблюдателей с других кораблей СПАС-флота:
– Конструктор поднимается!
– Он зашевелился!..
– Уходит!
Сориентировавшийся Пинегин включил сигнал тревоги, крики стали стихать.
– Внимание! Всем кораблям немедленно покинуть примарсианскую зону! Координаты выхода по базисному расписанию: вектор Юпитер – Земля. Как поняли?
Вокруг пылающего Марса стали зажигаться огоньки: крейсеры отвечали своему флагману и покидали примарсианское пространство в ТФ-режиме. Через несколько минут остался только их корабль, малым ходом уходящий прочь от Марса, к Земле.
Внезапно из багровой пелены атмосферы выпрыгнул, как поплавок из воды, белый шар серых призраков, перестроился в кольцо, и оно поплыло в сторону от планеты. А вслед за ним всплыл жуткий в своем неземном, нечеловеческом величии, исполинский диск Конструктора. Впрочем, не диск – обращенный острием вниз черный конус, на гладком торце которого вырос странный нарост; на людей повеяло ощутимым ветром властной, всепокоряющей силы!
Марс кипел, выбрасывая в космос щупальца смерчей, словно пытаясь удержать странного и страшного пришельца, а тот медленно и торжественно всплывал над ним, окутанный бледным голубым сиянием и короной гигантских молний.
Серые призраки – снежинки рядом с айсбергом – окружили его со всех сторон, потом снова собрались в кольцо, уже под ним. А он все поднимался и поднимался, волоча за собой сверкающий воздушный шлейф, прошел мимо крейсера, качнув его волной гравитационного возмущения, и, постепенно уменьшаясь в размерах, затерялся в пространстве, направляясь в сторону северного галактического полюса. Мимо Земли, мимо Солнца… А потом из тьмы космоса в том месте – все увидели это совершенно отчетливо – проявилась колеблющаяся фигура, полупрозрачная, сотканная из света… нет, не фигура – печальное лицо ребенка! И растаяла…
– Господи, он понял! – проговорил Торанц сдавленным голосом. – Он понял нас!..
И словно в ответ Конструктор вдруг передал в эфир отрывок из песни, одной из тех, что записал для него Грехов. И ушел. И во всем мире остался лишь этот печальный звук – тонкий и нежный, хватающий за душу, замирающий человеческий голос…

Мера вещей 

Шлюп медленно дрейфовал в струе кристаллического аммиака, выброшенного совсем недавно из глубин атмосферы Юпитера. Под ним образовалась сияющая, клочковатая, желто–оранжевая бездна, в которой угадывались колоссальные провалы, нагромождения облачных масс и кипение атмосферных течений. С высоты в сорок тысяч километров Юпитер не был ни полосатым, ни пятнистым — невероятный по размерам кипящий котел, в котором то и дело взлетали вверх ослепительно желтые султаны аммиака, оранжевые протуберанцы гелия и серебристые волокна водорода; котел, поражающий воображение и заставляющий человека жадно вглядываться в его пучины, испытывая суеверный страх и не менее суеверный восторг, и с особенной остротой воспринимать масштабы космических явлений, одним из которых был Юпитер — вторая неродившаяся звезда Солнечной системы.
Шлюп положило на бок, и Пановский очнулся. Последовал мысленный приказ, летающая лаборатория поползла вверх, на более безопасную орбиту, сопровождаемая перламутровым ручьем “тихого” электрического разряда, на зигзаге которого вполне уместилась бы земная Луна.
— Спокоен старик сегодня, — сказал Изотов, отрываясь от окуляров перископа. — Радиус Ю-поля в два раза короче, чем вчера, мы даже не дошли до верхней гелиопаузы. Рискнем?
Пановский отрицательно качнул головой.
— Пора возвращаться. Мы и так проболтались без малого пять часов, ловушки заполнены до отказа, записей хватит на неделю детального анализа.
Изотов хмыкнул, исподлобья взглянул на товарища, занимающего в данный момент кресло пилота. Пановскому шел сорок второй год, был он высок, жилист, смугл от вакуум–загара. Он начал работать над гигантской планетой двенадцать лет назад, когда закладывались первые Ю-станции на спутниках Юпитера, естественно, это был один из самых опытных Ю-физиков, знавший все внешние повадки исполина, участвовавший в трех экспедициях глубинного зондирования его атмосферы.
— Жаль, — пробормотал Изотов, думая о своем.
— Чего жаль? — не понял Пановский, поправляя на голове эмкан — бесконтактный шлем мыслеуправления. Шлюп продолжал ввинчиваться в гаснущее зарево разреженной водородной атмосферы Юпитера, направляясь к Амальтее, на которой располагалась Ю-станция “Корона-2”.
— Жаль, говорю, что не удалось видеть КУ-объект. Вчера ребятам повезло больше.
Пановский поймал в визирные метки пульсирующий радиоогонек маяка станции, переключил управление на автоматику и повернулся к напарнику.
Изотов появился на Ю-станции недавно. Был он молод, настойчив, самолюбив и не успел еще растерять надежд открыть на Юпитере “древнюю цивилизацию”, существование которой то ставилось под сомнение, то вспыхивало ненадолго сенсацией в научных и околонаучных кругах Солнечной системы.
— КУ-объект — фикция, — убежденно сказал Пановский, продолжая исподтишка изучать лицо молодого Ю-инженера. — Я летаю над Юпитером двенадцать лет и ни разу не видел ничего подобного.
— Значит, тебе просто не повезло. Ведь многие видели. Сабиров, например, Вульф, Генри Лисов…
— И никто из них не привез ни одной голографии.
Изотов вздохнул. Что правда, то правда: никто из ученых — будь то зеленые новички вроде него или опытные “зубры” — не смог запечатлеть КУ-объект на пленку и доставить снимки на базу. На голограммах проявлялись лишь обычные облачные структуры верхней газовой оболочки Юпитера и ничего похожего на КУ-объект.
— Не вешай носа, — добродушно усмехнулся Пановский, видя, что напарник расстроен. — Повезет в другой раз, не со мной, видимо, я и в самом деле неудачник.
— Сотый, Сотый, — раздался в рубке знакомый голос диспетчера станции. — Срочно отвечайте, остался ли аппарат–резерв?
— Да, — коротко отозвался Пановский, бегло проглядев записи бортового компьютера. — Три ленты в видеокассете, дюжина кристаллов в приемнике “Омеги”. В чем же дело?
— Немедленно возвращайтесь к южной тропической зоне, координаты… — Диспетчер продиктовал координаты. — Генри только что на главном оптическом наблюдал рождающийся КУ-объект! Вы ближе всех в этом районе…
Диспетчер еще не договорил, а Пановский уже успел перехватить управление автомата и бросить модуль в разворот.
— Что я говорил! — воскликнул Изотов, скорее изумленный, чем обрадованный поворотом событий.
Пановский не ответил, не веря в миражи и тем не менее признаваясь в душе, что вера в чудо не угасла в нем и по сей день.
Шлюп вышел точно по координатам над большой облачной спиралью. В непосредственной близости от короны Юпитера голоса диспетчера уже не было слышно, сложная система радиационных поясов планеты полностью забивала эфир помехами. Пановский осторожно повел шлюп к Южному полюсу, опасаясь приближаться к внутреннему кометно–метеоритному кольцу, возле которого плотность метеоритного вещества достигла критических величин. И тут они действительно увидели загадочный КУ-объект.
Из желто–коричневой мути аммиачно–водородных облаков высунулся ослепительно белый “цветок” на тонком стебле: по форме КУ-объект напоминал земную гвоздику. Стебель “гвоздики” продолжал расти, она увеличивалась в размерах, и наконец стало ясно, что это вполне реальное явление, отнюдь не галлюцинация и не радиолокационный призрак.
Пановский включил аппаратуру видеосъемки и дистанционного анализа, покосился на товарища:
— Ну и везет тебе, юноша! Честно говоря, я и сейчас не верю в его существование. Загипнотизировал ты меня своими фантазиями, да и Ю-поле, наверное, действует, потенциал уже давно выше нормы.
— “Если на клетке слона прочтешь надпись “Буйвол”, не верь глазам своим”, — процитировал Козьму Пруткова Изотов. — Ю-поле тут ни при чем. Кстати, почему эту штуку назвали КУ–объек–том?
— Первым его увидел и описал полгода назад Костя Уткин, неисправимый фантазер и выдумщик, отсюда и сокращение… Он пропал без вести после третьей встречи со своим открытием. Во всяком случае, сообщил по радио, что идет на сближение…
Изотов повернул голову, мгновение смотрел в серые непроницаемые глаза Пановского, словно пытаясь прочесть его мысли, потом расслабился и пожал плечами:
— Случайность, которая предостерегает каждого из нас. Посмотри на анализаторы: материал КУ-объекта — безобидное облако ледяных кристаллов. Разве что магнитное поле великовато для обычного облака… Давай подойдем поближе.
Пановский красноречиво постукал пальцем по лбу.
Шлюп проходил уже под краем “гвоздики”, достигшей размеров земного Мадагаскара, и в этот момент что–то произошло.
Пановскому показалось, что КУ-объект взорвался! Шлюп вздрогнул, оборвалось пение приборов в рубке, ослепли экраны, наступила глубокая тишина. И в этой тишине раздался Голос! Глубокий, нечеловеческий Голос–вскрик — не звук — сенсорный импульс, ударивший по нервам. Он пронизал оболочку шлюпа, прошел сквозь все его защитные экраны и сквозь тела людей и умчался в космос, в неизмеримую даль — бестелесная молния, сгусток мысли неведомого исполина. Это было последнее, о чем подумал Панове кий. Хлынувшая в мозг тьма погасила сознание…
Зал связи Ю-станции “Корона-2” тонул в тусклом серо–желтом сиянии юпитерианского серпа: станция проходила над ночной стороной планеты. Гул переговоров отражался от стен зала, смешивался с гудками и тихими свистами аппаратуры и возвращался таинственным шепчущим эхом. Четыре виома отражали четыре таких же, как и этот, зала с группами людей у пультов.
В зал вошел высокий бледный человек с узким жестким лицом. На рукаве его куртки алел шеврон научного директора станции. У главного пульта расступились люди.
— Какие новости? — спросил, почти не разжимая губ, директор.
— Второй КУ-объект мы прозевали, — сказал смуглый до черноты Генри Лисов. — Вернее, не знали, где ждать. Третий успели захватить в начале образования. А потом — как отрезало, никаких следов. Видимо, существуют какие–то периоды активности КУ-объектов, когда они появляются довольно часто. За последние четыре дня — четыре появления! Но какова длительность периода — еще предстоит рассчитать, не хватает статистики.
— Самое интересное, что третий КУ-объект ничего не излучал, как первые два, — сказал седобородый Сабиров. — Но приборы обнаружили слабое волновое эхо в пространстве сразу после его выхода, я имею в виду приборы станции СПАС.
— Вы полагаете, что это был…
— Приемник, вернее, приемная антенна, если пользоваться земной терминологией. А первые два были передающими антеннами. После выхода их в эфир станция пространственного слежения за орбитами Урана и Плутона, а также станции СПАС этого сектора поймали “след” импульсов, направленных в сторону шарового звездного скопления омега Кентавра. Час назад расчетная группа закончила анализ импульсов. По оценкам машин — это одномоментные передачи огромных массивов информации.
— Итак, КУ-объекты суть аппараты юпитериан, — медленно проговорил Зимин. — Цивилизация на Юпитере — не миф! Вы хоть представляете себе важность сего фактора?!
Сабиров переглянулся с Генри Лисовым, но директор станции не ждал ответа.
— Три года мы возимся с легендой о цивилизации на Юпитере, полгода — с легендой о КУ–объ–ектах, не подозревая, что они существуют реально… Кстати, почему их невозможно голографиро–вать?
Генри Лисов помялся.
— Гипотез много, но дельной ни одной… Считается, что все дело в Ю-излучении, сбивающем настройку приборов, в результате чего человеческий глаз видит КУ-объект не там, где он есть на самом деле. Ни на одной из последних голограмм КУ-объектов нет! Визуально наблюдаемы, особенно вблизи, но запечатлеть не удается, хоть плачь.
— Интересная загадка. Что ж, мы на пороге величайших открытий за всю историю космоплавания. Что?
Сабиров откашлялся.
— У меня иное мнение. Уже сто лет человечество изучает Юпитер, из них более полувека — активно, с помощью зондов и обитаемых станций. Множество экспедиций в атмосферу и на дно, тысячи потерянных зондов, гибель исследователей… Едва ли юпитериане не замечают нас, по–моему, это невозможно, но тогда их молчание говорит об одном — об отсутствии интереса с их стороны к нам. О каком контакте может идти речь? А если они нас просто не замечают, значит, отличаются по всем параметрам жизнедеятельности. Да и неудивительно: я до сих пор не могу представить, как на этом газожидкостном шаре могла возникнуть жизнь! А уж разумная жизнь… — Сабиров махнул рукой.
— Да здравствует скептицизм! — улыбнулся нежнолицый Вульф. — Так, Баграт? Но факты — упрямая вещь. Вот насчет контакта я с тобой согласен.
— Вопросы ко мне есть? — спросил Зимин, переждав шум. — Прежде всего у заместителей. Я отбываю на Землю на неопределенный срок.
— Есть, — сказал Сабиров. — Что с ребятами?
— Для них встреча с КУ-объектом в момент излучения закончилась печально. По мнению экспертов, модуль попал в краевую зону излученного импульса. У обоих шок, общий паралич… Их отправили в медцентр на Курилах. Еще вопросы?
Вопросов больше не было.
— Тогда прошу всех вернуться к исполнению своих непосредственных обязанностей. Помните, что на нас ложится большая ответственность. Как бы ни был контакт с цивилизацией Юпитера далек, начинать его придется нам.
Зимин не спеша подошел к главному обзорному виому станции вплотную и с минуту смотрел молча на слабеющее дымное свечение юпитерианского серпа, пока от него не осталась лишь тонкая бледная полоска. И тогда стало заметно тусклое багровое мерцание в толще ночной атмосферы планеты — отблески небывалых по величине гроз, а может быть, и результат титанической работы ее обитателей.
— Вы напрасно не придаете этому значения, — сказал Старченко. — Это по–настоящему сенсационное открытие!
Наумов молча разглядывал переносицу заместителя, удивляясь его горячности и недальновидности, а может быть, нежеланию вникнуть в суть дела. Сенсация… Неужели для него это лишь сенсация? Что это — максимализм молодости или неопытность? Или еще хуже — равнодушие? Но ведь для тех двоих…
Он перевел взгляд на молочно–белые губы реаниматоров, скрывающих в своем чреве ученых с Юпитера, пострадавших от неизвестного излучения. Вот уже месяц, как крупнейшие ученые Земли: невропатологи, нейрохирурги, нейрофизиологи, психологи, лингвисты, специалисты в области биоэнергетики и физики излучений — пытаются спасти этих людей, но все, что удалось пока сделать, — это предотвратить коллапс и паралич нервной системы космонавтов. Тела их с помощью специальных устройств жили, а мозг, пораженный чудовищной дозой излучения, не хотел просыпаться.
Гипотеза Наумова, высказанная им на консилиуме, породила сенсацию среди медиков, именно о ней и рассуждал Старченко. Гипотеза состояла в том, что передача юпитериан, предназначенная для неизвестного людям абонента в шаровом звездном скоплении омега Кентавра… была воспринята космонавтами на всех уровнях сознания и подсознания! Мозг ученых “захлебнулся” ливнем чужеродной информации, сфера сознания оказалась переполненной, а основная информация осела в глубинах неосознанной психики и привела к параличу двигательных центров, что не позволяло освободить память пострадавших обычными путями и почти не оставляло надежды на их излечение.
— Сенсация, — повторил Наумов глухо. — Это прежде всего боль и горе родных и близких… вот что это такое.
Он был молод, главный врач Симуширского медцентра нервных заболеваний. Небольшого роста, хрупкий, нервный, он не был красивым, лицо слегка портила угрюмая складка губ и неожиданно нежный “девичий” подбородок, но, когда он улыбался, а случалось такое нечасто, становилось понятно, за что его любят пациенты и персонал клиники.
— И все же, по сути дела, у нас в руках клад с тайнами Юпитера, — упорствовал Старченко. — Представь, какие знания мы получим, расшифровав “записанную” в их головах информацию!
— Не знаю. — Наумов отвернулся и подошел к пульту медицинского комплекса. Автоматы продолжали следить за состоянием пациентов, и красно–желтая гамма на панели пульта указывала на то, что пострадавшие находятся на грани жизни и смерти.
На панели замерцал синий огонек, на трехметровые кубы реаниматоров опустились плоские многосегментные зеркала следящих систем. Одновременно ожил виом над пультом, и взорам врачей предстали тела космонавтов, поддерживаемые невидимыми силовыми сетками. К рукам и ногам лежащих придвинулись белые шланги с присосами, на панели зажглась надпись: “Питание”.
Головы космонавтов скрылись в сложных ажурных конструкциях энцефаловизоров, но Наумову показалось, будто он видит страдальческие гримасы на белых как мел лицах, и ему стало зябко и неуютно.
Тихий звон видеовызова заставил Старченко замолчать и подойти к дальней стене зала, за перегородку технических систем. Через минуту он вернулся.
— Снова эта женщина, Изотова. Просит пропустить к вам. Я сказал, что сейчас время процедур и ты занят.
— Впусти. — Наумов нахмурил тонкие черные брови. — Это не просто женщина, это его жена.
— Жена! — хмыкнул Старченко. — Да они давно не… — Врач наткнулся на холодный взгляд главного и поспешил скрыться за перегородкой. Белобрысый, высокий, широкоплечий, шумный, он являл собой полную противоположность Наумову, и тот иногда удивлялся в глубине души, как это они проработали вместе уже два года. В этот день Старченко был Наумову неприятен. Может быть, из–за того, что в его рассуждениях было рациональное зерно и Наумову не хотелось в этом признаться?..
Наумов вырастил из стены пару кресел и сел, продолжая наблюдать, как сменяются аппараты над телами людей.
Отчего же пришло острое чувство сострадания? Разве мало прошло перед ним пациентов? Разве мало он повидал смертей? В тех случаях его не однажды охватывали отчаяние и гнев — медицина слишком часто оказывалась бессильной, и люди умирали, несмотря на все ухищрения ее мнсгосотлетнего опыта. Люди научились побеждать болезни, прежде считавшиеся неизлечимыми, выращивать новые органы тела взамен утративших жизнеспособность, но мозг — мозг оказался слишком хрупким и сложным, и даже самые тонкие и точные методы его лечения подчас не давали желаемого результата. Мозг во многом продолжал оставаться тайной, открытие новых его возможностей происходило медленно, и люди продолжали умирать, если он оказывался поврежденным, продолжали умирать, если ошибалась природа, продолжали умирать на операционных столах “под ножами” хирургов в результате их неосторожности или незнания…
Из–за перегородки шагнула в зал молодая женщина, высокая, гибкая, с лицом строгим, настороженным, на котором выделялись твердые, властные губы. Взгляд ее синих глаз сказал Наумову, что он имеет дело с натурой сильной и целеустремленной.
Такая, пожалуй, не станет ни плакать, ни жаловаться, подумал он с мрачным удовлетворением.
— Здравствуйте, Валентин.
Голос у нее был глубокого баритонального оттенка, который обычно называют грудным, такой же красивый и уверенный, как и весь ее облик.
— Здравствуйте, Лидия, — ответил Наумов, вставая навстречу. — Предупреждаю: нового ничего.
Изотова посмотрела в виом, губы ее дрогнули, раскрылись.
— Он?
— Слева, — кивнул Наумов.
Лидия едва заметно усмехнулась. Наумов понял: кому, как не ей, знать, с какой стороны лежит ее муж.
Они сели. Лидия еще с минуту смотрела на виом, потом повернулась к главному врачу медцентра:
— Я знаю, вы один из самых лучших нейрохирургов Системы… — Наумов сделал протестующий жест, но Лидия не обратила на это внимания. — Не надо меня успокаивать, ответьте прямо: есть надежда? Есть ли надежда, что Сережа будет жить?
Наумов с трудом выдержал прямой выпад синего взгляда.
— Прежде чем ответить, разрешите задать, в свою очередь, несколько вопросов. Как давно вы… не живете с Сергеем?
Она удивилась, прикусила губу.
— Неужели это необходимо для лечения?
— Да, — твердо ответил он.
— Я не живу с Сергеем почти два года.
— И вы…
— Я люблю его.
Сказано это было просто и естественно, Наумов не мог не поверить, но любовь — и полтора года друг без друга?..
— В чем причина ссоры?
— Он спортсмен.
Заметив удивление в глазах Наумова, она заторопилась:
— Он спортсмен во всем: в работе, в увлечении… в жизни вообще. Он ни в чем не хотел быть вторым, и в семье тоже. Правда, сейчас мне кажется, что он был прав.
— Понятно. И вы не встречались с ним… потом?
— Встречались. Потом он ушел к Юпитеру искать утраченную мужскую гордость. — В голосе женщины прозвучала горечь. — Он сильный человек, но… еще мальчик… Послушайте, ну это же не важно, в конце концов! Мы были нужны друг другу, независимо от… и я люблю его, разве этого мало? И хочу знать, он будет жить? Именно таким, каким я его знаю?
Наумов невольно посмотрел на виом, но тот уже погас: программа процедур закончилась.
— Знаете, Лида, положение осложнилось. Изотов и Пановский попали не под простой лучевой удар, а под удар информационный. Ну, вы, наверное, слышали об открытии цивилизации на Юпитере. Так вот, юпитериане послали в космос мощный импульс, содержащий некую закодированную информацию, и, оказавшись на пути луча, космонавты “поймали” импульс на себя, в результате чего информация “записалась” у них в мозгу почти на всех уровнях памяти. Мозг теперь заблокирован чужеродной информацией, и разблокировать его мы… в общем, пока не в состоянии.
— Но ведь вылечивается же синдром “денежного мешка” — болезнь мозга от переизбытка информации.
— Это абсолютно другой случай, так сказать, “космический синдром”, шок от переизбытка сверхинформации, причем закодированной неизвестным образом. И тут есть еще одна сложность… — Наумов помолчал, обдумывая, как бы смягчить объяснение, но не придумал. — Сложность в том, что мы еще не разобрались, какие центры и уровни памяти “забиты” ненужным знанием. Может случиться, что в результате операции сотрутся те виды памяти, которые заведуют механизмом памяти наследственной, то есть сотрется “я” Сергея Изотова, это страшнее смерти.
— Что может быть страшнее смерти? — покачала головой Лидия. — Только сама смерть…
“Она права, — подумал Наумов. — Но что я могу сказать ей в ответ?” Кто–то заметил: “Если не знаешь, что сказать, говори правду”. Иногда жестокость — единственное выражение доброты.
— Извините, что я так сразу… Все может закончиться хорошо. Мы будем бороться, это я вам обещаю.
— Спасибо. — Лидия встала, вызывающе–виноватым взглядом отвечая на взгляд Наумова. Юбка при движении распахнулась, открыв красивые стройные ноги. — Я верю, что вы спасете его.
Попрощалась и ушла.
“Его”!.. Эгоизм в самом чистом виде! О товарище мужа она даже не вспомнила, все заслонил любимый… Самый слепой из эгоизмов — эгоизм любви! Черт возьми, мне–то от этого не легче! Лгать другим мы разучились, зато продолжаем лгать себе, испытывая при этом величайшее наслаждение. Как врач, специалист, я не верю в их исцеление, но как человек надеюсь. А многое ли сделаешь, имея надежду и не имея уверенности? Обещание бороться за их жизни — не гарантия успеха…”
— Нас вызывает Петербург, — подошел Старченко. — Экспертный отдел академии.
Наумов кивнул, задумавшись. Красные огни индикаторов на пульте казались ему шипами, вонзающимися в незащищенное тело.
Южный циклон принес на Симушир туман и теплый дождь, продолжавшийся с перерывами три часа.
Наумов соединился с бюро погоды Южно—Сахалинска, и ему объяснили, что циклон пропущен на материк по глобальным соображениям Тихоокеанского центра изменения погоды.
— Потерпите еще часа три, — виновато сказал диспетчер, юный до неприличия. — Мы понимаем: мед центр и все такое прочее, но…
— Это не прочее, — сдерживаясь, перебил его Наумов. — Это здоровье пациентов, в медцентре их тысяча двести тридцать, и всякое изменение погоды в зоне Симушира несет им дополнительную, и причем отрицательную, нервную нагрузку! Понимаете?
Диспетчер покраснел, не зная, что ответить. Наумов понимал, что тот не виноват, но оставлять это дело без внимания не хотел.
— Предупредили бы. Мы бы спланировали микроклимат. Дайте телекс главного синоптика, я поговорю с ним.
После разговора с главным конструктором погоды главврач несколько минут прохаживался по кабинету, поглядывая сквозь прозрачную стену на плотное покрывало тумана, скрывшее под собой бухту Броутона в виде полумесяца, пролив Дианы, сопки на северной оконечности острова. Лишь строгий конус вулкана Прево плавал над туманом, словно в невесомости, подчеркивая тишину и покой.
Симуширский центр нервных заболеваний представлял собой комплекс ажурных ветвящихся башен, собранных из отдельных блоков лечебных и процедурных палат. Он был построен десять лет назад на гребне кальдеры бывшего вулкана Уратман, образовавшего бухту Броутона, когда люди научились не только предсказывать землетрясения и вулканические извержения, но и управлять ими. С тех пор Симушир, имеющий на языке айнов еще одно название — Шаншири, что значит “гремящая, содрогающаяся земля”, перестал будить Курилы эхом вулканических взрывов и превратился в заповедную зону медцентра.
Каждая палата клиники смотрела стенами на четыре стороны света и купалась в чистом морском воздухе. Кабинет главного врача венчал одну из башен и ничем не отличался от других блоков, кроме внутреннего инженерно–медицинского обеспечения.
Наумов вспомнил лицо диспетчера погоды и поморщился. Чувство неудовлетворенности не проходило, однако рабочий день только начинался, и в причинах хандры разобраться было некогда. Он сел за стол и вызвал по видеоселектору заведующих отделениями…
В четырнадцать часов дня кабинет быстро заполнился светилами медицины Земли и представителями Академии наук, причем “живых” людей было от силы пять–шесть человек, большинство присутствовало через виомы, хотя по внешнему виду невозможно было отличить “призрак” от реального человека.
Несколько минут ушло на знакомство, потом Старченко стоя сообщил всем о состоянии космонавтов. Глядя на его уверенное красивое лицо, Наумов подумал, что знает своего заместителя совсем плохо, только с внешней стороны. Странное дело: работают бок о бок полтора года, а друзьями не стали, правда, и врагами тоже… Откуда эта молчаливая договоренность не переступать рамки служебных отношений? Не потому ли, что оба представляют разные полюса характеров?..
Первым вопрос задал академик Зимин, научный директор Ю-станции “Корона-2”, непосредственный руководитель пострадавших от излучения ученых. К удивлению Наумова, Зимин прибыл на Землю и явился в медцентр материально, а не визуально, и этот не совсем обычный поступок имел для главврача некий тревожный смысл.
Внешность Зимин имел впечатляющую: узкое лицо, сухое, с морщинами на лбу, похожими на шрамы, тонкие губы, выдающийся массивный подбородок, прямой нос и круглые, цепкие глаза — лицо человека, наделенного недюжинной силой воли, знающего, чего он добивается. Он был высок, худощав, жилист, силен. Наумов невольно сравнил широкую ладонь ученого со своей и вздохнул.
— Подтверждено ли предположение о “перезаписи” информации излученного с Юпитера импульса в мозг больных?
— К сожалению, да, — после некоторого колебания сказал Наумов.
— И как велик информационный запас?
— В мегабайтах? — спросил вдруг с иронией Старченко. — Или вам нужен наглядный пример?
Не ожидавший подобного выпада от заместителя, Наумов с любопытством посмотрел на Старченко. Парень явно рассердился.
— Мозг человека способен вместить все знания, накопленные опытом цивилизации, — продолжал молодой врач. — А у космонавтов заблокированы чуть ли не все уровни памяти, сознание и подсознание, так что запас чужой информации, “забившей” даже инстинкты, огромен!
Среди общего оживления Зимин остался бесстрастным и холодным, изучая Старченко, будто выбирал место для удара.
— Существует ли возможность “считывания” этой информации?
Старченко замялся и оглянулся на главного. Он помнил спор и помнил отношение Наумова к своим выводам.
Этого следовало ожидать, подумал Наумов. Было бы странно, если бы кто–нибудь не задал этого вопроса. Что ему ответить? Изложить свою точку зрения? Которой нет…
— Теоретически существует, — ответил он. — Но на практике последние пятьдесят лет никто с этим не сталкивался, потому что случай этот особого рода. — Наумов помолчал. — Существует так называемый метод психоинтеллектуальной генерации, основанный на перекачке криптогнозы, то есть информации, осевшей в глубинах неосознанной психики, из сферы подсознания в сферу сознания. Но, во–первых, этот метод применялся всего один раз и нет доказательств, что он себя оправдал, а во–вторых, может оказаться, что мы сотрем психоматрицу субъекта, что для моих пациентов равносильно смерти.
— Я понимаю, — Зимин пожал плечами. — Но поймите и вы: открыта цивилизация на Юпитере! Чужой разум! Это событие неизмеримо великого значения для всей науки Земли, для всего человечества. И появилась возможность узнать об этой цивилизации очень и очень многое, если верить вашим же словам. Представляете, что может в результате приобрести человек? Мы с вами?
— Ну, хорошо, предположим, мы “перепишем” всю информацию, — вмешался академик Черны–шов. — Но сможем ли прочитать ее, расшифровать? Код записи может оказаться таким сложным, что расшифровать ее не удастся — вспомните роман Лема “Голос неба”, — что тогда? Люди–то попали под луч случайно, информация предназначалась не нам.
Наумов благодарно посмотрел на старика.
Зимин усмехнулся, но глаза остались холодными и недобрыми. Наумов ощущал его взгляд физически, как укол шпаги, и невольно напрягал мышцы живота. Он не знал, что ответить Зимину, доводы ученого не были абстракцией, они отзывались на его собственные мысли, были созвучны им. Не из–за этого ли хандра в душе? Предчувствие беды? Профессиональная этика врача запрещала колебаться, но, оказывается, он даже как врач не ощущал своей правоты. Не в этом ли причина раздвоенности и глухой досады?
— Кроме всего прочего, — продолжал Наумов, — существует врачебная этика (Давай, борись с собой, доказывай, что слова твои — сама истина, что только человеколюбие движет тобою, в то время как Зиминым… а что Зимин? Он ведь тоже, наверное, не для себя старается? Единственное, от чего воротит, что он прикрывается выгодой для человечества. Банально и неоправданно, хотя и выгодно…) и принципы человеческой морали. Кто возьмет на себя ответственность за убийство людей даже во имя блага для всего человечества? И кто, в конце концов, разрешит нам сделать это? Родственники пострадавших? Их любимые и любящие? Да и не в них дело, поймите, мы не должны ставить на весы жизнь людей и самый ценный из материальных выигрышей — знание.
Наумов видел, что убеждает прежде всего самого себя, и, понимая это, не мог не чувствовать, что фальшивит, и эта фальшь, казалось ему, видна и остальным.
— Я не спорю, — негромко сказал Зимин. — Но в истории человечества известны примеры, когда рисковали жизнью во имя гораздо менее значимых целей.
— Да, но люди шли на это сами, — так же тихо сказал Чернышов. — И в этом их преимущество перед нами. За них никто не решал, не распоряжался судьбами. По–моему, прав Валентин, мы не должны решать вопросы жизни и смерти в отсутствие рискующих жизнью.
— Это тавтология. — В голосе Зимина зазвенел металл. — Пациенты не могут сказать за себя ни слова де–факто. Зачем эти выспренние слова?
— Коллеги, — вмешался Старченко, — мы отвлеклись от основной проблемы — как лечить больных. Давайте оставим в стороне моральные проблемы и правовые вопросы дела и вернемся к медицине.
— Правильно, — поддержал врача один из биофизиков. — Мы собрались, чтобы обсудить метод лечения, проблема чисто медицинская, не стоит привлекать для ее решения морально–этический кодекс.
Зимин хотел что–то добавить, но передумал.
Разговор перешел в русло медицины. Наумов больше не вмешивался в обсуждение предлагаемых методов лечения, хотя здесь присутствовали многие авторитеты в области изучения человеческого мозга. Он только командовал техникой кабинета, показывал палаты, записи, документы, аппаратуру центра, а в голове раздавалось: “Не все еще закончено в споре, не все аргументы исчерпаны. Зимин не остановится перед хрупкой, по его мнению, преградой этики, и, к сожалению, он не одинок в своем мнении. Но самое страшное — я не чувствую себя его противником. К тому же в любом случае способ лечения космонавтов небезопасен, и это плохо. Это отвратительно, это главное, на что сделает упор сам Зимин и иже с ним, выйдя в высокие инстанции… А где найти контраргумент, я не знаю…”
В том, что Зимин обратится в арбитраж более высокого ранга, в Академию медицины, а может быть, и в Высший координационный совет Земли, Наумов не сомневался. Он хорошо понял ход мыслей ученого и доминанту его характера: добиваться конечного результата любыми средствами.
— Предстоит тяжелое объяснение в медсовете Академии, — сказал Чернышов, когда совещание закончилось и кабинет опустел. — Но я с вами, Валентин, можете располагать моим голосом.
— Вы не со мной, — пробормотал Наумов, — вы с ними. — Он мотнул головой в сторону включенного виома, показывающего реаниматоры.
— А я понимаю Зимина, — сказал Старченко, выключая аппаратуру. — Юпитер изучается более века, и сколько там погибло исследователей — не счесть. И вдруг появляется возможность за несколько минут раскрыть суть юпитерианской цивилизации!
— Я его тоже понимаю, — с горечью сказал Наумов и вспомнил лицо Лидии Изотовой. — Скачок вперед, к новым достижениям, к новым вершинам знаний, к великим открытиям… Почему бы нет? Но если бы при этом не надо было перешагивать через такую “малость”, как две жизни.
В холле Управления аварийно–спасательной службы Наумов несколько минут разбирался в указателях, нашел нужный лифт и вскоре стоял перед дверью в отдел безопасности космических исследований. Дверь открылась, он вошел.
В кабинете начальника отдела находились двое: сам Молчанов, невысокий, худой, спокойный, с серыми внимательными глазами, и академик Зимин. Присутствие ученого неприятно поразило Наумова, однако он сделал вид, что ему все безразлично, и сел.
— Ну, я, наверное, больше не нужен, — сказал Зимин, вставая. — Всего доброго.
Во взгляде академика Наумов прочел странное сожаление, и в душе снова шевельнулся дремлющий удав тревоги. Однако взгляд Молчанова он выдержал, ждал, с чего начнет начальник отдела.
Тот щелкнул ногтем по сенсору видеоселектора и сказал “призраку” оперативного дежурного:
— Сима, я буду занят еще пятнадцать минут, все вопросы переключи пока на Ромашина. — После этих слов начальник отдела обратил неулыбчивое свое лицо к гостю.
Они были знакомы давно, года три, по совместному увлечению спортом — прыжками с трамплина на лыжах, тем не менее с минуту присматривались друг к другу, словно встречаясь впервые.
— Ну что там, Валя? — спросил наконец Молчанов. — Что будем делать?
— А что надо делать? — удивился Наумов. — Если ты в курсе проблемы, повторяться я не буду.
— В общих чертах. — Молчанов бросил взгляд на дверь, за которой скрылся Зимин. — Что и говорить, открытие цивилизации на Юпитере — открытие века! Общечеловеческий стресс! Хотя ждали контакта давно и вроде бы привыкли к ожиданию. У меня и без того проблем хватало, а теперь и вовсе вздохнуть некогда.
Наумов иронически усмехнулся. Молчанов посмотрел на него оценивающе.
— Что, жалоба не по адресу? Ты прав, у кого из нас не хватает забот. А что, Валя, Изотов и Панов–ский действительно восприняли информацию юпитериан? — внезапно спросил он.
— В том–то и проблема! Чтобы вылечить их, надо “стереть” чужую информацию, иного выхода попросту нет. Не существует.
— Понимаю, не горячись. Ну а если, “стирая”, одновременно записывать эту информацию в память машины?
— “Стирать” и “стирать и записывать” — суть два разных метода, причем последний увеличивает вероятность смертельного исхода. Мы рискуем убить людей!
— Как убить?
— Можем стереть человеческое “я”, личность, что для пострадавших равносильно смертному приговору.
“Повторяю в третий раз, — тоскливо подумал Наумов. — Последний ли? Каждому надо доказывать, каждого убеждать… в том числе и себя самого. Когда же настанет время мысленного сопереживания, сострадания, сочувствия? Когда не надо будет убеждать собеседника, ибо он и без слов почувствует твою растерянность и тоску?”
— Зимин говорил, что и обычное “стирание” может дать отрицательный результат.
— Может! — разозлился Наумов. — И все же риск на порядок меньше.
— Риск все равно остается. — Молчанов предупредительно поднял руку. — Погоди, не спеши доказывать обратное, прибереги доказательства и красноречие для ВКС.
Наумов недоверчиво посмотрел в глаза начальника отдела.
— Так серьезно?
Молчанов почесал горбинку носа, утвердительно кивнул.
— Понимаешь, Валя, после открытия цивилизации на Юпитере над ним уже погибли двое исследователей… кроме твоих пациентов.
Наумов побледнел.
— Так что проблема несколько серьезней, чем ты себе представляешь. Открытие взбудоражило всю систему Ю-станций, ученые грезят контактом. Дальнейшее изучение планеты повлечет новые жертвы… и, возможно, та информация, которой обладают твои пациенты помимо своей воли, спасет не одну жизнь. Я понимаю. — Молчанов встал и прошелся по кабинету, остановился у окна. — Этико–моральная сторона любого действия ни для кого из нас не является отвлеченным понятием, но она не должна становиться самоцелью.
— Но я отвечаю за их жизнь. — Наумов тоже встал и подошел к окну. — Я врач и обязан думать о своих пациентах.
— А я обязан думать о живых, — тихо сказал Молчанов. — И здоровых.
В душе Наумова копились пустота, и холод, и странное ощущение вины. “За что? Перед кем? Будто и решения своего не менял, и аргументы не все исчерпал… но вот уверен ли в решении? Нет же, не уверен, иначе откуда взялись тоска и мука? Как это получается у Зимина: жизнь одних за счет жизни других?! Молчанов, по всему видно, тоже близок к его позиции… но не эгоизм же ими руководит, не холодный расчет — самые благие намерения… Стоп–стоп! Вспомни: “Дорога в ад вымощена благими намерениями!” Господи, какой ценой иногда приходится расплачиваться за очевидное, самое простое и верное на первый взгляд решение! Кто способен оценить, что дороже: человеческая жизнь или знания, добытые ценой жизни? Нет, не так, страшнее: убить, чтобы спасти! Так? На войне когда–то тоже убивали врага, чтобы спасти друга… И это не то… при чем тут враг? Кто враг? Обстоятельства? Или я сам себе враг?”
Наумов взмок от усилий вылезти из болота рассуждений, в которое влез, пытаясь оправдать сразу двоих: себя и воображаемого оппонента, и вытер мокрый лоб ладонью.
— А ты как думал? — покосился на него Молчанов, словно зная, что творится в душе товарища. — Подчас принять решение труднее, чем его выполнить, и уж гораздо труднее, чем пожертвовать собой, поверь.
Наумов вдруг снова, уже в который раз, вспомнил Лидию Изотову. Она верила в него. И друзья и родственники ученых, кто бы ни приходил, тоже верили в него. А он? В кого верит он сам? В себя?
— На кого из начальства мне выйти в Совет?
Молчанов вернулся к столу, тронул сенсор координатора.
— К Банглину, наверное. Только не пори горячку, на твоем лице написано все, о чем ты думаешь. Таких, как Зимин, много, и в Совете они тоже найдутся. Он тут много наговорил, и я почти согласился с ним, но ты учти — кое в чем он прав! И рискованные полеты к Юпитеру — это ого–го какой аргумент! Ты не был над Юпитером? Много потерял, и наверстать будет трудно.
— А ты не встречался с близкими моих пациентов, — пробормотал Наумов. — У тебя не было такого, чтобы от твоего решения зависела жизнь человека?
Молчанов застыл, потом медленно разогнулся, упираясь кулаками в стол, и на мгновение утратил самоконтроль: лицо его стало несчастным и старым.
Наумов пожалел о сказанном, извинился, пробормотал слова прощания и направился к двери.
Юпитер кипел, увеличиваясь в размерах. Вот он закрыл собой боковые экраны, затем кормовые, рубку заполнил ровный глухой шум — фон радиопомех. Все предметы окрасились в чистый желтый цвет, настолько интенсивным было свечение верхней разреженной атмосферы планеты.
Бам–м–м!
Шлюп содрогнулся, под ним загудело и загрохотало, в носовом экране выпятился из сияющей клочковатой бездны странный золотой волдырь, распустился кружевным зонтом и медленно пополз в высоту, рассыпаясь на белые волокна толщиной с горный хребет. Одно из волокон настигло убегающий модуль, изображение в носовом экране покрылось черной сеткой трещин.
“Падаю! — раздался слабый, искаженный помехами голос. — Не могу… Прощайте!”
Экран погас. Наумов закрыл глаза и остался недвижим.
— Это их последняя передача, — донесся словно издалека голос Старченко. — Погибли все трое: Сабиров, Вульф и Горский. Показывать второй фильм?
Наумов отрицательно покачал головой.
— Не стоит. Оставь записи, может быть, я посмотрю их позже.
Старченко выключил проектор, потоптавшись, ушел. Наумов посмотрел на часы: девятый час вечера. Одиннадцатый по среднесолнечному, перевел он в уме. Где у них консультативный отдел? Кажется, в Петербурге, а там уже утро.
Он соединился с Центральным справочным бюро ВКС и через него с консультативным отделом Совета. Узнал телекс Банглина и с ходу хотел позвонить ему, однако еще с полчаса сидел в кабинете, постепенно заполнявшемся сумерками, и смотрел сквозь прозрачную стену на далекий черный конус пика Прево, врезанный в вишневый тускнеющий закат.
Над далеким Юпитером, в тщетных попытках постичь его суть, тайны бытия и молчаливое пренебрежение к роду человеческому, к попыткам контакта с обретенными братьями по Солнцу, продолжали гибнуть люди, первоклассные исследователи и сильные натуры. Зов тайны — сквозь боль собственных ошибок, сквозь ад мучительных сомнений в собственной правоте, сквозь слепую веру в совершенство разума и сквозь собственное несовершенство — вперед! И только сам человек способен оценить поражение, делающее его человечней.
Юпитер — лишь тысячная доля проблем, волнующих человечество, какой же ценой платит оно за прогресс в целом, если одна проблема требует гибели многих?! И как сделать так, чтобы не платить человеческими жизнями ради решения любых, самых грандиозных задач? Или совершенно не существует иной меры вещей?..
На пульте слабо пискнул вызов. Наумов повернул голову, но не двинулся с места. Сигнал повторился. Это звонила жена.
— Я тебя заждалась, Валентин, — с упреком сказала она. — Уже девять!
— Извини, Энн, — пробормотал Наумов. — Я скоро приду, только закончу один не очень приятный разговор.
— Ты плохо выглядишь. Что–нибудь случилось?
— Ничего, наверное, эффект освещения, у нас тут сумерки.
— Нет, случилось, я же вижу. Это из–за твоих новых подопечных Пановкина и Изотова?
— Пановского, — поправил он машинально. — Понимаешь, Энн… их надо срочно оперировать, а я… боюсь.
Она внимательно присмотрелась к нему и сказала решительно:
— Приходи скорей, слышишь? Обсудим все твои проблемы вдвоем.
Виом угас. Снова сумерки завладели кабинетом. Где–то в невидимых зарослях под зданием лечебного корпуса прокричала птица: не сплю, не сплю, не сплю… Оранжевая полоса на западе становилась тоньше и тусклее, в фиолетово–синем небе засияла белая черточка — капсула гидроме–теоконтроля.
Наумов встал, прошелся, разминая ноги, и вдруг подумал: “А не трушу ли я на самом деле? И все мои переживания не что иное, как самый обыкновенный страх ответственности?”
Он стоял долго, уставившись на далекую звезду, потом очнулся и без дальнейших колебаний вызвал комиссию по этике.
Руслан Банглин был очень и очень стар, где–то под сто сорок лет. Морщинистое темное лицо с озерами холодных, прозрачных, будто заполненных льдом, глаз. Волос на длинной, огурцом, голове почти нет, шея скрывается под глухим воротником свитера. Он не удивился, увидев перед собой заведующего Симуширским медцентром.
— Слушаю вас, — сказал он хрипло, с едва слышным присвистом.
Протез гортани, подумал Наумов отрешенно. По долгу службы он имел встречи с председателем комиссии морали и этики, и каждый раз у него складывалось впечатление, будто он беспокоит этого страшно занятого властного человека по пустякам.
— Я, собственно, к вам по такому вопросу… — начал Наумов, не зная, как сформулировать этот свой проклятый вопрос.
— Пановский, Изотов, — подсказал Банглин.
Наумов не удивился: вездесущий Зимин успел побывать и здесь.
— Возникла проблема…
— Выбор метода оперирования, так?
— Дело в том, что нейрохирургическое вмешательство в мозг почти всегда чревато последствиями. Даже микролазерное и тонкое магнитное сканирование ведет к разрушению соседствующих с оперируемым участков мозга, и хотя в нормальной жизни, как правило, это не сказывается, однако природа зачем–то сконструировала запас клеток, который мы уничтожаем ничтоже сумняшеся. А что теряет человек в результате операции, не знает никто. В случае с космонавтами изложенный мной тезис звучит так: при “перезаписи” информации с мозга в машину вероятность гибели увеличивается по сравнению с методом простого “стирания”. Я сделал расчет, по которому вероятности неблагополучного исхода относятся как два к трем.
— Вектор ошибки?
— В “красной зоне”. — Наумов невольно покраснел, но не отпустил глаз. — Но зона сама по себе не определяет исхода операции из–за недостаточного..
Банглин кивком прервал его речь.
— Полно, Валентин, эмоции тут ни при чем. Вы сами понимаете, риск остается, а соотношение два к трем не слишком выразительно. Расскажите–ка лучше, как относятся к операции друзья и родственники пострадавших.
Наумов еле удержался, чтобы не пожать плечами. Он устал и был зол на себя за слабоволие. Мысль, что он попросту струсил перед операцией и пытается теперь переложить ответственность на чужие плечи, не покидала его, а звонок Банглину вообще стал казаться жестом отчаяния, какового он вообще в себе пока не ощущал.
— Пановский холост, — медленно начал он. — Отец его в дальней звездной и вернется не скоро. Мать… ну что мать, она как и все матери, сын ей нужен живой и здоровый. Она согласна на любую операцию, которая спасет сына. У Изотова отец и мать, две сестры… жена. Ситуация примерно та же. О жене и говорить не приходится, я уже разговаривать спокойно с ней не могу, так и кажется, что во всем виноват.
Банглин чуть заметно улыбнулся:
— Ясно. Охарактеризуйте каждого, в двух словах.
Наумов озадаченно пощипал подбородок.
— До этого случая я их не знал, сужу только с чужих слов.
— Этого достаточно.
— Тогда… Пановский. Ему сорок один год. Ю-физик. Начинал работать над Юпитером в числе первых исследователей на стационарных комплексах. Три экспедиции глубинного зондирования планеты, последняя едва не закончилась трагически, их вытащили в момент падения. Спокоен, малоразговорчив, необщителен, но всегда готов помочь товарищу… Извините за путаную речь, я волнуюсь, а последняя характеристика универсальная для всех космонавтов. Вот, пожалуй, все, что я о нем знаю.
Изотов молод, он почти мой ровесник, по специальности — инженер–молетроник. Хороший спортсмен — мастер спорта по горным лыжам (“Он спортсмен во всем, — вспомнил врач, — в работе, в увлечении… в жизни…”). Честолюбив, упрям, любит риск, излишне самонадеян…
В глазах Банглина зажглись иронические огоньки, но перебивать Наумова он не стал.
— С женой не живет два года, — продолжал врач. — Но у меня сложилось впечатление, что некоторым образом это устраивало обоих, хотя они и любят друг друга… любили.
— Интересное заключение.
Наумов нахмурился:
— Самого Изотова я не знаю, но с его женой…
“Стоп! — подумал он. — Что ты плетешь, приятель? Двусмысленность видна невооруженным глазом, следи за речью… черт тебя дернул позвонить!”
— Я верю. — Банглин на несколько секунд задумался, мысль его ушла в дебри памяти, в прошлое. Наумов определил это интуитивно. — Мне кажется, вы преувеличиваете размеры проблемы. И недооцениваете себя. Я не чувствую в вас уверенности, профессиональной уверенности врача, не говоря уже об уверенности психологической, гражданской. Даже не зная всех событий, могу предположить, что вы задумались над шкалой общественных ценностей, так? Но и не имея понятия о существовании определенных нравственных норм, присущих обществу на данном этапе развития, норм врачебной этики, право врача решать — какой метод использовать для лечения больного, можно принять решение исходя из одного простого принципа, вы его знаете: мера всех вещей — человек! Человек — и никто и ничто другое! Да, было бы интересно раскрыть тайны Юпитера “одним ударом”, и этот интерес общечеловечески понятен: кто бы мы были, не имей страсти к познанию? Любопытства? И все же пусть вас не смущают доказательства и примеры прошлого. К сожалению, кое–кто прав: как и сотни лет назад, человек иногда рискует жизнью во имя неоправданных целей, а тут — познание открытой внеземной цивилизации, случай беспрецедентный в истории человечества! Плюс к этому возможное предупреждение гибели исследователей. Поневоле задумаешься, я вас вполне понимаю. Ведь мы не отступим, нет? Да и куда отступать? За нами — мы сами. Вот и подумайте, разберитесь в себе, а когда придет уверенность, когда вы будете убеждены в своей правоте — позвоните мне, и мы вернемся к этой теме. Только времени у вас мало. Заседание Совета послезавтра, и к этому сроку вы должны быть готовы.
Наумов кивнул. Банглин помолчал, медля выключать связь, выжидательно глядя на врача. Наконец Наумов шевельнулся.
— Я не буду звонить… должен решить сам. Извините, если… А еще вопрос можно? Совет собирается из–за случая с космонавтами?
Банглин вдруг улыбнулся по–настоящему: улыбка у него была хорошая, добрая и немного грустная.
— Я же сказал, не преувеличивайте проблемы до масштабов, способных потрясти человечество. Нет, Совет будет решать множество задач, и лечение пораженных излучением ученых — одна из них. Но для вас, — Банглин погасил улыбку, — для вас она остается главной. Это именно тот экзамен, не сдать который вы не имеете права. Всего вам доброго.
Виом погас.
“А ведь он решил, — понял Наумов. — Он решил, это заметно. И Зимин решил — по–своему, и Молчанов… А я… Я — врач? Чего я боюсь больше всего: принять неправильное решение или оперировать? Не знаю… не знаю!”
Наумов убрал одну из прозрачных стен кабинета и подошел к образовавшемуся проему.
Как странно: один говорит — проблема серьезней, чем ты думаешь, и он прав. Другой — не преувеличивайте масштабы проблемы, такие тысячами встают перед человечеством, и он тоже прав! Наверное, все дело в том, что проблема, мизерная для всего рода людского, оборачивается макропроблемой для одного человека, перед которым она встала, превращается в такую ношу, что выдерживает далеко не каждый. Но черт возьми, каким же образом из тысяч субъективных мнений формируется одно объективное знание? Маленькая задачка, слишком ординарная для цивилизации, и как же она велика, когда выходишь на нее один на один!.. Как сделать, чтобы не ошибиться? Как спасти двоих, стоящих на грани вечности, и уберечь живых, рискующих жизнью каждый день, идущих на подвиг и не знающих этой своей добродетели? Как?..
Над черным острием вулкана на другой стороне бухты всплыл узкий серп месяца — чаша амри–ты, из которой боги извечно пили свое бессмертие. Бухту пересекла зыбкая, блещущая рассыпанным жемчугом полоска. Кричала птица, вздыхал ленивый прибой…
Наумов подставил лицо прозрачному свету, а в ушах вдруг раздался басовитый гул юпитерианских недр, свисты и хрипы радиопомех, писк маяков и исчезающий, задыхающийся человеческий голос: “Падаю! Не могу… Прощайте!..”
Спасти тех, кто сейчас идет на штурм Юпитера и кто пойдет завтра… и спасти двоих, перегруженных чужим знанием, — на каких весах это измерить? И если спасти облученных, если поставить задачу — любой ценой спасти космонавтов, то кто–то снова будет падать в Юпитер?..
“Падаю!.. Не могу… Прощайте!..”
“А я могу?!” — крикнул Наумов в лицо ночи. Неслышно крикнул, сердцем, страстно желая, чтобы пришло к нему ощущение будущей удачи. Кто он — без права на ошибку? Мыслящая система, загнанная в тупик логикой трезвого расчета. Но с другой стороны — имеет ли он право на ошибку? Выходит, цена ошибки — тоже человек? Его жизнь и смерть? Кто–то сказал:
С своей тропы ни в чем не соступая,
Не отступая, быть самим собой
Так со своей управиться судьбой,
Чтоб в ней себя нашла судьба любая
И чью–то душу отпустила боль
Быть самим собой — не в этом ли главное твое достоинство, человек?
Проклятая птица под окном перестала кричать, но она могла себе позволить снова и снова будоражить ночь криком. Лишь Наумов не мог позволить себе криком показать свое отчаяние и бессилие. Или, может быть, наоборот — силу?..
Он позвонил домой и сказал, что остается готовиться к операции.
Колебания его не умерли, но умер прежний Наумов, не испытывавший неудач и поражений и потому еще не знающий, что такое жизнь…

Фуор

На высоте сорока двух километров десантный шлюп воткнулся в мощное струйное течение, охватывающее кольцом всю планету по экватору. Удар горизонтального воздушного потока кинул его в крутое пикирование, и, хотя экипаж не пострадал, все же прошло какое–то время, прежде чем шкипер выровнял шлюп. Произошло это на высоте трех километров. Остановив кораблик в воздухе, шкипер Диего Вирт включил системы обзора.
Под ними простиралась черная равнина с разбросанными кое–где по ней глыбами льда! А может быть, стекла — с высоты не очень–то разберешься в материале необычных образований. Каждая глыба занимала площадь от одного до четырех десятков квадратных километров и соединялась с соседними странного вида отростками, напоминающими известняковые натеки или трубы. Равнина уходила за горизонт, мрачная, выжженная, усыпанная пеплом и сажей, и лишь полупрозрачные молочно–голубые айсберги, игравшие в гранях холодным огнем, да веселое белое око светила вносили некоторое разнообразие в этот угрюмый пейзаж.
— Везде одна и та же картина, — сказал невозмутимый, собранный Денисов. — Все черное и фиолетовое и кое–где белое с голубым — потухший ад!
— Не знаю, потухший ли, — с сомнением покачал головой Эллини. — Температура поверхности плато под нами плюс сто сорок по Цельсию. И ледяные поля?
— Не знаю, ледяные ли, — в тон ему отозвался Диего Вирт. — Насколько мне известно, самый тугоплавкий из льдов, тритиевый, плавится при температуре плюс четыре градуса, а тут сто сорок!
— Значит, это не лед. Может быть, в самом деле стекло? Нужен анализ. Смотрите, отростки тянутся от одного ледяного массива к другому, как паутинные нити. Что это может означать?
— Филипп, сообщи главному, — сказал шкипер диспетчеру связи на корабле–матке, — идем на посадку. Никаких признаков “Ра” в этом районе пока не видно. До захода светила около трех часов, так что успеем сделать общегеологическую характеристику, радиолокационный зондаж материка и убраться отсюда до вечернего урагана. Зонды на поиски “Ра” высылай по пеленгу немедленно.
Крейсер управления аварийно–спасательной службы “Слава” продолжал накручивать на планету очередной виток, изредка выстреливая в черноту космоса автоматические зонды и десантные шлюпы, принимая вернувшиеся из очередной экспедиции.
Пошла вторая неделя поисков пропавшего в этом районе трансгалактического разведчика “Ра” со ста двадцатью шестью членами экипажа, вторая неделя разведки вблизи огромной желтой звезды, известной на Земле как фуор ипсилон Кормы Корабля.
— Данные земной астрономической службы подтверждаются, — проговорил начальник экспертной группы Сажин. — В атмосфере звезды аномально высокое содержание лития. Звезда молода, и совершенно непонятно, каким образом она приобрела эту единственную планету.
— Да еще почти на круговой орбите, — добавил командир “Славы” Чащин. — Будь у нее эллиптическая орбита с большим эксцентриситетом, можно было бы предположить, что планета захвачена звездой при прохождении возле старой системы, но круговая орбита…
— Уточнили, когда произошла вспышка? — спросил Джаваир, думая о чем–то своем и разглядывая покрасневший в объеме экрана шар звезды, окутанный колоссальными космами протуберанцев. Ответ он знал заранее, просто хотел услышать это из уст ученого.
— Почти два года назад, — сказал Сажин. — Точнее — двадцать два месяца шестнадцать дней.
— То есть практически в то же время, когда замолчал и “Ра”. — Чащин встретил взгляд Джаваира и понял его мысль. — А период вспышек? — спросил он.
— Периода как такового нет, — с досадой произнес Сажин. — Процессы в атмосферах фуоров еще полностью не изучены, фуоры вспыхивают неожиданно, могут раз в год, могут раз в десять лет. По последним данным, до очередной вспышки нашего фуора осталось около двух недель.
— Понятно, — буркнул Джаваир. — Продолжаем работу по плану, информации недостаточно для определенных выводов. “Ра” не мог быть уничтожен вспышкой звезды, аппаратуру он имел не хуже нашей, и команда заранее узнала бы о вспышке, как и мы с вами. Хотя, конечно, не исключено, что я ошибаюсь. И все же, кроме пылевых облаков в радиусе трехсот астрономических единиц от звезды, мы имеем еще и загадочную планету, которая здесь не должна была находиться и в силу этого обстоятельства наверняка заинтересовала экипаж “Ра”.
— Вполне вероятно, что загадки планеты связаны с тайной исчезновения разведчиков, — пробормотал Сажин. — Так?
— Именно так. В связи с чем исследования планеты придется вести ускоренными темпами, необходимо бросить на нее всю автоматику. За две недели до очередной вспышки мы должны, соблюдая максимальную осторожность, определить истину и найти пропавших без вести. Или… установить причины их гибели.
— Диего на приеме, — доложил диспетчер связи крейсера. — Они там открыли странный лед…
— Так что же это за вещество? — медленно проговорил Диего Вирт, приблизив к поверхности одного из стеклянно–ледяных “айсбергов” пластину шлема.
В полупрозрачной глубине он увидел какие–то голубоватые смутные тени, серебристые жилы, пятна, мерцающие искры, узоры неведомых цветов. Глядя на них, Диего не мог отделаться от ощущения, что внутри “льда” течет своя, таинственная, неправдоподобная, сказочная жизнь.
— Лазер его не режет, плазма не берет, аннигилятору оно не поддается, — начал перечислять Эллини. — Анализу оно тоже не поддается… Нет, это не вещество, скорее какое–то неизвестное силовое поле.
— Но ведь приборы не отмечают никаких электромагнитных и гравитационных аномалий.
— Ну и что же? Значит, это поле не порождает известных науке эффектов. Почему это тебя удивляет?
— Так и прикажешь докладывать на крейсер? Мол, неизвестное науке поле, ни одного параметра определить не удастся?
Эллини пожал плечами:
— Командир группы не я.
— Пора домой, — позвал товарищей Денисов, томившийся в шлюпе. — Зонды зарегистрировали фронт сухой грозы, движется в нашем направлении.
Диего оглянулся на ртутно блестевшую пирамиду шлюпа, махнул рукой:
— Еще пару минут, Слава. Пройдемся к перемычке, соединяющей эти горы, интересно взглянуть поближе.
Перемычка вблизи напоминала обросшую известняковыми наростами прозрачную трубу диаметром около четырех метров. Диего прошелся вдоль нее, касаясь рукой в перчатке. Показалось ему, что внутри трубы движутся какие–то объемные фигуры, но так быстро, что глаза не успевают фиксировать их даже на мгновение… Он постоял немного, напрягая зрение, но понимание процессов, происходящих внутри трубы, ускользало от сознания, и в конце концов Диего с сожалением вынужден был констатировать: для изучения “айсбергов” нужна специальная экспедиция с соответствующим оборудованием, а не поисковая группа. Он оглянулся на черные бугры и рытвины бесконечной равнины: все тот же потухший ад… потухший… ад… Что–то было в этом словосочетании, отзвук какого–то былого воспоминания… Ах да, ну конечно, во время вспышки звезды тут, вероятно, ад настоящий!
— Пошли, — сказал наконец начальник группы, обернувшись к низкому светилу, над которым уже копилась грозная тьма черного урагана. — Продолжим съемку сверху.
Сажин ворвался в каюту Джаваира под утро, воплощая в себе чудом бежавшего из–под стражи пленника.
— Вот! — Он высыпал на стол пачку объемных фотоснимков. — Вчера Чащин с тоски предложил заложить все снимки в комп, чтобы тот нашел хоть какую–нибудь закономерность в расположении этих чертовых связанных друг с другом “айсбергов”. Закономерности не нашлось, зато компьютер отобрал очень интересные кадры, полюбуйся… Извини, Доминик, разбудил?
Джаваир сел на магнитокойке, помял лицо ладонями, усмехнулся на последнюю реплику начальника экспертной группы и взял снимки. На первом из них располагалась глыба “льда”, формой напоминавшая… пропавший космолет! На втором — тот же “айсберг” в другом ракурсе. Остальные голографии повторяли первые две.
— “Ра”! — пробормотал Джаваир, окончательно просыпаясь. — Ты думаешь…
— Похоже, — кивнул Сажин. — Глыба напоминает космолет до умопомрачения, по размерам же она в три с лишним раза больше.
— Та–ак. Неужели совпадение, каприз природы?
— Не знаю, не бывает таких совпадений, начисто опровергающих теорию вероятности.
— Не преувеличивай. И все же… Ладно, я сейчас оденусь и приду в рубку. Кто там внизу ближе всех к тому району?
— Группа Вирта.
— Свяжитесь с ним, пусть посмотрит.
В рубке Джаваир появился через четверть часа.
Объем экрана часто перекрывался полосами помех, внизу бесновался электрический ураган, поэтому казалось, что Диего Вирт смеется.
— Хорошо, — послышался сквозь водопад помех его слабый голос. — Проверим. Можно начинать прямо сейчас? Мы хотели возвращаться.
Джаваир заколебался: приходилось рисковать экипажем десантолета, но времени до очередной вспышки фуора оставалось совсем немного — меньше двух недель, к тому же ураганные ветры по всей планете не прекращались теперь и днем из–за усилившейся солнечной активности, поэтому риск в общем–то был оправдан.
— Начинайте, но из шлюпа не вылезать ни под каким предлогом! Используйте только дистанционную технику. Через пару часов пришлю смену. Все.
На малой скорости, покачиваясь под боковыми ударами ветра, шлюп обогнул километровую, льдисто мерцавшую в полутьме гору, по очертаниям напоминавшую земной разведкрейсер, развернулся и пошел на посадку.
— Глазам не верится! — сказал в тишине кабины Эллини.
— “Если на клетке слона прочтешь надпись “Буйвол”, не верь глазам своим”, — процитировал Козьму Пруткова образованный Денисов. — Кстати, что–то не вижу я перемычки, соединяющей эту гору с соседними “айсбергами”.
— Мы только что прошли над ней, — буркнул Диего Вирт, сросшийся с пультом в одно целое. — Просто она почти совсем прозрачна. Вдобавок в этой черной круговерти немудрено потерять ориентацию.
Шлюп, содрогаясь, постоял в воздухе и спружинил на посадочную гармонику в полусотне метров от странной горы.
— Запускай зонд, — скомандовал Денисов Эллини. — Выходить будем, шкипер?
— Ты же слышал распоряжение начальства.
— Соблюдение СРАМ? СРАМ!
— Отставить пререкания! Если под слоем этой полупрозрачной гадости, которую ничто не берет, покоится космолет… не вляпаться бы! Понятно?
— Так точно, енерал! — вытянулся Денисов, как мог, в кресле и скафандре. — Прикажете ползком? Осторожность в нашем деле еще никому не вредила, — добавил он фразу из лексикона начальника экспедиции.
— Словоблуд, — проворчал Диего.
— Рады стараться, вашбродь!
Полусфера зонда взмыла в небо по крутой параболе и пропала в черном смерче. На экране медленно проступила сияющая вершина горы.
— Ниже!
Зонд послушно пошел вниз.
— Еще ниже. Сканирование… Ничего не видите?
Часть поверхности горы под зондом вдруг потемнела, перестала светиться, впечатление было такое, будто из сияющих глубин “айсберга” всплывает какая–то спрутоподобная черная масса. Темнота в этом месте сгустилась до полного мрака, превратилась в дыру, и в тот же миг передача с зонда оборвалась.
— Дьявольщина! — выругался Денисов. — Что за фокусы? Шкип, я не виноват, честное слово, автомат вырубился сам.
— Выпускай второй, потом… — Диего не договорил.
— Смотрите! — крикнул обычно более сдержанный Эллини.
Прямо перед шлюпом в стене горы проявилось вдруг круглое темное окно, выросло до размеров десантного корабля, сгустило цвет. Пульт и экраны кабины странно исказились, потом вспучился пол, волна искривления обежала рубку. Мягкая и неодолимая сила стала плющить десантолет, складывать его вдвое, втрое…
“Старт!” — хотел скомандовать координатору шлюпа Диего, а потом ему показалось, что “ледяная” гора выстрелила по ним черным сгустком смолы…
— Со вторым и третьим шлюпами то же самое, — угрюмо доложил Чащин. — На связь не выходят. Зонд облетел ту странную гору сто раз — никаких следов пребывания шлюпов!
— Зато на самой горе появились новые ледяные натеки, — сказал Сажин. — Предвижу вопрос: да, возможно, это наши зонды и шлюпы, но, может быть, и нет. Времени на обдумывание ситуации у меня нет. У вас тоже.
Джаваир с минуту рассматривал изображение, переданное зондом: километровый голубовато–белый пик, похожий по форме на земной космолет, и прилепившиеся сбоку три пятидесятиметровые скалы.
— Как прикажете классифицировать случившееся? — Начальник экспедиции поднял худое, резкое, как нефритовая маска, лицо. — Как нападение? Нечто, чему мы даже не подобрали название, пожирает звездолет и десантные шлюпы и в память об этом выращивает их скульптурные изображения? Так, что ли?
— Факт исчезновения шлюпов налицо, — сказал Чащин. — И, судя по всему, кроме как внутри “айсбергов”, быть им негде. Вот только почему они там не видны? И как это проверить? Каким способом разбить эту “ледяную” корку?
— По–вашему, они замурованы? — иронически приподнял бровь Сажин. — Так сказать, вморожены в “айсберг”? Впрочем, извините мой скепсис, я тоже не вижу совершенно никакого выхода, кроме разрушения “ледяной” корки.
— Прошу внимания, — раздался в зале голос бортинженера крейсера. — Фуор увеличил выход жесткой компоненты в излучении. Вспышка по прогнозу через восемь–десять часов.
Джаваир не пошевелился, только закрыл глаза. Молчал Сажин, молчали шестнадцать человек экипажа спасательного корабля. Наконец начальник экспедиции очнулся от раздумья, заметил взгляды своих подчиненных и встал.
— Прошу подготовиться к посадке в район исчезновения шлюпов. Группе риска — готовность ноль. Иные мнения есть?
— Иных быть не должно, — с облегчением проворчал Чащин. — В случае чего стартуем в джамп–режиме прямо с поверхности, у меня опыт в этом деле немалый. Правда, надеюсь, до этого не дойдет.
Джаваир очень хорошо понял смысл его последней фразы: старт крейсера с поверхности планеты в джамп–режиме был бы равен природному катаклизму типа мощнейшего извержения вулкана Кракатау на Земле много лет назад.
Крейсер опускался, величественный и строгий, окутанный многоцветной радугой защитного поля. В десятке метров от черного обожженного холма он выбросил веер ослепительного бирюзового огня — холм расплылся алым озерцом и застыл. Ветер тут же бросил на гладкую поверхность вновь образованного зеркала посадочной площадки поток сажи. Крейсер фыркнул ледяным облаком жидкого азота, подождал минуту и беззвучно опустился в центр озерца.
— Давайте попробуем ударить по горе ходовым ФГ, — предложил Чащин, сбежавший перед посадкой из экспедиционного зала в ходовую рубку. — Пару выхлопов на минимуме тяги. Проверим на прочность. Аннигиляторы пасуют перед этим веществом. А лучше бы шваркнуть по горе из информационно–топологических преобразователей! Не впустую же мы их везли сюда.
— Какие мы грозные! — усмехнулся через силу Джаваир. — И откуда это в человеке? Бей–круши, ломать — не строить, пиф–паф, ой–ой–ой! Без анализа, без расчета последствий, без самого естественного в данной ситуации вопроса — зачем? Ползет из леса что–то непонятное — а давайте–ка ударим по нему из аннигилятора, чтобы надежно! Стена перед нами — трахнем по ней из носовой противометеоритки! Кричит кто–то страшным голосом в горах — шандарахнем по горам из гравипушки! На всякий случай, чтобы не кричало.
— Я этого не предлагал, — заявил озадаченный речью начальника экспедиции Чащин. — И никогда не был сторонником штурма и натиска, всем это известно. А если нет времени на размышления? Через несколько часов здесь будет Страшный Суд, найдем ли мы после этого своих ребят?
— И все же подождем, подождем. — Джаваир вздохнул. — Не обижайся, в данном случае не о тебе речь. Сначала пошлем поисковые группы, может быть, мы ошибаемся в оценках и шлюпы где–то рядом, провалились в ущелья или ямы. Поищем часа два обычными средствами. Потом пошлем группу риска, вооруженную… как на войну.
— Боюсь, обычными средствами все–таки не обойтись, — сказал задумчиво–мрачный Сажин. — Придется использовать более мощные инструменты. В том числе и наши излучатели.
Но люди не успели выслать десантолеты и выйти из крейсера. От исполинской сверкающей горы потянулся вдруг к кораблю радужный рукав, превращаясь в глотку колоссального удава. Пилот успел накрыть крейсер коконом аварийной защиты, а в следующий миг корабль оказался внутри ярко освещенного голубого пузыря.
Спустя несколько минут, в течение которых члены экспедиции приходили в себя, в одном месте пузыря открылось темное отверстие, и на оплавленную скалу ступил в скафандре Диего Вирт. За ним Денисов, мужчина в скафандре даль–разведки и… нет, не человек, не землянин: иные пропорции тела, поза, одежда — гуманоид — да, но не человек.
— Бог ты мой! — прошептал Сажин. — Кто это с ними? Что происходит?
Никто ему не ответил.
Первым в экспедиционный зал вошел рослый рыжеватый молодой человек в командирском комбинезоне.
— Виктор Торанц, — представился он, пожимая руку Джаваиру. — Командир разведгала “Ра”. А это Итин—Ис-Сторм. — Он повернулся к подошедшему следом существу. — Представитель цивилизации итинов, заведующий станциями внешней защиты.
Рука у итина оказалась вполне человеческой, пятипалой, жесткой и сильной. Он не казался смущенным или настороженным, наоборот, во взгляде его читалось понимание происходящего и едва заметное ироническое простодушие.
— Вы, очевидно, уже объяснились с нашими разведчиками, но мы в неведении, — сказал Джаваир. — Объясните все в двух словах. Почему вы не выходили на связь почти два года? Впрочем, расскажете потом, надо торопиться. Через пять часов фуор вспыхнет, и к этому времени мы должны быть за пределами системы.
— Торопиться не надо, — вмешался Диего Вирт, улыбаясь. — И не обязательно быть за пределами системы во время вспышки. Мы находимся под защитой векторно–временного континуума — так это переводится с языка итинов. Таинственные “ледяные” горы и поля на самом деле — временно–пространственные объемы, в которых время течет под углом к потолку времени в космосе. Универсальная защита от любых катаклизмов, в том числе и от вспышек сверхновых. Итины включают ее, как только прогнозы предсказывают год беспокойного Солнца. Командир, рассказывай дальше сам.
Торанц кивнул.
— Мы виноваты лишь в том, что не сразу уяснили разницу во времени: для нас внутри мира итинов прошло всего два месяца. Да и никого это не интересовало, мы были заняты контактом. Итины вышли на нас сами, когда мы произвели посадку на планете “айсбергов”.
— Значит, каждый “айсберг” — область с иным ходом времени? — спросил заинтригованный Сажин, будучи скептиком по должности и ученым до мозга костей. — А перемычки?
— Туннели между закапсулированными районами. Сами понимаете, чтобы охватить временным полем всю планету, нужна колоссальная энергия, а ее у итинов не так уж и много, вот и приходится экономить, векторизовать лишь города и производственные центры. Советую дать сообщение на Землю, пока есть время до вспышки, пусть высылают экспедицию Комиссии по контактам, иначе управление снова пошлет сюда спасательную экспедицию. Дело серьезное, хотя и мы кое–что успели сделать.
Стоящий все это время совершенно неподвижно представитель цивилизации итинов вдруг пошевелился, по–птичьи быстро повернул голову к Чащину и спросил на чистом русском языке, почти без акцента:
— Что это вы заскучали, коллега Чащин?
Все остолбенели. Диего Вирт, успевший оценить умственные способности итинов, тихонько засмеялся. Лишь Джаваир, переживший беспощадные минуты взвешивания решения, но умевший держать себя в руках, остался бесстрастным. Он поглядывал на хмуро удивленного Чащина, хмыкнул и сказал серьезно:
— Командир Чащин обижен тем, что ему не дали продемонстрировать всю мощь крейсера для пробивания дырки в вашей защите. Но он отходчив. А мы все искренне рады познакомиться с вами!
Итин—Ис-Сторм улыбнулся: он умел ценить юмор.

Отклонение к совершенству

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕЛАНХОЛИЧЕСКИЙ СТРАЖ

Глава 1

Что-то заставило его насторожиться, сон исчез. Неверов открыл глаза, полежал, глядя в голубое струение потолка, и покосился на постоянно включенную видеоцепь. В одном из окон дальновидения ближайший к Зоне страж топтался на своем странном насесте, озираясь по сторонам блюдцеобразными белыми глазами. Ветер донес далекий полуклекот-полувой, и страж заволновался, захлопал крыльями, тяжелыми и уродливыми на вид, заорал.
Судя по крику, горло он имел, по крайней мере, железное.
Дежуривший у пульта связи Диего Вирт оглянулся и уменьшил громкость внешнего звукоприема.
– Опять передача? - вздохнул Неверов, вставая. - Поспать не дадут…
В спокойных светлых глазах Диего мелькнула улыбка.
– Пора бы привыкнуть, ворчун. Мне они тоже покоя не дают в твое дежурство, однако я не ворчу.
– Тебе хорошо, ты вон какой здоровый!.. А я слабый и хилый… И вообще человек без чувства юмора выносливей.
– Спасибо.
– На здоровье.
По пульту беззвучно метнулись желтые огни, складываясь в знакомую комбинацию, и тотчас же отозвался динамик дешифратора:
"Внимание, вызов! Сто один дробь три, пятое февраля, семнадцать часов сорок минут относительного, аппаратура готова".
Диего ответил стандартным: "Вызов принят" - и приготовился к приему информации.
Прошлепав босыми ногами до бокового крыла пульта, Неверов включил блок дубль - связи с Базой и поприветствовал проявившуюся в виоме сонную физиономию дежурного Базы. Это был Гунн.
– Привет, Эдвин. Спишь? Не проспи смену.
– Что у вас там? - не принял шутливого тона Гунн, который обладал редким даром не реагировать на шутки в свой адрес. - Опять запрос на энергоснабжение вне графика?
– Мы же не виноваты, что автоматы защиты Зоны срабатывают так часто.
Включай запись. Поступил словосигнал, очередная передача.
Особый плоский экран над пультом связи, окруженный тройным кольцом датчиков выбора программ, загорелся серым дрожащим светом, то убыстряя ход, то замирая, и стало ясно, что на этот раз ничего путного он не покажет. До сих пор специалисты земных институтов не могли разобраться в логике видеопередач коренных обитателей планеты - энифиан. Передачи не поддавались расшифровке, и ведущие математики Базы считали, что в данном случае необходим принципиально иной подход к проблеме видеосвязи с энифианами. Парадокс состоял в том, что энифиане и люди уже понемногу общались через обычную радиосвязь, то есть расшифровывали язык друг друга, но видеопередачи - наиболее наглядный и простой способ коммуникации - принимать не могли. А может быть, этого не хотели сами хозяева планеты, неведомые энифиане, до сих пор остававшиеся анонимами…
– Да-а, парадокс, - сказал вслух Неверов, глядя на экран, подумал и добавил:
– Парадокс - это когда у человека голова пустая, но тяжелая.
– Ты мне? - осведомился Гунн, помаргивая пушистыми ресницами, предметом зависти красивейшей половины Базы.
– Они сегодня не в духе, - заметил вскользь Диего Вирт. - Они не выспавшись.
– Заметно, - сказал Гунн, которого никогда не покидало ровное флегматическое настроение.
Экран все еще показывал серебристую пустоту с плывущими нечеткими силуэтами, волны мутной желтизны пошли по нему, как круги по воде, ничего осмысленного, а дешифратор вдруг выдал длинную фразу перевода.
Энифиане интересовались сравнительными характеристиками нервных систем человека и высших животных Земли.
Массивный бритоголовый Вирт с брезгливой гримасой отщелкнул индекс запроса на Базу, встрепенувшийся Гунн покачал головой и показал пятерню - ответа надо было ждать пять минут.
– Вот так, - сказал Диего, оттопырив губу, взглянул на стоящего босиком Неверова.
Диего Вирт представлял собой натуру сдержанную, решительную, наделенную недюжинной силой воли и выдержкой. Вместе с тем был он склонен к иронии, что не раз помогало ему в трудных ситуациях.
Лен Неверов был, наоборот, разговорчив, общителен, любил пошутить, но болезненно воспринимал шутки в свой адрес, хотя обиды при этом старался не выказывать и смеялся над собой вместе со всеми.
Они и внешне отличались друг от друга. Диего был широк, мускулист, казался медлительным из-за точно выверенных и скупых движений, но обладал при этом отлично развитой реакцией на опасность. На круглом его лице выделялись светлые внимательные глаза, в которых ничего нельзя было прочесть, кроме безмятежного спокойствия.
У Неверова было скуластое лицо с карими глазами и крупными, нечеткого рисунка губами. Был он худощав, с нормально развитой мускулатурой, но узок в талии. Движения его всегда были стремительными и резкими. Впрочем, это касалось и речи.
Диего Вирт был старше Неверова примерно вдвое.
– Похудел ты, - участливо произнес Диего. - Девушки любить перестанут. Ложись-ка спать, сон улучшает цвет лица. Я и один справлюсь.
– В такой обстановке улучшить цвет лица - проблема. И что я в тебе нашел, соглашаясь на дежурство?
– Наверное, то, что я красивый.
Неверов не выдержал и засмеялся.
Гунн молча взирал на него из виома, ни один мускул не дрогнул на его философски спокойном лице, напрминающем циферблат прибора.
В это время пришел ответ из информария Базы.
Гунн передал информацию по запросу и с разрешения руководства Базы предложил контрвопрос разумным обитателям планеты о состоянии и потенциалах космической техники.
Диего, почти не глядя на клавиатуру пульта, с молниеносной быстротой закодировал ответ и свой вопрос, передал в эфир и сгорбился над пультом. В последнее время с ним явно что-то происходило.
– Все же непонятно мне, - сказал Неверов с легкой завистью (так работать с пультом контакта он еще не умел). - Энифиане еще ни разу не поинтересовались нашей техникой, достижениями науки… Почему-то их интересуют лишь биология, обществоведение, культура и искусство. Ни одного технического вопроса! Даже обидно, ей-Богу! Неужели мы настолько отстаем от них технически? К тому же сами они не отвечают на наши вопросы - я, например, до сих пор не знаю, кто они: люди, гуманоиды или какие-нибудь разумные муравьи. Может быть, ты знаешь? Нет. А почему? Ни разу не слышал, чтобы контакт устанавливался с анонимом! Может, страж на скале и есть энифианин, наш неизвестный собеседник? - Неверов встал и подошел к окну дальновидения. - В романах хорошо описывается встреча землян с инопланетянами: прекрасный юноша даже влюбляется в не менее прекрасную девушку с альфы Сириуса… А кто способен влюбиться в эту образину?
Диего поднял голову и оценивающе посмотрел на уродливую фигуру стража.
– Может быть, Эдвин Гунн?
– Я серьезно, а ты смеешься. Об энифианах мы знаем так мало, что начинают зарождаться сомнения в целесообразности контакта. Почему они не говорят, как выглядит рядовой абориген? С какой целью от нас скрывают устройство общества на планете? Это же, по крайней мере, странно, согласись.
– Не отрицаю. Видимо, у них свои цели контакта.
– Какие? Эх, Диего, не будь инструкций, включил бы я одностороннюю связь и спросил бы у них напрямик…
– Какие мы сегодня воинственные, - с иронией сказал Диего и грузно встал. - Тебе вредно просыпаться среди ночи два раза подряд. Ложись и досыпай, у тебя еще два с лишним часа.
– Ну вот, - грустно произнес Неверов. - Убил мою инициативу в зародыше. Скучный человек, киллджой «Киллджой (англ.) - буквально: убийца радости, то есть неинтересный человек.», как говорит Эдвин, поговорить невозможно. И почему ты всегда поступаешь правильно?
Диего Вирт, не отвечая, как-то странно повернулся вполоборота к пульту и наклонил голову, будто прислушиваясь. И почти сразу же вслед за этим закричал страж, резко, переливчато, словно предупреждая о чем-то…
Когда Неверов улегся в постель и уснул, Диего вызвал Базу по ОЭЛ - особо экранированной линии, делавшей невозможным для энифиан любой перехват передач, и соединился с кабинетом директора. В виоме появилось лицо Доброгнева.
– Ждан, я, кажется, начинаю понимать причину происходящих в организме изменений: энифиане используют излучение, которое не только перестраивает геномы клеток, но и воздействует на кору головного мозга, высвобождая скрытые его резервы. Передо мной открываются грандиозные перспективы! Я, например, начинаю слышать крики стражей задолго до того, как их начинает регистрировать аппаратура Зоны, и, по-видимому, это еще не все. Я чувствую в себе изменения, которые сбивают меня с толку.
Властное, с тяжелым подбородком лицо Доброгнева помрачнело.
– О том, что это направленный мутагенез, было известно и раньше.
Непонятно другое - цель этого "эксперимента". До каких пределов могут дойти энифиане в запале своих "изысканий"? Меня это тревожит в первую очередь, потому что, по некоторым соображениям, мы не можем спросить у энифиан об этом прямо.
– Только что оной нашей нерешительности удивлялся мой напарник.
– Он воспринимает все чересчур непосредственно, но он прав. А ты… ты становишься мутантом, Диего. И хотя в твоих "открытиях" пока нет ничего плохого, но и хорошего мало. Во всяком случае, ты - находка для пандологов «Пандология - наука, изучающая резервы человеческого организма и возможности их использования (фант.).» и генных инженеров, пусть хоть это тебя утешает. Я поговорю с Нагориным. Кстати, ты подготовил результаты штатного анализа?
– Отправлю по обычному каналу после смены.
– Добро. А может быть, прервать твое дежурство, пока не поздно? Очень уж неуютно ждать сюрпризов.
– Прервать можно в любой момент, но кто тогда ответит на все ваши вопросы? Нельзя же, как этот юноша, произнести риторические "зачем" и "почему" и не ждать ответа.
– Тогда держись, разведчик.
Виом опустел, и Диего выключил канал связи. Синий полумрак сгустился в зале центра связи Зоны, уплотнил тени в углах. Тихий отчетливый шелест доносился из динамиков над пультом: сквозь стены стучалась к людям электрическая жизнь планеты Эниф.
В постели у дальней стены зала посапывал, уткнувшись носом в подушку, Лен Неверов.
Дым не струился пеленой или клубами, а рассыпался крупными хлопьями, неслышно появляясь из широких трещин, разорвавших полотно дороги на отдельные рваные плиты. Ветер гнал быстро тающие светящиеся хлопья призрачной метелью к низкому, запятнанному облаками небу; небо фосфоресцировало тусклой зеленью.
– О-оррр! О-о-у-уррр! - заорал вдруг совсем близко невидимый страж, так что Неверов шарахнулся в сторону и едва не свалился с дороги в темную яму, напоминавшую колодец.
– Чтоб тебя!..
– Отличное горло! - заметил Диего, облитый поблескивающим стеклом скафандра.
Страж снова заорал, и ему отозвались другие стражи; вскрик удалился в темноту.
– Сидят и наблюдают, - буркнул Неверов. - Вот уж действительно стражи! Нас сторожат или за себя боятся?
– Поменьше эмоций, - отозвался философски настроенный Диего. - Странно, двенадцатый час ночи, а стражи еще не спят. По моим наблюдениям, сон у них начинается сразу после наступления ночи. Кстати, как ты думаешь, кто построил дорогу? Не сами же энифиане? Все орбитальные наблюдения доказывают, что дорог на Энифе нет, только вот этот аппендикс возле Зоны.
Напрашивается вывод, что дорогу строили какие-то гости вроде нас.
Соображаешь?
– Ты хочешь сказать, что не мы первые устанавливаем контакт с энифианами?
– Именно.
Неверов пожал плечами и отошел от здания Зоны на несколько шагов.
Скафандр его засветился ровным оранжевым светом - заработал светомаяк.
Словно в ответ на движение человека ближайший страж загремел камнями, сорвался со скалы-насеста и тенью метнулся к дороге, мерцая огненными блюдцами глаз.
Диего инстинктивно положил руку на рукоять "универсала", но страж, не долетев до них десятка метров, сделал немыслимый пируэт и темным пятном вознесся к небесам - только ветром повеяло.
– Урод глазастый! - громко сказал Неверов, продолжая идти в сторону дороги. - Чудовище, и мерзкое притом! Чего он на нас кидается? Не узнал?
Знаешь, тревожит меня скверное предчувствие - не все у них благополучно на планете. Не потому ли и не отвечают на наши вопросы? Особенно касающиеся их общественного строя.
– Ах, Лен, - в тон ему проговорил Диего. - Мы могли бы получать информацию о деятельности энифиан не только посредством официальных запросов, возможностей для этого у нас хватает. Ты пойми, надо, чтобы они добровольно не утаивали от нас ничего, чтобы поняли - мы тоже обладаем той дисциплиной мысли и действия, которая необходима для настоящего плодотворного контакта. Что, если энифиане проверяют нас именно в этом направлении?
Неверов невольно замедлил шаг. "Неужели знает?! - подумал он с испугом. - Не может он знать. Знал бы - давно сказал бы…"
– Это их условия контакта, - продолжал Диего, словно рассуждая вслух, - а условия надо соблюдать, даже если они оговорены анонимом.
– Почему же энифиане тогда так осторожны в ответах? Будто оценивают - пойдет это им во вред или не пойдет?
– Ты сам ответил на этот вопрос. Кстати, ты куда, собственно, направился?
– Сейчас… хочу проверить одно обстоятельство. Вчера вечером я пытался дойти до "кустиков", но дальше дороги не смог…
– Не испытывай судьбу. - Диего нехотя пошел вслед за товарищем.
– Любопытное явление… сейчас то же самое… Непохоже, чтобы меня кто-нибудь задерживал… какой-то психологический феномен. Просто не могу заставить себя шагнуть дальше. И не боюсь, и не могу! Ф-фу. Даже жарко стало!
Неверов вернулся к дороге.
– Не хочешь испытать на себе?
– Не желаю, - сказал Диего, глядя на близкую скалу стража, перечеркнувшую небосвод изогнутой тенью.
Неверов тоже посмотрел на стража, который не переставал возиться и иногда яростно чесал чешуйчатую шкуру когтями - мерзкий звук, напоминавший скрежет напильника по стеклу. Дальше, за столбом, шла ворочающаяся темень, не смягчаемая даже текучим фосфором неба, и было там жутко и неприятно.
Кто-то безглазый смотрел оттуда, смотрел изучающе и неодобрительно.
Неверову внезапно захотелось выпалить в темноту из пистолета, поэтому он повернулся и быстро пошел к сплошному белому параллелепипеду Зоны. Трещины и колдобины в дороге приходилось угадывать почти на ощупь: стены Зоны светились так слабо, что не рассеивали мрак даже на расстоянии полуметра.
Диего уже исчез в стене, оставив ясно видимый прямоугольник проницаемости. Неверов шагнул за ним и не выдержал, оглянулся.
Где-то далеко-далеко на горизонте он увидел плывущие огоньки, цепочкой охватывающие Зону. Ветер с той стороны донес глухой рокот, мелко-мелко задрожала почва. Неверов, затаив дыхание, несколько минут с жадным интересом наблюдал за мигающими огоньками, но рядом дико закричал страж, и очарование ночной тайны исчезло, уступив место негодованию.
Неверов сплюнул в гневе, тут же убедившись, что он в скафандре. "Что это со мной? - с удивлением подумал он. - С чего я так нервничаю? Вот узнал бы Диего, какие у меня слабые нервы! Стыдно, коммуникатор, специалист, так сказать, по контактам… Надо держать себя в руках!"
Неверов не предполагал, что Диего Вирт знает о нем все, даже то, чего он сам о себе знать не мог.

Глава 2

Ночь на Энифе на широте Зоны длится тридцать один час с минутами, почти столько же, сколько и день. Ночь для энифиан священна: никаких вопросов в это время суток они не задавали и вообще прекращали деловую связь. Поэтому через каждые тридцать часов энифианского дня для двух коммуникаторов - специалистов по контактам в коробке Зоны контакта наступало время решения личных вопросов. Было известно, что все дежурившие в Зоне занимались в это время делом полезным и перспективным. Степанюк и Генри Лаирн, например, создавали оптимальную программу расшифровки видеопередач энифиан, оба имели дипломы математиков. Юревич за смену до них пытался нарисовать меняющийся пейзаж вокруг Зоны. Его работы экспонировались потом в залах Института внеземных культур в Ленинграде. А его напарник Виктор Зубавин проанализировал крики стражей, без особого успеха доказывая связь криков с передаваемой энифианами информацией.
Что делал Диего, Неверов в точности не знал. Во-первых, потому что сам в это время бывал до предела занят, во-вторых, застав однажды товарища на ложе кибердиагноста, он увидел совсем другого Диего - сурового и далекого от всего происходящего вокруг, и это обстоятельство удержало его от расспросов.
Сам Неверов занимался тем, что монтировал мини-роботов из богатого набора универсальных узлов дубль-систем Зоны. Внутренности роботов он начинял видеозаписывающими устройствами и посылал за пределы здания, нарушая тем самым не только инструкцию поведения в Зоне, но и приказ директора Базы Доброгнева, категорически запретившего любые эксперименты с познавательной целью на территории Зоны и вне ее. Была, конечно, у Неверова тень опасения, что его "деятельность" не так уж и безобидна, как ему кажется с первого взгляда, но ни один мини-робот из вылазок не вернулся, энифиане протеста не заявляли, к инструкциям Неверов относился скептически, и заинтересованность его не убывала.
Рассветало, когда напрасно ожидавший очередного робота Неверов, злой и не выспавшийся, пнул ногой самодельное программное устройство, с помощью которого надеялся управлять роботами дистанционно, и неожиданно для себя заметил скромно пристроившегося в углу зала Диего.
– Ничего? - спокойно спросил тот, отпивая глоток сока из дымчатого бокала.
– Ага… - заикаясь, ответил Неверов. - Молчит, кретин кибернетический! А ты, собственно… о чем ты?
– Пойдем, - коротко и грустно сказал Диего и аккуратно поставил пустой бокал на футляр передатчика.
Они вышли из отсека силовых агрегатов Зоны, приспособленного Неверовым под мастерскую, спустились на последний этаж, прошли коридором в конец здания и остановились перед белым прямоугольником запертой двери, назначение которой Неверов, как ни силился, вспомнить не мог.
Диего, насвистывая популярное попурри из репертуара ансамбля "Василек", открыл контур, проницаемости двери и вошел. Неверов, недоумевая, шагнул следом, и взору его открылось кубическое помещение, заставленное аппаратами и антеннами экранирующих устройств. Диего отступил в сторону, и Неверов увидел роботов, которых он творил и ждал с неиссякаемым долготерпением. Тихие и нелепые маленькие уродцы с торчащими соплами реактивных двигателей выглядели до слез одинокими и неживыми, словно приговоренные к казни, и Неверов даже протянул руку, собираясь погладить синеватый глянцевый бок последнего робота, но передумал и спрятал руку за спину.
– Шесть? - спросил Диего совсем грустно.
– Шесть. Как ты это делаешь?
– Не я - защита от… скажем, от случайностей. К сожалению, не ты один сторонник активных методов изучения энифианской цивилизации. Но если ты пока под защитой своего никакого опыта, то остальные… Помнишь Быстрова, бортинженера Базы? Он использовал геологические автоматы серии "Л" с обратной связью, вон от него логический блок, остальное я демонтировал и отправил на Базу еще в прошлую смену. Туд пытался запустить на дороге робота-планеторазведчика с гамма-излучателем. А Резванов решил поймать стража силовой ловушкой с целью его дальнейшего анатомирования.
Хорошо, что строители еще до монтажа Зоны предусмотрели подобные ситуации.
Неверов изменился в лице, постоял немного, глядя на роботов, и быстрыми шагами поднялся наверх. Диего проводил его задумчивым взглядом, покачал головой и, осторожно ворочаясь в тесном помещении, вынул из последнего Неверовского робота неиспользованную видеокассету. Потом открыл большой металлический ящик в углу комнаты, положил туда кассету, с минуту разглядывал содержимое ящика и со вздохом закрыл крышку.
"Любопытство - не порок, - подумал он, выходя из комнаты. - Чего добиваются мои нетерпеливые друзья, я знаю, но вот чего хотят от нас энифиане, хотел бы я знать? Не забыть бы очистить сейф от хлама, и можно выключить защиту: теперь никто не станет пытаться тайком проникнуть за пределы Зоны…"
Новый день ничего особенного не принес. Диего вел себя как и прежде, так что в конце концов Неверов перестал дуться неизвестно на кого.
Поразмыслив, он понял, что еще легко отделался. Диего никому не расскажет об инциденте, а вот как отреагировали бы сами энифиане, узрев нарушение "подписанного контракта", поди отгадай! Все могло кончиться весьма плачевно, и прости-прощай тогда Комиссия по контактам, и Институт внеземных культур, и аспирантура, и, может быть, слава… Что ж, учись размышлять вовремя, коммуникатор…
В первой утренней смене дежурил всегда Диего, более опытный. Неверов сначала наблюдал за его работой с пульта, прислушиваясь к переводу со стороны энифиан, но интересного для него было мало - энифиан интересовали стереотипы поведения человека в экстремальных условиях, - и он решил выйти наружу.
– Только, пожалуйста, без экспериментов, - попросил Диего, не оглядываясь. Неверов мог поклясться, что тот подслушал его мысли.
– Постараюсь, - кротко ответил он. То ли потому, что выход человека из Зоны в дневное время был явлением чрезвычайным, то ли этот страж питал к Неверову расположение, но при его появлении он молча снялся с насеста, спикировал чуть ли не на макушку коммуникатара, сделал круг над головой и взвился на скалу. Кричать при этом он не стал, меланхолический сегодня был страж.
Неверов подождал некоторое время, глядя на жуткую апокалипсическую фигуру, подумал, что природе, наверное, немало пришлось пофантазировать, создавая подобное существо, потом отошел от здания Зоны и осмотрелся.
Его окружал чужой, знакомый только внешне, по высотной видеосъемке, и полностью загадочный мир: высокое, - какое-то очень легкое небо, часто зеленеющее от приближающихся грозовых фронтов до изумрудного свечения; большое, с земную Луну, сплющенное рефракцией светило Эниф, словно жестяной поднос проглядывающее в небе; всхолмленная, поросшая пушистым и безлистым кустарником равнина Контакта, окружавшая Зону со всех сторон; далеко на западе - силуэты гор; цепочка игольчатых скал с площадками стражей, пересекающая равнину с востока на запад; небольшое озерцо тяжелой синей воды, видневшееся за близкими холмами, поросшими чем-то вроде спутанных черных канатов…
Тишину и запустение этого мира можно оценить по стражам, изредка шевелящимся на скалах, как большие угрюмые вороны, да по ветру, волнующему ворсистый ковер высокого мха…
Минут десять Неверов стоял на месте и ждал.
Интуиция его не подвела. Из-за горизонта вдруг началась странная черная метель. Ветер резко усилился, и вскоре черная волна закрыла видимость; стемнело. Неверов подставил под черный "снегопад" руку, и на ладонь упала ажурная "конструкция" - не снежинка, конечно, - сросток сажи.
Сажепад прошел, ветер развеял по земле черную пыль, и краски энифианской природы засияли вновь.
Но зато начала вздыхать земля, вдох - заметный сдвиг почвы вверх, выдох - вниз, и так в течение получаса. В Зоне этого не замечаешь, автоматика гасит "дыхание" полностью. И как всегда после почвенных "вздохов", в зарослях кустарника принялись вдруг бродить странные шипастые тени, послышались оттуда необычные звуки, отдаленно напоминающие человеческие голоса, смех, долгое эхо с отголосками.
Неверов оглянулся на белое, геометрически правильное и простое и тем самым резко выделяющееся на фоне чужой природы здание Зоны, поколебался немного, но для проверки слов Диего надо было отойти от Зоны шагов на сто.
Так он и сделал, спокойно перейдя невидимую границу, которую еще ночью не мог преодолеть.
В кустарнике за холмами мгновенно смолкли все звуки, движение вокруг Зоны в пределах километра замерло. Ближайший "меланхолический" страж перестал чистить на скале шкуру и уставился сверху круглыми пустыми глазами.
– Так я и думал, - пробормотал Неверов, отходя от здания еще на полсотни шагов. Диего в Зоне усмехнулся на его слова - Неверов забыл про включенный передатчик скафандра.
Сделать это раньше - то есть отойти от Зоны - Неверов не мог, потому что ночью работала все та же "защита от случайностей", дело рук земных инженеров, а не аборигенов, как он считал. Днем, как всегда, защита была не нужна, и выключал ее, конечно, Диего Вирт.
Неверов с любопытством прислушался к наступившей настороженной тишине, потом почувствовал на себе знакомый тяжелый взгляд, передернул плечами и повернулся спиной к холмам. Было бы глупо считать, что энифиане со своей стороны не предприняли меры безопасности против любопытства человека. "Взгляд" со стороны - это уже их работа.
Цивилизация энифиан по всем прямым и косвенным признакам не была технической, "голая биология плюс психология" - по словам Гунна. "И может быть, плюс к этому всякие штучки вроде телепатии и телекинеза, - подумал Неверов. - Тысячи лет биологической цивилизации! Кто знает, каких вершин знания достигли энифиане!.."
Вернувшись к зданию, он уселся посреди дороги на твердую подушку сухого мха и стал смотреть на удивительно скособоченный холм в полукилометре, голый и потрескавшийся. Дорога из серого бетона, материала древнего, на Земле давно не применявшегося, утыкалась прямо в холм. Кто мог построить ее здесь, столь похожую на земные дороги двадцатого века?
"Странно, что мы с Диего не говорили на эту тему, - подумал Неверов. - А он должен бы знать, сколько лет дороге, хотя в инструкции и запрещены активные эксперименты. Почему бы здесь не приземлиться звездолету с Земли двадцатого века?"
Ничто не предвещало ни малейшей опасности, пейзаж вокруг Зоны был спокоен, но все же Неверов стал замечать некоторые изменения в этом пейзаже: кустарник словно бы начал уходить под землю, уменьшаться в высоте, одновременно сжимаясь и пряча ветви и шипы.
Цвет мха стал серым, как у рыхлого весеннего снега. Страж на столбе тоже претерпевал изменения, превращаясь в кожистое одеяло, обнимающее шпиль своего насеста…
Неверов не первый раз видел метаморфозы энифианской природы, приготовления животного и растительного мира планеты перед ураганом, но каждый раз его захватывало это поразительное зрелище.
Лишь через полчаса проявились наконец физические признаки приближавшейся бури: небосвод позеленел, засветился, первый порыв ветра сдул с дороги подушки мха. Неверов с сожалением оглядел изменившийся до неузнаваемости ландшафт и поспешил ко входу в Зону.
Диего Вирт оглянулся на чмокнувшую дверь и ухмыльнулся. Неверов вошел с необычным для себя виноватым видом. После "открытия" барьера против обоснованного, но неразрешенного любопытства он должен был призадуматься, а это всегда на пользу увлекающимся натурам. Прежде чем что-нибудь сделать, он теперь кое-что вспомнит и сравнит…
– Ну? - напомнил о себе Тоидзе, вернее, голова Тоидзе, торчавшая в виоме, как голова профессора Доуэля из одноименного романа Беляева, писателя далекого двадцатого столетия.
– Мальчик не знал, что существует защита…
– … от дурака.
Диего исподлобья посмотрел на инженера связи, и тот отвел виноватый взгляд.
– От случайностей, Вано, от случайностей.
– Ну от случайностей, смысл тот же.
– По-моему, ты сегодня расстроен, Вано. Никто из нас не терпит бездеятельности, особенно в таких условиях. Когда-нибудь мы научимся управлять своим любопытством, чтобы оно не оборачивалось злом. Может, человек не стал бы человеком, не будь он любопытен? А Лен молод, выдержки не хватает, но у него неплохие качества: искренность и восприимчивость к толковым объяснениям.
– Спасибо, я понял, - криво усмехнулся Тоидзе. - Я и вправду сегодня расстроен, мою кандидатуру снова отклонили.
Он, очевидно, имел в виду то, что давно хотел попасть в число дежурных на Эниф, но по каким-то причинам научный совет Базы уже в третий раз вежливо советовал ему подождать. Впрочем, эти причины Диего знал, как никто другой. "Едва ли теперь вообще кто-нибудь попадет в Зону, - подумал он. - Наша смена скорее всего последняя". Вслух, однако, он этого не сказал.
– Ну, до смены еще полмесяца, многое может измениться, - успокоил он связиста. - Так что не унывай. Кстати, ты не в курсе, что ответили энифиане на наш вопрос относительно их космотехники? Помнишь, мы задавали им вопрос два дня назад?
Тоидзе пригладил свои знаменитые усы, не менее знаменитые, чем ресницы Гунна.
– Ничего они не ответили конкретно. Космической техники, как мы это понимаем, у них нет, как нет вообще никакой техники. В космос они выходят редко и не с познавательными целями.
– И это все?
– Не ты первый удивляешься. Тебе не кажется, что энифиане мудрее нас?
Ведь главная ценность цивилизации - информация, а обмен пока далеко не равноценен, мы снабжаем их информацией чуть ли не в десять раз больше, чем они нас! Где справедливость?
– А ты спроси у Доброгнева, - усмехнулся Диего. - Он любит отвечать на такие вопросы. Что еще ты имеешь мне сообщить?
– Еще наши планетологи от безделья провели радиолокационный зондаж материка и обнаружили любопытное образование - нечто вроде наших областей со стоячими туманами. Они назвали эти туманные области - гаруа.
Представляешь, километров по пятьдесят в диаметре круглые шапки туманов, а в центре россыпь странных столбообразных скал… погоди-ка, тебя запрашивает шеф. Переключи связь на ОЭЛ.
Виом мигнул и воспроизвел кабинет директора Базы, больше похожий на кусок морского пляжа. Доброгнев заметил взгляд Диего и выключил видеопласт, комната приобрела нормальный вид.
Суровое лицо Доброгнева казалось необычно напряженным, словно он ожидал плохих известий, а может быть, то сказывался эффект освещения - директор любил рассеянный голубой свет.
– Доброе утро. Что нового?
– Как будто ничего особенного. С Неверовым, очевидно, происходит то же самое, что и с остальными: прирост нервной массы, выхода энергии никакого, отсюда - нервная возбудимость и жажда деятельности.
– Но у тебя же сие не наблюдалось?
– Выдержка. Тренировка. К тому же мне не двадцать пять…
Доброгнев подумал и подключил канал связи с кабинетом Нагорина, главного врача Базы. Нагорин был не один, у передней панели медицинского комбайна, занимающего всю левую сторону комнаты, сидел заместитель директора по безопасности дежурств Руденко и разговаривал с одним из ученых-биологов, которого Диего знал только в лицо. Нагорин, оценив ситуацию, на минуту отключил связь, и, когда снова включился, ученого в кабинете уже не было.
– Слушаю, - глуховатым голосом сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. Говорил он, почти не разжимая губ, и тем, кто не знал его близко, мог показаться высокомерным или равнодушным. Но таковым в действительности он не был. Диего знал это достаточно хорошо.
– Что дало обследование дежурных? - спросил Доброгнев.
Нагорин покосился на медлительного Руденко и вздохнул.
– Увеличение общей нервной массы, естественно, прекращается сразу же после их возвращения на Базу, то есть вне комплекса Зоны. Нежелательных последствий, в общем-то, никаких. Конечно, за время обследования. А что случилось?
– За месяц изменения в организме почти не заметны, - сказал Диего. - Идет как бы накопление средств для…
– Скачкообразной мутации, - докончил Нагорин. - Я думал об этом. Да, риск велик. Как далеко зашло у тебя?
– Он уже может заменить компьютер, - невесело усмехнулся Доброгнев. - Что он еще будет уметь, я не знаю. Факт остается фактом - все ваши методы защиты от энифианских способов воздействия на людей в Зоне не годятся, даже пакетная силовая защита.
– Характеристики этого излучения уже известны, - произнес Руденко. - Теперь все зависит от физиков, насколько быстро они от теории перейдут к практике и изготовят нам необходимую аппаратуру.
Нагорин долго молчал, рассматривая свои руки, как чужие: такая у него была привычка. Потом тихо произнес:
– Мы все отлично понимаем, что можем найти в случае удачи и что потерять. Конечно, пандологи поставят тебе памятник, Диего, но… не пора ли заканчивать эксперимент? Ведь мы не знаем, для чего энифиане воздействуют на дежурных в Зоне излучением или целым набором излучений, влияющих на генную память. Я понимаю, соображения руководителей УАСС и виднейших специалистов ИВК, направленные на выяснение мотивов поведения энифиан, заслуживают внимания, но я уверен, что наши методы (он так и сказал методы, с ударением на слоге "то") выяснения этих мотивов, по крайней мере, некорректны.
– Это соображения безопасности для всей нашей цивилизации, - медленно сказал Руденко. - В УАСС работают опытнейшие прогнозисты, способные предвидеть события на годы вперед…
– Дело не в компетентности работников аварийно-спасательной службы, - поморщился Нагорин. - И даже не в том - зачем энифианам экспериментировать над нами, какую цель они преследуют. Простите меня, но любой эксперимент над человеком бесчеловечен, даже если он направлен на выяснение опасности для остальных людей. Мы же видим: цивилизация энифиан явно нездорова, негуманна в самом прямом смысле этого слова. В связи с чем встает вопрос: не станет ли Диего когда-нибудь опасен для этих самых людей, ради которых он сегодня подвергается риску?
– Вывел! - крикнул Доброгиев, избегая смотреть на Диего прямо.
– То же самое имели в виду и эксперты Управления, - пробормотал Руденко, с сочувствием рассматривая спокойную физиономию Вирта. - Не в этом ли и состоит цель энифиан - глобальная биоразведка земной цивилизации?
– Вы правы, - сказал Диего, погладив бритую голову. - Подстраховка мне не помешала бы. Но я на планете уже четвертые месяц и… ничего. Едва ли их излучение способно резко изменить человеческое в человеке, слишком долго лепила нас природа, миллионы лет.
– Прости, Диего, - тяжело сказал Нагорий. - Я не хотел обидеть.
– Чего уж там, ты-то мог бы и не извиняться. Но заканчивать эксперимент с нашей стороны преждевременно, материала для определенных выводов мало. Ну и потом… я же сам согласился на продолжение.
Нагорин сардонически усмехнулся.
– Если ты об ответственности, то я ее не боюсь, это пройденный этап.
– Он снова усмехнулся. - Что же касается дальнейшего участия в эксперименте… меня волнуют не столько заботы цивилизации в целом, сколько судьбы отдельных личностей вроде тебя. Потому что на острие любого устремления общества всегда стоят конкретные и чаще всего дорогие сердцу люди.
– Спасибо, - серьезно сказал Диего.
– Ладно, - пробурчал Доброгнев. - У тебя больше ничего нет?
Диего замялся: вопрос был к нему.
– Есть одно наблюдение… Требует проверки, но все же думаю, что не ошибся. Видите холм в конце дороги? - Диего повернулся к станционному виому, показывающему пейзаж за стенами Зоны. - Так вот, по всему - это чужой космический корабль.
В помещениях Базы наступила тишина. Все молча смотрели на громаду холма. Наконец опомнился Руденко:
– Ничего не вижу. Не разыгрываешь?
– Оттуда ничего и не увидишь. Я сам долго сомневался, пока не проверил. Доброгнев нахмурился.
– Каким же образом? Диего хитро прищурился.
– Абсолютно легальным способом, не нарушая инструкции. Не забывай, я ведь мутант.
– Темнишь ты что-то, мутант. Но если твои наблюдения подтвердятся…
Не пробовал определить возраст дороги?
– Каким же образом? - передразнил Доброгнева Диего. - Конечно, пробовал, получается сто пятьдесят плюс-минус десять лет. Возраст холма тот же.
– Серьезное открытие, - сказал Руденко. - И достаточно тревожное. С вашего позволения, я дам депешу в управление.
Все четверо переглянулись.
– Ладно, - еще раз сказал Доброгнев. - На Земле сумеют оценить эту информацию. До связи, разведчик. Ничего не предпринимай самостоятельно… без особых на то причин.
Виом спецсвязи угас. Диего скорректировал записи на стационарном блоке фиксации событий и задумался, глядя на стража, превратившегося в тонкое черное покрывало под порывами начинающейся бури.
На пульте тонко запищал сигнал метеопатруля.
– Вижу, вижу, - пробормотал Диего. - Зона к урагану готова.
Вскоре в зал ввалился Неверов, стал раздеваться, посматривая в окно дальновидения. Диего ободряюще подмигнул ему, и молодой человек ответил нерешительной улыбкой.

Глава 3

К ночи ураган за стенами Зоны немного утих, порывы ветра утратили свою былую мощь, рев и грохот сменился гулом и воем; ураган постепенно терял силу.
В центральном зале Зоны было тихо и уютно. Тишина и уют особенно подчеркивались черной круговертью за окнами дальновидения, пронизанной зигзагами и полосами электрических разрядов.
У пульта сидел Неверов, только начавший шестичасовую вахту, последнюю перед энифианской ночью. Он был полон сил и энергии, отчего сначала пытался петь, а потом читать вслух стихи, судя по рифмам, вернее, по их отсутствию, - свои.
Диего, наоборот, был неразговорчив и угрюм, что еще более разделяло столь непохожих друг на друга людей. Определенно с ним что-то происходило.
Неверов как-то даже решил спросить его об этом напрямик, но передумал.
Иногда Диего словно резко просыпался и оглядывался вокруг с растущим изумлением, потом спохватывался и продолжал заниматься делом. Или с застывшим лицом начинал вдруг к чему-то прислушиваться, напрягался так с минуту, затем поворачивался к напарнику, лицо его смягчалось, и слабая улыбка трогала жесткие губы.
В такие моменты Неверов старался ничего не замечать и думать лишь о связи с Базой, но поведение товарища начинало его тревожить, Диего явно скрывал что-то от него, что-то существенное, пребывая при этом в неуверенности - сообщать об этом или нет…
Несколько минут Неверов просматривал записи прежних сообщений, нерешительно поглядывая на товарища, молча лежавшего на диване в спальном отделении, потом сказал:
– Знаешь, Диего, я все думаю над твоими словами о дороге. Тог холм, в который сна упирается… Диего повернул голову.
– Ну и?..
– Понимаешь, подозрительный он какой-то. Форма у него странная, а со стороны дороги он и вообще напоминает…
– Смелее.
– Ракету времен Королева!
– Ракету, - задумчиво повторил Диего. - Что ж, в наблюдательности тебе не откажешь. Не тебе одному кажется, что холм похож на ракету.
Неверов подозрительно посмотрел на Диего - не смеется ли?
– А вдруг это и в самом деле чей-то звездолет? - загорелся он. - Представляешь, какое открытие?! Давай сходим к нему, посмотрим вблизи…
Если разрешат.
– Посмотрим, - спокойно проговорил Диего. - Только позже, лучше всего ночью. База разрешение даст, но риск слишком велик.
– Ну где тут риск? Пройти всего-то полкилометра.
– А ты не задавал себе вопроса: почему этот звездолет, если он звездолет, конечно, так занесен почвой? Почему он мертв столько времени, мертв, несмотря на присутствие энифиан, существ разумных? Я понимаю твои стремления, но до холма мы можем не дойти.
– Энифиане нас?.. - прошептал Неверов. Диего посмотрел на его раскрасневшееся лицо и засмеялся.
– Воображение заработало? Сделать нам плохое энифиане, наверное, не смогут, но помешать - помешают. К тому же нарушать свое слово, пусть и данное неизвестно кому, неэтично.
Неверов потускнел.
– Интересно же!.. Чужой звездолет!.. Так близко…
– Интересно, спору нет. Но интересен не сам факт открытия чужого корабля, а то, в каких обстоятельствах состоялось это открытие. Вот и думай.
Диего вдруг упруго вскочил с дивана и подсел к пульту. Виом послушно "выдал" вечно сонное лицо Гунна и обесцветился защитой подключенного канала ОЭЛ.
– Привет, Эдвин. Я вчера дал запрос в информарий об экспедициях конца двадцатого - начала двадцать первого века, пропавших без вести.
– Есть ответ. Передать в кристалле или на машину?
– Проще на машину, секретов в этом нет. Гунн проделал необходимые манипуляции, и в окошке координатора связи появились строки записей и фотографии космонавтов первых межзвездных экспедиций, не вернувшихся на Землю.
Диего быстро просмотрел сообщение с Базы и разочарованно откинулся в кресле.
– Не то? А что ты ожидал увидеть?
– Ни один корабль не подходит по форме. Понимаешь, о чем речь?
– Ты об этом холме-"звездолете"? А вдруг ты ошибаешься? И, кажется, ошибся. Но тогда перед нами чужой звездолет. Кто-то до нас контактировал с энифианами. А может, и не контактировал, а погиб при посадке. Не задать ли им по этому поводу вопрос?
Гунн помолчал, помаргивая своими длинными пушистыми ресницами.
– Одобрит начальство - спросишь, - сказал он наконец.
Диего хмыкнул и переключил видеоканал в медцентр. Нагорин был там, он вопросительно посмотрел на Вирта и кивнул.
– Ты просмотрел мой последний отчет? - спросил Диего.
– Это моя обязанность.
– Заметил? Они увеличили дозу облучения. То ли форсируют события, то ли конец эксперимента близок. Боюсь, Лену придется сократить срок дежурств. Скажем, до двух недель вместо месяца, иначе у него начнется то же самое.
– Процесс продолжается?
– Ты же читал отчет. - Диего покосился на внешне невозмутимого Неверова. - Более того, он ускоряется, я начинаю теряться в этой лавине изменений.
– Плохо. - Нагорин помрачнел. - Трудно анализировать собственное состояние? В таком случае без помощи тебе не обойтись. Не пора ли все рассказать ему? - Нагорин кивнул в сторону молодого коммуникатора. - Помочь тебе сможет только он один. Пока. Кстати, я вышел в секториат УАСС с предложением прекратить разведку независимо от вашего на то согласия.
Опыт перерос рамки безопасности для его участников. Впрочем, он с самого начала был небезопасен.
– Не казни себя, - тихо проговорил Диего. - В таких вопросах трудно разобраться без проверки, а прогнозисты мы еще слабые.
Нагорин несколько мгновений смотрел на Вирта оценивающе, какое-то острое сожаление мелькнуло в его мрачноватых серых глазах, он кивнул и отключился.
У Неверова, очевидно, кончился заряд терпения, потому что он вдруг повернулся к сгорбившемуся Диего и произнес:
– Не ожидал от тебя такого свинства, уважаемый. Целых полторы недели я живу с тобой под крышей Зоны, будь она трижды благословенна, и ничего не знаю!
– Потише, Лен, я слышу тебя хорошо. Один из древних мыслителей говорил, что долго живет тот, кто меньше знает. Шутка. Об излучении ты уже наслышан, наши милые невидимые и неуловимые энифиане нашли вид излучения, вызывающий у нас изменения организма на молекулярном уровне. У всех дежурных до меня и у тебя тоже оно вызывало только увеличение объема нервной массы. Но вы дежурите всего по месяцу, а я уже четвертую смену…
– Но почему именно ты?
– Потому что я, кроме всего прочего, являюсь еще работником спецотдела УАСС. Теперь понятно? Неверов криво усмехнулся.
– Понятно. Ну и денек сегодня, новость за новостью!
– Ты не интересовался, вот для тебя и новость. Но проблема перед нами стоит трудная. Энифиане перекрыли все источники информации, кроме официального канала; это не насторожило бы нас, если бы не их излучение, проникающее в Зону через все слои изоляции и силовую защиту. Вот что, Лен, отрегулируй-ка медкомбайн, мне необходимо в течение нескольких дней контролировать твое состояние. Не волнуйся, для сравнения. Я сейчас лягу, а ты буди, если что случится.
– Хорошо, - кивнул торопливо Неверов.
– Я в бассейн. - Диего кивнул и вышел из зала.
Неверов проводил его взглядом и погасил свет в зале. За стенами Зоны бушевала гроза, и всполохи электрических разрядов освещали зал дивными переливами холодного света.
Внезапно вспыхнул виом связи с Базой, показав обстановку одного из лабораторных отсеков, у виома стоял озабоченный Доброгнев. Из-за помех виден он был плохо, но Неверову показалось, что директор Базы нервничает.
– Как буря? - спросил Доброгнев, пробежав глазами по темному залу.
Голос его был едва слышен. - Впервые длится так долго. Держитесь?
– Все нормально. Что нам сделается? Стены прочные плюс защита…
– Да и в метеорологическом отношении нам повезло: Зона расположена в довольно спокойной области материка, ураганы здесь гости редкие… А где Диего? Спит?
– Пошел в бассейн, сейчас придет.
– Он в последнее время ни на что не жалуется?
– В каком смысле? - растерялся Неверов.
– Ну как тебе сказать… - Доброгнев понизил голос и прищелкнул пальцами, подбирая выражение. - Жалобы на здоровье, эмоциональные вспышки, на головную боль…
– Нет, - с облегчением сказал Неверов. - Ничего такого не было.
Правда, иногда он словно прислушивается к себе, чего-то ждет…
– Ждет, значит, - пробормотал Доброгнев, уходя в свой мысли. - Ну, это в порядке вещей. Ладно, спокойного дежурства.
Виом опустел.
Вернулся Диего с яблоками и кувшином шипучего сока, налил бокал Неверову, остальное поставил рядом с диваном. Сок и яблоки были его слабостью.
Если бы Неверов пригляделся, он бы заметил, что Диего движется с закрытыми глазами, причем безошибочно. Но Лен не приглядывался. За окном дальновидения ураганные порывы ветра яростно хлестали стены здания ручьями дождя и цветного пламени. Гроза, вопреки прогнозу метеопатруля, усиливалась вновь.
…К шуршанию и скрипам затухающей вечерней жизни за стенами прибавился вдруг иной звук - долгое басовитое гудение.
Диего насторожился, прислушиваясь. Он находился в абсолютной темноте и все же ощущал явное присутствие каких-то огромных твердых предметов вокруг себя. Внезапно без всякого перехода он очутился в дневном лесу Энифа: светило замерло в зените, густой перистый кустарник был почти полностью золотистым.
Тела своего разведчик не чувствовал, ощущение было такое, будто он смотрит на мир чужими глазами, причем с внушительной высоты.
Басовитое гудение, не смолкавшее ни на миг, перешло в гул, потом в рев, и, наконец, под аккомпанемент адского грохота в нескольких сотнях метров от Диего с небес рухнула раскаленная добела масса. Жара, однако, он не ощутил, а масса, перестав двигаться, начала быстро гасить сияние, и вскоре Вирт понял, что видит перед собой космический корабль.
Пошевелиться он все еще не мог, оставаясь как бы бесстрастным наблюдателем, зато подмечал все детали необычного прилета космических гостей.
Долгое время (Диего показалось, что прошло много дней) чужой корабль стоял неподвижной скалой, окруженный со всех сторон "толпами" стражей.
Потом в фиолетовой обшивке корабля появилась щель, и на почву лесной поляны выползли странные существа, похожие на свежевыкорчеванные пни.
Существа эти с помощью своих многочисленных корневидных рук-щупалец смонтировали какие-то механизмы и, не обращая внимания на вопящих стражей, принялись строить… дорогу!
Это продолжалось долго, Диего не чувствовал течения времени, но все же почему-то знал - долго. Стражи унялись, основная их масса улетела, осталось трое, наблюдавших за чужим звездолетом с вершин откуда-то взявшихся шестов. Ничего похожего на их теперешние насесты Диего не заметил, видимо, они появились недавно, когда на Эниф пришли люди.
И вот Диего, с интересом следивший за действиями стражей и существенней, увидел, что дорога длиной в полтора километра построена.
Тотчас же "пни" прекратили деятельность, многорукие, похожие на хозяев механизмы выволокли из звездолета какие-то конструкции и принялись за сборку. А когда новая машина была построена, Диего понял, что "пни" строили не дорогу, они строили взлетную полосу, потому что собранный аппарат был самолетом.
Самолет загрузили, несколько "пней" залезли внутрь, и после разбега по "дороге" он исчез в пустом небе. Стражи не мешали полетам, хотя устроили подозрительную возню возле громады чужого корабля. И еще Диего отметил, что за все долгое время работы прилетевшей экспедиции в окрестностях корабля царило поразительное спокойствие: не пронесся ни один ураган, ничего похожего на сильную грозу или черную бурю.
Самолет совершил несколько полетов - Диего мог только догадываться, что "пни" изучали Эниф. А потом он вдруг заметил некоторые изменения в облике "пней": из ярко-желтых они превратились в грязно-зеленые, тела их стали деформироваться, раздуваться, "головы" уменьшаться. Они все реже появлялись возле корабля, пока совсем не прекратили выходы.
Самолет их с очередной группой исследователей улетел и больше не вернулся… Долго, очень долго корабль стоял неподвижный, угрюмый, словно покинутый, но в один из дней вдруг загрохотал, вспыхнул ослепительным пламенем, клубы дыма и пыли полетели из-под него во все стороны, скрывая перспективу.
Поднимался он величаво, напомнив Диего старты первых космических кораблей - "Союзов" и "Аполлонов", - но как-то уж очень неуверенно и слишком медленно. Поэтому улететь не успел: налетели тучи стражей, облепили поднимавшийся корабль, и разом все изменилось - рев стих, и чужой корабль плюхнулся на прежнее место. Пыль осела, стражи улетели, наступила тишина и неподвижность…
Лишь спустя "много дней" в корпусе звездолета открылся щелевидный люк, и на серую полосу взлетной полосы выползло какое-то существо. Диего вгляделся и с ужасом понял, что это страж! В корабле не должно было быть стражей, выполз, конечно, последний повелитель звездолета, но уж очень он походил на стража!
Мир сузился для Диего до размеров собственных глаз, потемнело. Тут он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.
– Что? Кто это? Зачем? - забормотал он, силясь открыть глаза и удивляясь вернувшейся способности говорить, и увидел над собой встревоженного Неверова. - Что такое? - спросил он, поднимая голову от подушки.
– Ты спал и стонал, вот я и… Плохо себя чувствуешь?
– Да-а… собственно, нет, все нормально. Диего откинулся на подушку и с удовольствием оглядел знакомую обстановку зала связи.
– Все нормально, малыш, просто я видел любопытный сон. Долго еще до конца смены?
– Два часа. Ты спи, энифиане молчат - ночь у них. Страж тоже молчит.
Полетал немного над Зоной, пока ты спал, и снова сел, до утра теперь.
Ураган уполз к Синим Горам.
– Уговорил. - Диего потер глаза и повернулся на бок. - Ну и сон!
– Расскажешь?
– Осязательно, позже. Лен, будь другом, принеси сока, лучше всего березового, а? Неверов улыбнулся и кивнул.
Окно дальновидения казалось толстой плитой из черного непрозрачного стекла - ни огонька, ни отблеска света не мелькало в его глубине.
Темнота за стенами Зоны была такой всеобъемлющей и глубокой, что казалось - Зона погребена под километровой толщей скал или вод океана.
Неверов, налюбовавшись энифианской ночью, принес из стандартного синтезатора гору фруктов и с удовольствием смотрел, как Диего ест.
– Итак, у нас осталось пять часов личного времени, - кряхтя произнес Диего, нагибаясь за упавшим яблоком. - Кстати, поздравляю тебя с полной адаптацией в условиях Зоны. Не тянет на Базу? Восторженные взгляды операторш и все такое прочее…
– Не тянет, - смутился Неверов и с хрустом откусил сразу пол-яблока, хотя есть не собирался. - К дежурствам я действительно привык, как-никак две недели здесь, опыт, понимаешь… Сегодня прилетал какой-то незнакомый страж, орал на нашего меланхолического. Я только что вспомнил.
– Вот как? - пробормотал Диего. - Кричал? Начальник, наверное. За лень ругался.
Они улыбнулись друг другу. Неверов привык к тому, что Диего постоянно к чему-то прислушивался, поэтому ни о чем его не спрашивал, справедливо полагая, что ему все будет рассказано, когда придет время.
– Между прочим, - сказал он, доев яблоко. - Ты обещал мне рассказать свой сон, помнишь?
– Сон? - пробормотал Диего. - На сон, брат, тот "сон" не похож…
Со времени своего странного "сна" Диего не раз размышлял над поразительным совпадением увиденного во сне с тем, что он знал о холме в конце дороги, и пришел к выводу, что сон - это скорее всего наведенная гипноиндукционная передача и он стал ее реципиентом. Ибо чем мог быть навеян такой сон? Откуда такая ошеломляющая правдивость и жизненность? И главное - почему он так подробен? Сны, как правило, забываются почти сразу, а в этом помнится каждая мелочь. Но тогда возникает вопрос: кому и зачем понадобилось проводить сеанс гипноиндукции? Причем избирательной, Неверов ведь ничего не видел и не слышал. Получается, что он, Диего Вирт, землянин, приобрел информацию, прямо отвечающую на вопрос, какова цель эксперимента энифиан. Сами ли энифиане решили сообщить об этом или у людей появился неизвестный союзник, рискнувший предупредить их о замыслах хозяев планеты?
О "сне" Диего сразу же сообщил на Базу, но с тех пор по этому вопросу База молчала, очевидно, дело вращалось в институтах Земли.
И еще одним соображением поделился Диего с Доброгневом: звездолет "пней" из его "сна" был настолько неуклюжим и древним, судя по работе двигателей - ракетно-ядерным, что межзвездным кораблем его трудно представить. В связи с чем стоило поискать родину "пней" как в системе Энифа, так и у ближайших звезд. Открытие цивилизации "пней" послужило бы отличным доказательством того, что "сон" Диего - утечка информации из стана энифиан, происшедшая без их участия.
Не дождавшись продолжения, Неверов переменил тему разговора.
– Не могу понять истинных функций стражей. - Он кивнул в сторону окна дальновидения. - Разумными они не выглядят, делать ничего не делают. Сидят и орут время от времени. Глядя на них, я всегда вспоминаю гарпий из древнегреческого эпоса.
Диего прищурился.
– Похоже. А насчет их разумности… Может, с их точки зрения мы тоже выглядим кретинами?
Он вспомнил, как год назад был установлен контакт с энифианами.
Линейный разведчик класса 200 «Радиус разведки до двухсот световых лет.» "Искра", последний из серии ненацеленных «То есть изучающих определенную область пространства со многими звездами, в отличие от кораблей, изучающих определенную звезду.» кораблей Даль-разведки, задачей которого был поиск разумной жизни в созвездии Пегаса, изучая систему звезды Эниф, эпсилон Пегаса, обнаружил, что вторая планета системы, с мощной, насыщенной электричеством атмосферой, населена странными существами, названными впоследствии стражами. Биологическое исследование планет не входит в обязанности линейного разведчика первого класса, поэтому "Искра" спустя сутки стартовала с поверхности планеты и… была буквально атакована стражами.
Старт пришлось отменить, разведчик попытался перейти на облетную кривую, но это ему не удалось: стражи свободно перемещались в пределах атмосферы (и даже за ее пределами, как выяснилось позднее), и лишь включение рейсового режима позволило кораблю вырваться из неожиданных объятий планетарной биомассы. Поведение стражей было столь недвусмысленным, что разведчик, покружив на десятитысячекилометровой высоте, вынужден был отказаться даже от картографирования и фотометрии планеты. Однако энифиане первыми просигнализировали о своем желании вступить в контакт, хотя сигналы были расшифрованы только на Земле. В то время никто не предвидел последствий этого контакта. Земля ликовала по поводу обретения братьев по разуму…
Неверов прав, роль стражей в этой истории не ясна, но название им выбрано удачно. Стражи, сторожа, охранители тайн энифианской цивилизации… А сами энифиане законспирировались так хорошо, что невольно начинаешь предполагать разум у этих "симпатичных" тварей. И все же почти полное совпадение "сна" с действительностью - и там и тут вмешиваются стражи и задерживают космические корабли. Нет, это не сон, это правдивая история, рассказанная тем самым последним "пнем", который превратился в стража… Больше некому… и незачем. Что же молчит Земля?
Диего перестал есть и с сожалением посмотрел на фрукты, рассыпанные по столу.
– Знаешь, в последнее время я никак не могу насытиться, хожу голодный, как бронтозавр. К чему бы это?
За стенами Зоны вдруг странно закричал страж, сорвался с насеста и долго летал над зданием, словно высматривая в нем что-то громадными белыми глазами без зрачков. Диего при этом напрягся и замер, прислушиваясь, потом расслабился и смахнул выступивший на лбу пот.
– Я почему-то чувствую к этому уроду симпатию.
– Родство душ, - пошутил Неверов, у которого мурашки поползли по спине от слов товарища. - Кстати, что ты все время сидишь с закрытыми глазами? Спать хочешь?
Диего на мгновение открыл глаза - Неверов похолодел! У Вирта были совершенно черные, словно целиком занятые зрачками глаза!
– Понимаешь, Лен, - глухо сказал Диего. - Я, понимаешь, вижу сквозь веки… и не только сквозь веки. Вот, понимаешь, какой коленкор.
Неверов сглотнул.
– Надо сообщить об этом на Базу, Нагорину.
– Он знает. Не пугайся, старик. Хотя… мне тоже, честно говоря, страшно. Не такой уж я и герой, а?
– Что же делать? - Неверов улыбнулся неуверенно, растерянный и встревоженный.
– Пока ничего. Чувствую я себя неплохо, разве что есть хочу все время, так это не беда, как ты думаешь? - Диего явно пытался поддержать коммуникатора. - Кстати, какими ты представляешь энифиан? Ради любопытства?
Это "кстати" Вирта было как нельзя кстати - слишком богатое воображение Неверова рисовало ему такие картины, от которых он, по собственному выражению, мог "прослезиться алмазами".
– Какими? - переспросил он, всплывая к яви. - Ты же прекрасно знаешь, что энифиане ничего не ответили на прямой вопрос, а по косвенным данным можно только предположить, что они не млекопитающие, не рыбы и не насекомые. Рептилии? Биологи, кажется, открыли здесь нечто подобное. В разумную плесень я не верю, в то, что энифиане - гуманоиды, тоже. Что еще?
Если хочешь знать, я в последнее время вообще сомневаюсь в наличии на Энифе цивилизации. Где следы ее деятельности? Где сеть коммуникаций, опутывающая планету? Где, наконец, радиационный фон связи? Ничего этого нет…
Диего рассеянно взял со стола апельсин, взвесил его в руке, вздохнул и положил обратно.
– А как ты думаешь, к какому классу живых существ относятся стражи?
– Я не специалист по химерам, - буркнул Неверов. - По-моему, ответ на этот вопрос ты можешь получить у биологов Базы, они давно расклассифицировали всю живность Энифа.
Диего улыбнулся. Улыбка на его лице с закрытыми глазами выглядела по меньшей мере странной.
– Ладно, давай заниматься делами. Чем собираешься заняться ты?
– Не роботами, не волнуйся… сбил ты меня своими вопросами с толку.
Может, пойдем поборемся? Я намерен выстоять целых две минуты. А потом поработаем с эфиром.
Вирт легко подхватился с места и напряг мышцы.
– Идет. Переодевайся.
Неверов не знал, не мог даже представить, с каким трудом давалась Диего эта легкость движений и спокойная улыбка на лице.

Глава 4

Уже перед рассветом Диего решил погулять вокруг Зоны.
– Не заблудись, - крикнул ему вслед Неверов, занятый настройкой координатора.
Диего неторопливо обошел здание Зоны, посматривая на уснувшего стража. Лес стоял тих и темен - ни одного движения, ни звука не доносилось из его таинственных зарослей. Мир стражей и неведомых энифиан еще спал.
Диего ощущал в себе такие изменения, столько возможностей, что боялся верить даже своей способности видеть сквозь любые предметы, даже сквозь стены Зоны. Слышал он также отчетливо и отлично и причем избирательно: мог слышать, например, как Неверов шагает по залу Зоны и напевает песенку или как "переговариваются" свистами автоматы в энергетическом сердце Зоны; стены при этом ему не мешали.
Воровато оглянувшись по сторонам и погрозив неподвижному стражу пальцем, Диего развел руки и подпрыгнул. Результат был такой, будто его выбросило вверх катапультой! Он взлетел выше здания Зоны, перекувырнулся через голову и приземлился в кустах в ста метрах от дороги…
В наушниках раздалось восклицание Неверова, заметившего последний акт разыгравшейся драмы - падение Вирта на спружинившую массу кустарника.
– Что с тобой, Диего?! Помочь?
– Не суетись, - хрипло отозвался Диего, переворачиваясь на живот и вставая на колени. - Это просто не совсем удачный эксперимент. Я сам… виноват… не беспокойся.
Неверов все же выскочил наружу, но Диего отправил его назад, не желая разъяснять причин своего неожиданного падения.
Полчаса он отдыхал. "Полет" вызвал такой расход энергии, что все тело казалось рыхлым и ватным, и сердце никак не хотело успокаиваться.
Повторить опыт он не решался, сил на второй полет могло просто не хватить.
Страж на столбе не двигался, безучастный ко всему, что происходило вокруг него. Диего наблюдал за ним несколько минут и удовлетворенно кивнул. Под утро у стражей, очевидно, кончались запасы энергии, и они "засыпали". "Странно! - подумал вдруг Диего. - Странно, что я не могу разглядеть строение стража. Ведь даже стены Зоны для меня "прозрачны", почему же непрозрачна шкура стража? По-моему, мы здесь сталкиваемся с чем-то абсолютным. Абсолютным отражением, например. Надо будет посоветоваться с физиками".
Диего прошел к дороге, вернее - взлетной полосе, построенной существами-"пнями", в этом он уже не сомневался. Еще раз успокоил Неверова, мол, все нормально, и решил пойти к холму, вырисовывающемуся на фоне побледневшего небосвода четкой громадой.
Тишина не нарушалась ни одним звуком - уже ставшая привычной обстановка, но все же он старался ступать бесшумно, хотя знал, что стражи слышат звуки ничуть не хуже, чем он сам с его новым суперслухом. Одно успокаивало - он чувствовал, когда стражи начинали просыпаться. Это новое чувство было проверено неоднократно, и еще ни разу он не ошибся. К тому же ближайший к Зоне страж в самом деле отличался от остальных не только меланхолическим поведением, но и еще чем-то неуловимо тонким, чему Вирт пока не подобрал названия. Возможно, страж был очень и очень стар, а может быть, он не всегда был стражем.
Холм, в котором Диего давно распознал очертания космического корабля, предстал перед ним исполинской горой, вершиной уходящей в розовеющее небо.
Бока его, разорванные у основания метровыми трещинами, обнажавшими днем желтые, сейчас почти черные слои почвы, были слишком круты для холма естественного происхождения, хотя это впечатление появилось лишь вблизи: издали холм выглядел не таким уж крутым.
Диего обошел его кругом, всматриваясь в провалы трещин, и ему показалось, что в одной из трещин сверкнул металл. Он напрягся, пытаясь разглядеть глубину трещины, не включая фонаря, и перед ним внезапно открылось смутно видимое пространство, какие-то пересекающиеся плоскости, уходящие вдаль туннели, застывшие тени незнакомых предметов. Новое зрение позволило ему заглянуть внутрь холма… нет, конечно, не холма. Перед ним стоял покрытый полуторавековым слоем почвы чужой космолет! Форма, обводы, детализация корпуса - все говорило об этом. Если раньше Диего мог сомневаться в своих предположениях, то теперь он видел, что это космолет.
Не глазами, но видел!
Одного он не знал, хотя и всплывали в памяти детали "сна", - почему корабль мертв, почему он стоит недвижимо столько лет. Впрочем, "сон" уже можно считать достоверной информацией. Таким образом, причина неподвижности звездолета ясна - энифиане воздействовали на прилетевших существ так, что те не поняли, что с ними происходит, и не успели улететь.
А теперь энифиане пытаются проделать то же самое с людьми, тайно, ради своих, наверно, не очень чистых целей… "И мы делаем вид, что ни о чем не догадываемся… тоже ради своих целей, но целей, ведущих к благу всего человечества, ради безопасности других людей, своих товарищей. Ради безопасности других…"
В задумчивости Диего вернулся к Зоне, и вовремя: где-то далеко за обширной горной страной (две тысячи километров, машинально отметил разведчик) раздался вдруг долгий сигнал, не звук - всплеск радиоизлучения, и страж на скале шевельнулся, словно его включили, поднял голову и посмотрел на человека. Диего даже показалось, что в странных глазах стража мелькнула ирония: мол, я-то знаю, куда и зачем ты ходил…
Но страж тут же отвернулся, и Диего, покачав головой, пошел в Зону, где Неверов, облегченно переводя дух, бормотал:
– Сначала ты говоришь, что ходить туда небезопасно, а потом на практике доказываешь обратное… Вот так хорошие манеры!.. Расскажешь, как тебе удалось прыгнуть так высоко?
– Дай мне самому разобраться, - устало сказал Диего.
– Снова не ответ, а уклончивое бормотание, - с усмешкой проговорил Зубавин, снимая с головы контактор. - Помните, мы запрашивали энифиан об их теоретическом представлении о строении материи? Знаете, что они ответили? "Наши представления не отличаются от ваших!" - почти дословно.
Каково?! И в остальном ничего конкретного, в лучшем случае общие рассуждения на уровне детского лепета, не дающие пищи ни уму, ни сердцу.
– Существует мнение, что… - начал Тоидзе.
– Знаю, знаю, по одной теории, энифиане испытывают нашу дисциплину, по второй, они опять же изучают наши интеллектуальные возможности, по третьей, все наоборот - мы их исследуем. Не слишком ли много теорий?
Зал исследовательского центра Базы был невелик, чуть больше ходовой рубки типового трансгала. Сюда сходились информационные каналы всевозможного рода приборов и установок и линии управления этими установками. Стены зала представляли собой терминалы компьютеров, оконечные устройства приема информации и командные аппараты: почти вся исследовательская аппаратура Базы была автоматической.
Сейчас в зале находились всего четверо: Зубавин, Нагорин, хмурый Тоидзе и о чем-то задумавшийся Руденко. Почти вся аппаратура не работала, и в зале было непривычно тихо.
– Теперь уже не секрет, что энифиане ставят в ходе контакта какой-то эксперимент, - сказал Тоидзе. - Причем без оповещения другой контактирующей стороны, то есть нас. А мы почему-то относимся к этому совершенно спокойно. Кто-нибудь из присутствующих может мне объяснить почему?
Нагорин, прищурясь, взглянул на говорившего.
– Интересно, кто же, по-вашему, относится спокойно?
Тоидзе с опаской посмотрел на Руденко.
– Не надо делать преждевременных выводов, - продолжал Нагорин. - Да, цивилизация энифиан необычна, нетехнологического типа, но именно поэтому контакт с ней чрезвычайно ценен. Что касается своеобразия контакта с энифианами, то этот вопрос находится в компетенции коммуникаторов, а не инженеров технического обеспечения. Вы ведь, кажется, инженер бортовых систем? Тоидзе криво улыбнулся.
– Разве суждения о контакте - прерогатива коммуникаторов?
– Нет, но мнения малоинформированных людей…
– Спасибо, я понял. - Тоидзе прикусил губу.
– Вы совершенно правы. Почему-то с недавних пор мне от всех достается.
Посидев с минуту, он встал и, ни на кого не глядя, вышел.
– Что ты на него напал? - пробормотал Руденко, очнувшись от раздумий.
– При существующем положении дел у людей не могут не возникать недоуменные вопросы.
Нагорин досадливо поморщился.
– Положение слишком неопределенно, чтобы делать какие-нибудь выводы.
Разве ты сам не видишь, что равновесие контакта в высшей степени зыбко? - Врач Базы помолчал, снова поморщился. - А вообще-то ты прав, зря я на него накричал. Я только что говорил о ценности контакта с энифианами, а на самом деле ценность-то этого контакта - величина отвлеченная и зависит больше не от информативности цивилизации Энифа, а от конкретных личностей - Диего, Неверова… того же Вано Тоидзе, тебя и меня. - Он прервал речь и посмотрел на Зубавина.
Тот выключил вычислитель и сделал движение к двери.
– Останься, Виктор, - невозмутимо произнес Руденко, не оборачиваясь.
Зубавин пожал плечами и сел у пульта.
– До сих пор мы были пассивными наблюдателями, - продолжал Руденко, - не потому, что бессильны перед энифианами, а потому, что такова была наша воля. Хотя нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что против нас, горстки коммуникаторов, вся планета. Планета! Понимаешь? До сих пор энифиане не противились смене дежурств в Зоне, которую мы установили по их желанию, но вчера…
Нагорин нахмурился.
– И я об этом не знаю?
– Не сердись, Игорь. Многие вопросы контакта находятся в ведении УАСС, и отчитываться за свои действия я буду там. Директор Базы, кстати, в курсе событий. Так вот, до сих пор мы посылали к Зоне шлюп со сменой и возвращали дежурных. Вчера шлюп не смог опуститься на планету ниже пятидесяти километров. Предвижу твой вопрос: да, месяц дежурства Неверова еще не закончился, но Управление, исходя из твоего же рапорта, решило не подвергать риску еще одного человека. Вот мы и попробовали, не афишируя своих намерений, вернуть Неверова на Базу. Не удалось. А ведь надо будет скоро возвращать их обоих…
Нагорин встал, прошелся по залу и остановился у темного экрана телескопа.
– Что же ты предлагаешь? Руденко тоже встал.
– Я предлагаю испросить у энифиан разрешения на посадку спасательного модуля и незаметно установить в Зоне ТФ-лифт.
Нагорин, опустив голову, снова прошелся по залу.
– Я ведь не работник управления, для чего ты мне все это рассказал?
– Просто ввел в курс дела, - усмехнулся Руденко. - Ты тоже член Совета безопасности Базы. Не иронизируй. Проблемой Энифа заинтересовался Высший координационный совет, а это значит, дело гораздо серьезней, чем мы думали до сих пор. Сыграла роль, конечно, и твоя докладная записка, где ты предлагаешь прекратить контакт.
Нагорин несколько мгновений смотрел в светлые глаза Руденко, потом резко повернулся и вышел.
– Ты меня ставишь в неловкое положение, - сказал недовольный Зубавин, глядя вслед главврачу Базы.
– Что? - вздохнул Руденко. - Просто ты мне нужен. Тебе придется повторить полет к Зоне. И, может, не один раз.
– Я готов. - Зубавин повертел в руках контактор. - Но ты, наверное, хотел сказать не только это?
Руденко тяжело сел в кресло, разглаживая лицо ладонями, и сказал глухо, через силу:
– Психолог… В полете ты испробуешь новую систему защиты… Но это опасно.
Зубавин недоуменно смотрел на руководителя группы.
– Ты меня удивляешь, Юра. Руденко отнял руки от лица, и Зубавин увидел в его глазах угрюмую и жестокую решительность.
– Это опасно прежде всего для тех, кто в Зоне, вот в чем дело. Но рисковать необходимо. Диего я предупредил. На Земле разобрались с его информацией, его "сон" - наведенная гипноиндукционная передача с головоломным психоиндексом, нечто невероятное по способу обработки.
Выходит, нас кто-то пытался предупредить об опасности контакта. Отсюда и второй вывод: цивилизация дендроидов, как ученые назвали существа-"пни", - реальность.
– Допустим. Интересно, но не ново.
– Это не только интересно. Звездолет дендроидов не смог покинуть Эниф, его просто-напросто не отпустили. Теперь понятно?
Конус модуля оторвался от диска Базы и, плавно ускоряя ход, устремился к жемчужной дымке освещенной стороны планеты. Затерялся в блеске надвигающегося дня…
Сначала Зубавин проверил автоматику модуля на скорость подчинения мысленным приказам, выписав в пространстве сложнейшую фигуру, называемую пилотами "школьным проклятием" - на курсах высшего пилотажа она обычно венчала экзамен. Связь с Базой держалась постоянно, и в окне виома мерцали от помех напряженные лица товарищей.
В ходовой рубке модуля, кроме Зубавина, находился еще инженер энергетических установок Малахов. Сам Зубавин занимал кресло инженерпилота.
Когда они опустились на двести пятьдесят километров над уровнем океана, Зубавин притормозил бег кораблика и, повернув голову к коренастому, раздетому по пояс - в рубке было жарковато - Малахову, сказал:
– Капсулирование.
– Действуй строго по программе, - быстро отозвался волнующийся Руденко. - Следи за временем, если через час не выйдешь на связь… - Выйду, - пообещал Зубавин без улыбки. - Давай, - кивнул он Малахову.
Тот склонился над своим крылом пульта, и через мгновение короткое содрогание рубки показало, что модуль окутался защитным силовым полем.
Теперь со стороны обнаружить его было почти невозможно: энергосфера поглощала все виды электромагнитного излучения. Определить местонахождение модуля можно было только с помощью гравитационных детекторов. Локаторов у энифиан не было, это люди знали почти со стопроцентной уверенностью, но рисковать не стали.
Связь с Базой прервалась, но это было в порядке вещей, и Зубавин, бросив короткое: "Поехали", направил модуль к границе плотных слоев атмосферы Энифа, намереваясь войти в коридор входа на посадку точно над Зоной.
Огромный диск планеты летел навстречу, кренясь и увеличиваясь в размерах. Вскоре он занял все боковые экраны, и Зубавин вдруг отчетливо почувствовал всю огромность слова "планета"! Не камень, не скала, не горный хребет, но - планета! Миллионы квадратных километров поверхности!
Триллионы тонн массы! Чужой, незнакомый и, судя по всему, враждебный мир, населенный странной расой разумных существ, мощь которой еще не измерена, но ощущается во всех их действиях. Что против этой мощи группка землян?
Пятикилометровый диск Базы?..
Зубавин мельком взглянул на красное от волнения лицо товарища и, встретив ответный взгляд, понял, что мысли их во многом совпадают.
– Ничего! - с веселой злостью сказал Малахов, пытаясь, видимо, поддержать товарища. - Ничтожный вирус валит с ног огромного слона.
Аналогия инженера не понравилась Зубавину, но отвлекаться на разговоры было некогда, начиналась самая ответственная часть полета.
Корабль медленно пронизал радиационные пояса планеты, затем опустился под слой сверхвысоких облаков и пересек невидимую границу в пятьдесят километров, за которую его не пустили в первом пробном полете.
Примерно в сорока километрах от поверхности Зубавин запустил съемочную аппаратуру и автоматический комплекс экспресс-анализа. В тридцати километрах координатор визуально поймал Зону и дал изображение на окно дальновидения. С этой высоты Зону видели только автоматы.
В двадцати километрах модуль вонзился в толщу слоистых светящихся облаков, похожих на кисейные полотнища. При этом его броня отозвалась вибрацией, возбудившей неприятные для слуха обертоны звука.
– Странные какие-то облака, - сквозь зубы процедил Зубавин.
Модуль опускался теперь совсем медленно, примерно двадцать метров в секунду. Планета превратилась в гигантскую чашу с тающими в дымке краями.
Небосвод уже не казался бездонно черным, в его черном отливе появились фиолетовые оттенки.
Зубавин приготовился мгновенным прыжком к поверхности закончить медленный финиш корабля, и в это время они словно со всего размаха налетели на каменную стену! Из глубины темного провала между холмами, куда нацеливался модуль, выметнулась вдруг трасса ярких, пронзительно голубых огоньков и воткнулась в защитное поле корабля. Энергия этого неожиданного и почти невидимого выпада была так велика, что пятисоттонный модуль подбросило вверх, как шарик для пинг-понга!
Не успел Зубавин опомниться, как второй удар громом отозвался в его внезапно отяжелевшем теле.
Все же сознания он не потерял, хотя кровавый туман в глазах рассеялся не сразу.
Управление перехватил координатор и уводил теперь корабль по пологой глиссаде в фиолетовое небо.
Зубавин тяжело мотнул головой, подтянул слетевший с него контактор МУ и тут заметил, что корабль, идущий уже со скоростью километр в секунду, догоняют стражи. В первое мгновение Зубавин не поверил глазам, но стражи приближались быстро, и вскоре модуль оказался со всех сторон окруженным жуткими фигурами, от одного вида которых мороз драл по коже и хотелось поскорее открыть глаза и проснуться. Каким образом эти монстры поддерживали космические скорости при абсолютно необтекаемом корпусе - нельзя было даже представить! А ведь они должны были преодолевать контактор.
Зубавин опомнился и натянул контактор.
Скорость подскочила до десяти, пятнадцати, двадцати пяти километров в секунду, стражи не отставали, будто составляли с кораблем одно целое. Не помогало и сверхскоростное маневрирование, которое Зубавин провел на голых нервах, без координатора - мешало защитное поле. Зубавин уже махнул рукой, собираясь дать команду потному от сопереживания Малахову на снятие поля, но вовремя спохватился.
Модуль вырвался за пределы атмосферы, и в следующее мгновение стражи исчезли, сгинули, будто их и не было. Будто выполнили свою миссию - отогнали непрошеных гостей. То ли они затормозили все разом, то ли непостижимым образом "вывернулись" в пространстве…
Зубавин выругался и сбросил шлем контактора.
– Снимаем поле, - проговорил он хрипло. - Возвращаемся.

Глава 5

Озабоченный Доброгнев пробежал глазами индикаторную панель и побарабанил пальцами по канту пульта, что служило у него признаком озабоченности и раздражения.
– Они не пропустили модуль. Мало того, они вообще не отвечают на наши вопросы. И я склонен полагать, что они не позволят прервать контакт, ибо двое наших товарищей полностью в их власти. Вернуть их без применения силы мы не сможем.
– Сомневаюсь, сможем ли и с применением силы, - пробормотал Нагорин.
– Следует быть точными в формулировках. Возникает инцидент, а поскольку инцидентов подобного рода не знала история, то, следовательно, и решать сейчас мы не вправе. Надо запросить Землю.
– Уже запросили, - сказал Руденко. - Но в лучшем случае корабли с Земли придут через шесть-семь дней. А Вирт и Неверов? Что будет с ними?
Что предпримем мы или будем сидеть и ждать?
– Предложи что-нибудь, - взорвался Доброгнев, вскочил с места и прошелся по комнате, успокаиваясь. - Извини.
Руденко понимающе кивнул.
– Давай думать, что делать дальше, думать не только, нам троим, но и всем работникам Базы. Голова - это пока единственное наше оружие.
– Неужели мы не сможем взломать скорлупу их противодействия? - с неожиданной тоской произнес Нагорин. - Неужели человечество не обладает достаточной мощью?
Доброгнев изумленно вскинул взгляд на главврача Базы.
– А ты, однако, воин!
– Аника-воин, - буркнул Руденко. - Энерговооруженность человечества на порядок выше энерговооруженности цивилизации энифиан, но перед нами иное качество, неведомый противник, которому, к счастью и к сожалению, многое о нас известно. И все же конфликт с применением оружия…
– При чем тут оружие, - махнул рукой Нагорин. - Рассуждать мы умеем, а что дальше?
– Это называется: посовещались, посоветовались и решили, - усмехнулся Доброгнев. - Один ум - хорошо, а три - куда лучше! - Он повернулся к Руденко. - Кстати, что же ты выяснил, рискуя людьми, когда посылал модуль в этот ненужный, как мне кажется, разведывательный полет?
– К сожалению, нужный, - сказал Руденко. - Земля вслед за нашей информацией о "сне" Диего сразу же посоветовала попытаться доставить Неверова на Базу, минуя все официальные каналы. Поэтому я действовал без вашего ведома… Ну а второй раз нужно было спровоцировать энифиан на активную акцию с целью разведки их военно-технического потенциала, чего мы и добились, хотя сами энифиане так и остались в тени, исполняли все стражи. Специалисты техсектора УАСС уже разобрались в нападении на модуль - это мезонный разряд огромной энергетической "массы".
– Спецслужба, спецотдел… спецканал, - буркнул Доброгнев, включая обзорный виом. - Тайны какие-то… К чему все это? Как дети, в прятки играем. Опять соображения высшего порядка насчет безопасности космического человечества?
– Напрасно иронизируешь, Ждан, - мягко сказал Руденко. - Мы обязаны предусмотреть все до мелочей, потому что в разведке мелочей не бывает.
Известно ли вам, что линейный разведчик второго класса "Одинокий охотник" обнаружил у гаммы Пегаса планету, населенную, вернее - некогда населенную существами, похожими на дендроидов из "сна" Диего?
– Шутишь! - вполголоса сказал Доброгнев. - Что значит - некогда населенную?
– Это значит, что планета представляет собой лишь памятник исчезнувшей культуры. Коммуникаторы там уже не нужны, контакт устанавливать не с кем.
– Опоздали? - очень спокойно сказал Нагорин, переводя взгляд на виом, в черноте которого засиял опаловым светом бледный диск Энифа. Его слова могли относиться и к сообщению Руденко, но товарищи поняли: Нагорин говорил о дежурных в Зоне.
Где-то около трех часов ночи, не энифианской тридцатичасовой, а порядковой - для отдыха одного из дежурств в Зоне, Неверов проснулся от крика.
В зале царил мрак, не нарушаемый несколькими цветными огнями пульта.
Окна дальновидения не работали, постель Диего была пуста, в зале его не было.
Неверов полежал с открытыми глазами, привыкая к мраку и гадая, отчего он проснулся. И почти явственно услышал медленный нечеловеческий голос, струящийся откуда-то из-за стены. По телу прошла жаркая волна, сердце отозвалось колокольным звоном… Снова послышался голос, медленный, какой-то "картонный", совершенно не похожий на живую человеческую речь.
Неверов вскочил, сдерживая желание закричать, и включил дальновидение. Виомы прозрели, и он увидел чудовищную по своему не правдоподобию картину: на дороге напротив Зоны расхаживал страж, а рядом стоял Диего Вирт без скафандра (!) и смотрел на Зону, смотрел пристально и ожидающе. Неверов невольно взмахнул рукой, и Диего, словно мог видеть его жест сквозь стены, кивнул в ответ и отвернулся.
Лен сильно сдавил виски пальцами, зажмурился, но, открыв глаза, увидел ту же сцену: расхаживающего стража и спокойно стоящего в смертельной для человека атмосфере Диего. Тогда он подошел к пульту и сухо спросил координатора, что тот видит на дороге.
– Стража и существо, похожее на человека, - так же сухо ответил координатор.
– Существо?! - Неверов осторожно, на ощупь сел в кресло оператора связи.
Пока он ломал голову, сообщать ли о случившемся на Базу или выйти к Диего, к Зоне подлетели еще пять стражей. Они уселись вокруг человека, и тут Диего снова оглянулся на Зону. Неверов похолодел, но не от взгляда, а от голоса, раздавшегося, как и минуту назад, внутри него. Он понял, что все это означает: Диего просил помощи, звал к себе.
Неверов больше не размышлял. Он подхватился с кресла, крикнул что-то вроде: "Держись, Диего!" - и бросился в бокс за скафандром. Облачась, увидел, что стражи как по команде снялись с места и медленно полетели в долину между холмами. Диего Вирт, волоча ноги, останавливаясь и оглядываясь, побрел за ними. Было заметно, что идет он против воли и все-таки ничего не может сделать.
Неверов еще раз крикнул, теперь уже от ярости, кое-как зарастил скафандр и бросился из зала, доставая на ходу пистолет. Вирта он увидел уже в сотне метров от Зоны, все еще пытавшегося сопротивляться. Рука у Неверова дрожала, и первый разряд "универсала" пришелся на последнего стража, прикрывающего спину Диего. Страж кувырком полетел на дорогу, а его собратья разом оглянулись, и глаза их с непередаваемым выражением впились в Неверова, гипнотизируя, парализуя волю и желания. Спасло его то, что Диего на мгновение вышел из-под контроля и вмешался в схватку.
Он взлетел в воздух, вычертил крутую петлю и спикировал на стражей сверху, словно решил пойти на таран. Стражи бросились врассыпную, ловя Диего в "перекрестья глаз", и Неверов, усилием воли освободившись от дурмана чужого влияния, успел еще два раза разрядить пистолет…
Диего пришел в себя уже в зале связи, куда притащил его Неверов, не чувствуя от возбуждения тяжести тела.
– Вызови Базу, - глухо сказал Вирт, почти не разжимая губ. - Плохо мне, Лен…
– К-как плохо?! - испуганно забормотал Неверов, торопливо стягивая скафандр. - Почему плохо? Очень плохо? Сейчас, подожди чуть-чуть, вызываю…
Диего попытался привстать, повел головой и повалился набок.
Неверов кинулся к нему, потом к пульту, снова к нему и, наконец, обругав себя вслух, вызвал Базу.
Сообщение о случившемся, не слишком вразумительно переданное им дежурному, вызвало на Базе настоящий переполох. Пока искали Доброгнева и его заместителей, Неверов включил медицинский комбайн, подсоединил к нему рецепторные "усы" и со связкой проводов устремился к Диего. Но подключить к нему датчики не смог.
То, что он принял за странную одежду на коммуникаторе, оказалось телом Диего, деформированным, покрытым не то чешуей, не то потрескавшейся кожей. Руки Диего тоже изменились, стали длиннее и тоньше. Да и все его тело, уже почти не человеческое, на глазах продолжало изменяться, перерождаться, деформироваться…
Неверов сделал неуверенный шаг вперед, но Диего снова зашевелился, подогнул под себя руки и сел, и Неверов, задохнувшись, отскочил назад и выронил датчики.
– Что там у вас? - послышался от пульта встревоженный голос Нагорина.
Неверов оглянулся и показал рукой. В виоме показался Доброгнев, потеснив главврача.
– Что? - повторил он вопрос Нагорина, но в это время Диего встал и пошел к пульту, странно переваливаясь своим необыкновенным телом. Чем-то он стал похож на стража, неуклюжестью, что ли? - и это сравнение доконало Неверова.
– Пусть все выйдут, - сдавленным голосом произнес Диего.
Доброгнев побледнел. Повернувшись к замершей в немом удивлении группе людей, набившихся в центр связи Базы, сделал короткий и понятный всем жест.
Зал опустел, остались Доброгнев, Нагорин и Руденко.
– Организм перерождается внезапно и почти полностью, - хрипло сказал Диего, цепляясь руками за пульт. - Видите?.. Не только… нервная система… перестраивается все - энергетика тела, химизм и метаболизм… - говорил разведчик с паузами, словно с трудом подбирая слова. - Скачкообразно, я не успел… сообразить… и предупредить… Я пытаюсь бороться, но они, очевидно, кроме всего прочего встроили "механизм подчинения" радиоприказу - воля подавляется до потери сознания, как только я начинаю сопротивляться… Но для людей я не опасен (Нагорин поморщился, переглянувшись с Руденко), просто я получил такие способности, о которых и не смеют мечтать пандологи…
– Какие? - вырвалось у Доброгнева, хотя он тут же пожалел об этом.
– Я вижу в любом диапазоне волн. - Диего, тяжело дыша, с трудом уселся в кресло в нелепой позе. - Правда, мне сейчас мудрено разобраться, все так смешалось… Еще я могу летать, дышать в любой атмосфере и даже совсем не дышать… А также я могу сказать, о чем в данный момент думает мой сосед.
С ужасом и каким-то суеверным восторгом смотрел на Диего Неверов, чувствуя себя совсем плохо.
– Мы можем помочь? - спросил Нагорин. Выразительная гримаса исказила лицо Диего.
– Можете. Первым делом - не паникуйте, не спешите с решениями.
Доброгнев мгновение вглядывался в Вирта, потом обратился к Неверову:
– Как вели себя стражи?
Неверов бессмысленно посмотрел на него, помотал головой, избавляясь от оцепенения, и перевел взгляд на виомы дальновидения. Все было как и прежде: сонная тишина, струйки испарений над дорогой, вернее, взлетной полосой дендроидов, неподвижный страж на скале, застывший, как изваяние.
Неверов вспомнил, что только этот страж, запомнившийся своим меланхолическим поведением с давних пор, не вмешивался в историю с Диего.
Симпатизировал людям? Или у него была иная роль?..
– Их было много, - сипло отвечал Неверов и прочистил горло. - Они хотели увести Диего с собой. Я отогнал…
– Я не мог сопротивляться, - тихо пробормотал Диего, бесцельно поводя уродливыми руками; он заметно слабел. - Сначала было интересно, а потом - как удар по голове… - Он замолчал, вдруг дико посмотрел вокруг и завалился на пульт.
Неверов подбежал к нему, приподнял голову, коснулся лоснящегося плеча и дернулся, как от электрического удара.
– Что мне делать? - с отчаянием сказал он, оглядываясь на застывших в тысячах километрах от него людей.
– Их надо возвращать немедленно, - скороговоркой произнес Нагорин.
– Как? - возразил Руденко. - Я не знаю, какой будет реакция энифиан, если мы попытаемся забрать дежурных силой. Еще хорошо, что они не прервали связи с Зоной.
– Но делать-то что-то надо…
– Обычные модули слишком хрупки, - тяжело сказал Доброгнев. - И даже если бы мы имели ДМ или крейс-роботы…
Они одновременно посмотрели на Неверова и замолчали.
– Что делать с Диего?! - закричал тот, уже не владея собой. - Ему же плохо!
– Не кричите! - тихо проговорил Нагорин. - Подключите к нему киб-диагност и дайте воды, это ему не повредит. Данные диагноста передайте в мед-центр, параметры линии я укажу. А ты, - он повернулся к директору Базы, - запроси энифиан непосредственно с Базы и продублируй через Зону, может быть, они все же откликнутся.
Доброгнев кивнул, быстро пересек зал и открыл дверь.
– Где видеоники? Гунна ко мне!
Вскоре в центральный зал Базы вошли трое: Тоидзе, Назаров и Гунн - старший из специалистов по видеосвязи.
– Нужна прямая связь с Землей. Как скоро вы ее дадите?
– Через час, - подумав, сказал Гунн. - Если, конечно, не лимитировать расход энергии.
– Связь экстренная, приступайте. Вано, попробуй связаться с энифианами напрямую, минуя Зону. Вы, Евгений, передадите ту же информацию через аппаратуру Зоны.
Назаров молча кивнул.
Директор Базы повернулся к Неверову: связь с Зоной не выключали ни на минуту.
– Лен, вам придется поухаживать за Диего. Возвращать вас… в общем, рискованно, а в Зоне вам ничто не угрожает, только включите дополнительные защитные контуры, и экономить энергию не нужно.
– Ох, да не объясняйте вы мне ничего, - возмутился Неверов, слегка оживший в работе. - Конечно, я помогу Диего. Только я не врач…
– Врач ему пока не нужен, - хмуро сказал Нагорин.
– Эх, давно надо было потихоньку установить в Зоне ТФ-лифт! - вздохнул Руденко. - Под видом ремонтных работ. Не знали бы никаких забот!
Генераторы ТФ-поля установили, а сам лифт - не успели.
Доброгнев с досадой поморщился.
– До чего верно подмечено, вовремя… - Он снова обратился к Неверову:
– На вызовы энифиан не отвечайте, но поступающую информацию дублируйте нам. И еще… - Он поколебался немного. - Слева на пульте есть стеклопанель, под ней кнопка - это кнопка запуска генератора ТФ-поля.
Пользуйтесь ею лишь в случае прямой угрозы жизни, при нападении стражей на Зону… ну и тому подобное. Потому что удар скалярного ТФ-поля превратит местность вокруг Зоны в обугленную пустыню. Хорошо, если вы перед пуском генераторов предупредите нас, но коль уж не успеете…
– Сделаю, - пообещал Неверов, слушая с пятого на десятое.
Он взял бокал, стиснул зубы, все еще не решаясь дотрагиваться до горячего, безобразно изменившегося тела Диего, и попытался влить ему в рот воды.

Глава 6

Огромный диск Базы вышел из конуса тени планеты, и огненное крыло света разогнало тьму в главном зале. В зал стремительно вошел Доброгнев, высокий, не по возрасту гибкий и подвижный.
– Крейсер приближается, - сказал он, подходя к висящей в воздухе подкове пульта, у которой сидели инженеры связи, Нагорин, Руденко и два врача из медперсонала Базы. - Виден в бинокль. Как там у них? - Кивок на виом связи с Зоной.
– Без изменений, - ответил Нагорин. - Диего, очевидно, потерял много энергии, получил деадаптационный дистрессовый шок и все еще спит. Неверов держится молодцом… насколько можно выглядеть молодцом в его положении.
– Энифиане только что пытались задать вопрос, будто ничего не случилось, - сообщил Тоидзе. - Их, видите ли, заинтересовала причина возникновения земной машинной технологии. Это их первый вопрос по данной теме. Мы не ответили, и они успокоились. На наши запросы из Зоны и с Базы - молчание.
Доброгнев сел напротив виома связи с Зоной.
– На Земле полностью разобрались в их излучении, - негромко сказал он. - Я только что подумал, что мы теперь сможем вернуть Диего "первозданный" облик… после его возвращения.
В зале Зоны показался Неверов. Бледный, с лихорадочно блестевшими глазами, то и дело порывающийся оглянуться.
– Я все время слышу зовущий меня голос, - сосредоточенно произнес он.
– Может быть, я заболел?
Доброгнев переглянулся с Нагориным.
– Вы проверяли себя на диагностере?
– Слегка повышенная температура… диагноз: перевозбуждение нервной системы.
Нагорин успокаивающе кивнул, хотя внутри у него все сжалось.
– Так и должно быть после той встряски. Больше лежите и ни о чем не беспокойтесь. Скоро мы заберем вас с планеты.
Неверов сгорбился, пугливо оглянулся через плечо и отошел от пульта.
Нагорин поманил директора из зала. В коридоре сказал:
– У него начинается то же самое, что и у Диего. Это заметно сильнее, потому что самообладания у него поменьше. Очевидно, из-за увеличения энифианами дозы облучения ускорился и процесс трансформации организма.
– Сам вижу. - Доброгнев помрачнел. - Сколько времени в нашем распоряжении до полной трансформации?
– Думаю, дня четыре. После этого процесс будет продолжаться даже при снятии облучения, это мы установили в лаборатории, в медцентре, смоделировав процесс. И хотя я только что успокаивал Неверова, уверенности в том, что процесс обратим, у меня нет. Да-да, несмотря на то что на Земле разобрались с излучением. Так что я не понял твоей уверенности насчет возвращения Диего "первозданного облика". Повторяешь чужие слова? К тому же меня беспокоит состояние Диего, он до сих пор не может прийти в себя.
Видимо, просчитались энифиане в чем-то…
– В чем же?
– Точно ответить трудно, но мне кажется, что человеческое тело просто не в состоянии снабжать энергией раскрывшиеся возможности Диего.
– Он же говорил, что изменился и химизм тела, и метаболизм…
– Все равно главным генератором энергии осталась печень, а генератором давления - сердце, а они в потенциале не приспособлены к такому расходу энергии, какой требует, например, полет человека в поле тяготения.
– Диего летал.
– Боюсь, он перегрузил сердце… если не "загнал" его совсем. Или мы не все о нем знаем.
– С Неверовым скверно. - Доброгнев потер усталые глаза. - Он-то ни о чем до сих пор не догадывался. Как же их вернуть? Объявить войну? Кому?
Планете?.. Что молчишь?
Нагорин хмуро смотрел в стену.
Мимо пробежал по коридору Тоидзе, заметил их в нише и вернулся.
– Приняли передачу с планеты, причем не через Зону, а прямо по обычному каналу! Доброгнев мрачно усмехнулся.
– Наконец-то! Они ведь не могли не заметить нашей реакции, но вызывать по обычному каналу… Пошли.
Все трое поспешили в центр управления.
– Запись обычным разговорным кодом, - сообщил Гунн, колдуя над сенсорной клавиатурой связи. - То есть код этот обычной автоматической связи, используемый нами на внутренних линиях. С энифианами у нас был до этого специальный код, и только через автоматику Зоны.
– Похоже, нас просто водили за нос, - буркнул Руденко, - если они могли разговаривать с нами без переводящей аппаратуры. А может, энифиане вообще прослушивали все наши передачи?
– Передачи по ОЭЛ прослушать невозможно, - обиделся Гунн, с которого на миг слетела вся его флегматичность, - была затронута честь специалиста по связи. - Это исключено. Энифиане могли поймать наши переговоры на орбите.
– Не шуми, давай запись.
Гунн включил воспроизведение, и все услышали ровный голос дешифратора:
"Разумные, называющие себя людьми. Мы, те, кого вы именуете энифианами, в целях исключения дальнейших недоразумений поясняем: во-первых, мы отличны от вас не только внешне, но и способами переработки информации; во-вторых, наша цивилизация принадлежит к одной из самых древних в окружающем звездном мире. Однако, несмотря на "детский" возраст вашей цивилизации, мы заинтересовались вами не случайно. Вы, белковая органическая форма жизни, - явление чрезвычайно редкое! В сопредельном звездном окружении таких форм жизни всего две! Но самым примечательным для нас оказался тот факт, что в процессе эволюции вы, кроме известной нам способности мыслить и инстинкта самосохранения, приобрели абсолютно непонятное нам свойство эмоциональных выражений жизнедеятельности. В настоящий момент мы выяснили: выражение чувств, эмоций представляет собой своеобразную приспособленную реакцию ваших организмов, применяющуюся при недостатке информации. Но оказалось, что эмоциональные переживания присущи людям даже там, где, по существу, никаких к этому причин не существует.
В ходе дальнейшего изучения выяснился еще один факт: в противоположность нам вы, люди, преобразуете среду обитания, подчиняя ее своим особенностям, в то время как гораздо проще и эффективней преобразовывать себя, сообразуясь со свойствами природы. А накопление измененных факторов ведет к отчуждению от экологической среды и невозвратимому изменению ее свойств. Эта особенность вашей цивилизации опасна, и мы обеспокоены.
Теперь о главном.
Для выяснения механизма эмоций мы пошли на перестройку организмов людей в Зоне контакта, имеющую большой познавательный интерес. К сожалению, мы поздно поняли, что чересчур хрупкие организмы людей не подготовлены к ускоренному преобразованию и не могут выдерживать длительного взаимодействия с общим функциональным полем разума планеты.
Несмотря на это, мы предлагаем не прерывать контакта, потому что результат эксперимента в равной степени важен и для вас, вами же он может быть использован для физического совершенствования человеческой расы. Вынуждены предупредить: люди - посредники контакта в Зоне контакта - могут иметь значительные поломки жизненно важных цепей при попытке их резкого изъятия из функционального поля разума в период адаптации к условиям Энифа.
Надеемся, что и для вас значение эксперимента превышает значение существования двух разумных единиц сообщества.
Связь можем держать непосредственно с центром контакта, установка Зоны контакта на планете была необходима нам только для глубокого изучения феномена человека - его эмоционального бытия".
Конец.
Голос автомата умолк.
В зале стояла тишина. Люди были изумлены тем равнодушием, с которым в послании говорилось об участи дежурных в Зоне, являвшихся для них только "биологическими системами" и "разумными единицами сообщества".
– Наглецы! - взорвался Тоидзе и добавил несколько слов по-грузински, яростно при этом жестикулируя.
Стоящий к нему спиной Доброгнев криво усмехнулся.
– Не надо оценивать их действия столь прямолинейно. Ты же слышал, они не знают, что такое чувство. Не знают, что значит ждать и беспокоиться, что такое страх и отчаяние, боль и гнев. Они просто констатируют факт, стоит ли упрекать их в бесчувственности?
Взоры присутствующих невольно обратились к Доброгневу, на лице которого смешались гнев, сожаление и горечь. Думал он в это время о том, что у Диего на Земле жена и ребенок, что у Неверова отец получил травму и сын об этом еще не знает, плюс к этому - его ждет невеста; что никто, конечно, не упрекнет его самого в случившемся, ибо риск - неотъемлемая часть жизни коммуникатора, но сможет ли он сам себя уважать, если не сделает всего, чтобы Вирт и Неверов вернулись? И не просто вернулись, а вернулись людьми со всеми их способностями мыслить и чувствовать!
– Странная цивилизация, - тихо сказал Нагорин, пристально глядя на пушистый шар Энифа, укатывающийся в ночь. - Перепутались понятия добра и зла, есть и откровенный расчет, и рациональные зерна рассуждений… Едва ли мы способны доказать энифианам силой, что и мы годимся на большее, несмотря на наш "детский" возраст. Все наши попытки проникнуть к Зоне, например, они пресекли без труда.
В набившейся в зал толпе послышался ропот и стих.
– Но вы слышали - они предлагают продолжить контакт, не учитывая, что в Зоне двое наших товарищей, которые нам дороже, чем результаты обмена информацией. И вот это надо доказать энифианам любым разумным способом.
Разумным - понимаете?
В зале Зоны усталый от пережитого Неверов сел возле Диего и взял его за "руку"…
– Итак, перед нами выбор, - сказал Доброгнев, наблюдая, как, мерцая сигнализацией, к Базе подходит корабль с Земли.
– У нас нет выбора, - угрюмо возразил Нагорин. - Жизнь людей важнее любых проблем, даже если людей всего двое и они согласны рискнуть.
– Но энифиане говорили что-то об адаптации. - Доброгнев покосился на Гунна у пульта связи. - Я не меньше твоего хочу вернуть парней из Зоны, вернуть им человеческий облик. А ну как энифиане правы и, убрав коммуникаторов с Энифа, мы тем самым их убьем?
– Скорее всего энифиане блефуют. Они уже доказали, что не знают в своем словаре таких слов, как "честность", "совесть" и "гуманность".
– Согласен. Но ты учти и то, что Диего и Лен единственные посредники между человечеством и цивилизацией Энифа, единственные, кто может дать нам знание, которое мы не можем приобрести в любом другом уголке космоса!
– Может быть. Но что ты скажешь дочери Диего или отцу Неверова? Или его девушке?
– Скажу, - с горечью проговорил Доброгнев после долгого молчания. - Я скажу им правду. Да разве дело во мне?
– И в тебе, - твердо сказал Нагорин. - Во всех нас. Я не верю, что рационалистический подход к подобного рода проблемам делает людей людьми.
– Я не о том. - Доброгнев поморщился. - Каждый из нас уже сделал выбор, но разум протестует, так сказать - логика чистой выгоды. И не для себя - для нас же всех. Когда-то рисковали жизнями во имя гораздо менее значимых цел ей.
– Удобный тезис. И главное - правдивый…
– Может, стоит предоставить слово самим дежурным? - осторожно проговорил Гунн. - Хотя они, конечно, в таком состоянии…
– Да? - иронически поднял бровь Нагорин. - Здесь и гадать не стоит.
Диего останется потому, что он работник УАСС и обязан идти до конца. А Неверов мальчишка, у него все имеет романтический ореол, он тоже останется… не столько, конечно, из-за романтики, сколько под влиянием характера Диего. Но вы-то, вы, зная, что посылаете их на заведомую гибель, что будете чувствовать вы?! Утешать себя мыслями о всеобщем благе?
– Я никуда их не посылаю, - пробормотал Гунн хмуро.
Доброгнев молчал. Он прекрасно понимал Нагорина, выдвигающего не только доводы разума, но и доводы сердца. Да, человек ради спасения друга способен на любое самопожертвование, но именно в этом его преимущество перед каким угодно существом "холодного разума". Разве он сам, Ждан Доброгнев, не согласен спасти Диего и Неверова любой ценой, даже ценой собственной жизни?! Только главное ведь в том, что как руководитель он должен был предвидеть результат эксперимента, пусть и чужого, должен был оценить степень риска и свести его к минимуму, прервав контакт в нужный момент, не спрашивая согласия у Диего. Конечно, участие Вирта в операции санкционировано многими руководителями УАСС, но разве это снимает ответственность с него, с директора Базы?
– Бросок в Неизвестность… - произнес вслух Доброгнев. - Не потому ли мы люди, что плакать умеем и не казаться при этом смешными?.. «Гийом Аполлинер.» Звезды перемещались над их головами: База меняла орбиту, подходя ближе к Энифу. Корабль с Земли приблизился, затмив собою светило, и медленно разворачивался. Вблизи он казался могучим и непобедимым, вселяя в людей уверенность и тайную гордость за земную технику.
"Ждем, как панацею от всех бед, - подумал Нагорин. - Все же это долгий путь - через субъективное мнение каждого к объективному знанию всех. Мы еще не научились преодолевать собственные противоречия, а уже решаем проблемы чужих цивилизаций… Или так и надо? Ошибаться, чтобы выбрать правильное решение? Ибо, перестав ошибаться, кем станет человек?"
Корабль замер…
А далеко от Базы, под толщей атмосферы Энифа, в зале Зоны очнулся от долгого беспамятства Диего и улыбнулся встрепенувшемуся Неверову.
– Живем, коммуникатор? - Он перевел взгляд на окно дальновидения, в котором был виден страж на скале. - Как там наш знакомый меланхолический страж? Жив, курилка? Он единственный, кто перенес трансформацию организма и остался в живых из всего экипажа звездолета дендроидов. Надеюсь, я не слабее?
Диего снова улыбнулся и с трудом сел, стиснув руку Неверова своей непривычно горячей рукой.
– Этот дендроид мало что дал энифианам, вот они и решили продолжить опыт на нас, случай сам шел к ним в руки… не знаю, есть ли у них руки.
Конечно, им повезло: два посещения планеты и оба - эмоциональными существами! К сожалению, дендроиды поздно поняли, что с ними происходит, поэтому и стоит их звездолет мертвым уже сто пятьдесят лет. А помочь им было некому.
– Я уже знаю, - тихо ответил Неверов, хотел добавить, что они-то как раз не одни и помощь придет наверняка, но промолчал.
Диего без труда прочитал его мысли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРАКТИЧЕСКИ БЕССМЕРТЕН

Глава 1

Зал был тих и темен. Руденко прошел к висящей на невидимых силовых опорах подкове пульта, задумчиво склонился над ней, потом протянул руку и нащупал шлем связи. Шлем был холодным, шершавым и упругим, как шкура акулы. Звякнув, упала на пол вилка включения. Руденко потянул за шнур, усмехнулся своей заторможенности и надел шлем.
Палец коснулся сенсора, и шлемофоны заполнили характерные шумы эфира: тихий плач ребенка… невнятные голоса, шорохи, скрипы, вздохи… будто огромный невидимый таинственный человек задышал над ухом… и снова шум прибоя, шорохи, и писки, и бульканье… И вот сквозь этот тихий мерный шум пробилось тонкое звенящее стаккато маяка Энифа, длинная очередь точек и тире - все спокойно! И снова вечные вздохи эфира, порожденные излучением близкой звезды и далекого Млечного Пути…
Руденко снял шлем, несколько раз обошел комнату, касаясь приборных панелей руками, посмотрел на часы - было без восьми минут девять утра по времени Базы, наконец выбрал кресло и сел лицом к пульту, ожидая, когда соберутся остальные участники совещания.
Вторым после него вошел Нагорин, озабоченный вид которого всегда будил у Руденко тревогу и неуверенность в правильности своих решений.
– Доброе утро. Нравится сидеть в темноте? Вспыхнул потолок. Нагорин подрегулировал освещение под розовое утро и сел рядом.
– Как спалось?
– Как всегда, - буркнул Руденко. Нагорин, хмькнув, покосился на обманчиво добродушное лицо руководителя группы безопасности…
– Ну, я думаю, пора авралов и тревог прошла. Контакт наконец-то вошел в русло рабочего порядка. Энифиане даже разрешили исследовать планетарные особенности Энифа, чего же еще делать?
– Вот я и думаю: с чего бы это? Еще два месяца назад все было наоборот. Помнишь, как мы бились за возвращение Диего и Неверова на Базу?
И вдруг полный поворот в политике - допуск во все области планеты… за редким исключением. Мол, смотрите, мы ничего не скрываем, ищите, что вам нужно. А на вопросы по-прежнему осторожные полуответы, ничего конкретного.
И до сих пор загадка - где же хозяева планеты? Кто командует парадом? Нет, не знаю, как ты, а я предчувствую еще немало авралов, по твоему выражению.
– Типун тебе на язык! Но ситуация, конечно, - нарочно не придумаешь!
Кстати, сколько групп сейчас на планете?
– Ты же замдиректора, должен знать.
– Я не организатор исследований. Что у тебя за привычка отвечать вопросом на вопрос? У энифиан научился?
Руденко улыбнулся.
– Точно. Групп на Энифе десять, в каждой по десять - пятнадцать человек. А что?
– Капля в море, вот что. Чтобы изучить планету в отпущенные сроки, требуется как минимум две тысячи высококвалифицированных специалистов плюс тридцать - сорок кибер-комплексов.
– Ну, это ты выскажи на совещаний, я лично против увеличения численности исследовательского персонала на поверхности. Хотя энифиане и разрешили нам проводить исследования своими методами, отношение их к нам я не назову доброжелательным. Да и информация Диего настораживает. Лучше скажи как врач: здоровью Диего ничто не угрожает? Сам-то он не скажет…
– Как ни странно, его новые способности позволяют ему чувствовать себя прекрасно.
– Давно?
– Пока проходил период адаптации, ему было тяжело. А сейчас он создал для себя двухкамерный желудок и экстразонарное сердце. Летать долго ему все равно трудно, но энергетически он в сто раз мощнее любого человека.
– Суперхомо, - без выражения сказал Руденко. - А не отразится все это как-нибудь на психике? Иные возможности - иной смысл жизни…
– Брось ты свои гадания, - сказал Нагорин неприветливо. - Он человек!
Ясно? Несмотря ни на что, он человек. Возможно, остаться человеком в таких условиях чертовски трудно, не знаю… но Диего…
– Не надо считать меня машиной, обладающей лишь холодной логикой расчета. Я думал не о самом Диего, а о его родных. У него, кажется, есть жена и дочь…
– Кажется. - Нагорин сгорбился и замолчал. Стали сходиться остальные участники совещания, руководители лабораторий и исследовательских групп.
Подошел Доброгнев.
– Что это вы молчите, как секунданты дуэлянтов?
– Очень остроумно, - буркнул Нагорин.
– Решаем этические проблемы. - В глазах Руденко мелькнул и пропал насмешливый огонек.
Доброгнев оценивающе посмотрел на хмурого Нагорина.
– Какие? Впрочем, потом поговорим. Пора начинать.
Он поднялся на возвышение у пульта и включил аппаратуру.
Рядом с Руденко сели Торанц, руководитель второго сектора УАСС, и Шелгунов, начальник спецотдела. Оба прилетели всего сутки назад, и совещание, собственно, собиралось из-за них, чтобы сразу ввести их в курс дела.
– Коллеги, - сказал Доброгнев негромко. - Давайте начнем. Общую информацию по Энифу сообщу я сам. Вопросы после сообщения.
Итак, положение на сегодняшний день, пятое февраля сто восемьдесят восьмого года, таково. Центр исследований на планете располагается в бывшей Зоне контакта, или, как мы привыкли говорить, - просто Зоне. Это удобнее, я имею в виду расположение, чем иметь центром Базу на орбите.
Руководителем исследований являюсь я. Мои заместители: на Базе - Нагорин, в Зоне - Руденко. Исследовательских групп десять, по десять-одиннадцать человек в каждой. Всего на Энифе в настоящий момент находится сто пять человек, включая Диего Вирта и Лена Неверова. Основные направления исследований: планетографические - пять групп, две из них изучают океаны Энифа; биологические - две, экологическая - одна, ксенопсихологическая - тоже одна. В последнюю группу входит также группа специалистов из Комиссии по контактам.
С материалами многие из вас уже знакомы, повторяться не буду, но остановлюсь на некоторых событиях и фактах, поставивших нас в тупик.
За два месяца, конечно, невозможно составить полной и правильной картины жизни целой планеты, тем более что сами энифиане ни в чем помогать нам не хотят. Более того, стражи иногда прямо препятствуют работе наших поисковых групп. Главный вопрос: кто же является разумным повелителем планеты? - остается открытым до сих пор, как это ни печально. Ни одно из уже известных нам живых существ Энифа не подходит под определение "живое существо". В том числе и стражи, хотя мнения по этому вопросу разделились.
Известно, что Эниф, как и Земля, на две трети покрыт водой, но имеет всего один материк - Панэниф - и два архипелага островов: Северный и Южный. Орбитальное картографирование помогло нам отыскать интересные образования на теле планеты - гаруа, так называемые стоячие туманы. Это действительно места, где вечно стоят туманы, скрывающие в белой мгле группы странных, столбообразных, с плоскими вершинами, скал. Площади их колеблются от двухсот до трехсот квадратных километров, высота около трехсот метров. Мы успели сделать всего одну вылазку к гаруа, но вмешались стражи, и экспедиция едва не закончилась плачевно: один из быстролетов был сбит на скалы, экипаж получил ожоги и травмы. Все наши гневные "почему" остались без ответа. Ну, это вам известно тоже.
А вот что стало известно только теперь. Эниф - планета знаменитых шквальных ливней, гроз и ураганов. Не проходит и двух дней, чтобы над Зоной не пронеслась шести-семибалльная буря или сухая гроза. Совсем недавно метеорологи закончили разработку карты циклонов и центров развития ураганов, и оказалось, что в местах, где расположены гаруа, гроз и ураганов не бывает совсем. В то же время появление наших групп вне Зоны тут же вызывает изменения погоды, перераспределение воздушных масс таким образом, что стоит нам только заняться оборудованием метеопостов или автоматических биостанций, как налетает ураган и работы приходится свертывать.
Доброгнев посмотрел на Торанца и продолжал:
– Может быть, это и случайность, но в таком случае природа Энифа обладает "встроенным детерминизмом действия", как выразился руководитель группы безопасности Юрий Руденко.
– Что имелось в виду? - спросил внимательный Шелгунов, переглядываясь с Торанцем.
– Что человек для биосферы Энифа является фактором ее загрязнения, - ответил сам Руденко.
– И все эти ураганы, бури и прочее - реакция биосферы на наши действия. Однако не следует придавать моей гипотезе слишком много внимания, она…
– Руденко пошевелил пальцами, подбирая выражение. - Все это игра ума, не более. Ждан не хочет формулировать тот вывод, о котором мы все, безусловно, догадываемся: энифиане продолжают свою политику закрытых дверей на ином уровне, на уровне якобы явлений природы. С одной стороны, они не препятствуют изучению Энифа, с другой - частые ураганы в тех местах, где начинают работать исследовательские группы, заставляют нас самих прекращать работу. Плюс к этому откровенное отпугивание от наиболее интересных с познавательной точки зрения объектов, например, гаруа.
Кстати, и ураганы в месте установки Зоны - тоже вещь любопытная. Раньше-то они были у Зоны гости редкие…
– Я понял. - Шелгунов задумчиво сощурил глаза. - Энифиане не отказались от попыток изучения человека, его эмоциональной сферы и вообще цивилизации в целом, просто сменили методы изучения. Так?
– По-видимому, так.
– А по-моему, - сказал Доброгнев, - делать выводы рано. Конечно, нельзя сказать, что информации мы накопили мало, но вот обрабатывать ее нам зачастую не хватает времени.
– С обработкой поможет Земля, - глуховатым голосом произнес Торанц. - Десятки институтов ждут информации, только давайте. Нас же как представителей УАСС интересуют в первую очередь конфликтные ситуации.
Столкновение со стражами, с другими существами и тому подобное. Как часто это случается?
– Сие вот его прерогатива, - кивнул Доброгнев на Руденко. - Он ухитряется знать даже то, чего я не знаю, я, непосредственный руководитель научного центра.
В зале вспыхнул смех.
– Чего доброго, - проворчал Руденко, - он скоро обвинит меня в скрытых связях с энифианами.
– УАСС за него ручается, - серьезно сказал Торанц. - Так, ситуация понятна. А о стражах известно что-нибудь, кроме того, что они выполняют функции сторожевой службы энифианской цивилизации?
– У Диего есть на этот счет любопытная идея, - усмехнулся Нагорин. - Будете внизу, спросите у него ради интереса. Я же, отвечая на ваш вопрос, начну издалека.
Основой множественности форм живых существ не только на Земле, но и вообще в космосе является принцип целесообразности. Человек, кроме того, "создан" природой еще и по принципу универсальности. Азбучные истины. Но вернемся к стражам. К сожалению, ни один из ученых-биологов не имел возможности изучать анатомию стража материально, с инструментами в руках.
Мы можем изучать их лишь издали, на известном расстоянии, а наблюдения без активных методов познания не слишком информативны.
– Позвольте, - перебил Нагорина Торанц. - Разве вы не можете применить технику, работающую на расстоянии? Интравизаторы, например?
– Пробовали, и не один раз. Стражи непроницаемы для радиоизлучения и ультразвука, а рентген применять опасно, да и санкции на это энифиане не дадут. Тем не менее группа пандологов под руководством Денисова провела сравнительный функциональный анализ строения тел стражей по тем данным, которыми мы располагаем; кстати, многое нам сообщил Диего. Выводы, мягко говоря, озадачили как самих пандологов, так и остальных ученых. Масса тела любого стража равна восьмидесяти килограммам, отклонения незначительны, порядка десятков граммов. Но крылья их не способны поддерживать в полете даже тела массой в сорок килограммов, не то что в восемьдесят. И все же они летают! Могут возразить - Диего вообще не имеет крыльев, но тоже летает. Верно, но это означает одно - и стражи, и Диего имеют одинаковые функциональные особенности: способность управлять энергетикой тела в широких пределах, управлять силовыми полями и так далее. Денисов задал вопрос: почему стражи сохраняют такую нелепую со всех точек зрения геометрию тела? Все эти ненужные крылья, лапы, перья, гребни? Если самая выгодная по энергетическим и динамическим соображениям форма тела - шар?
Ведь, по информации Диего, стражи сами себе заводы и фабрики любых необходимых материалов, строят тело любым мысленным образом, то есть могут строить и перестраивать: все мы не раз наблюдали трансформацию их тел перед ураганом. Вопрос и по сей день остается открытым. Словно кто-то извне задал стражам форму тела и запретил менять ее до возникновения опасности для их жизни. Получается, что тело стража не имеет доминанты: ни тебе универсальности разума, ни целесообразности живого существа.
– Так что же, по-твоему, стражи - машины? - скептически заметил Доброгнев.
– Почему бы и нет? - спокойно ответил Нагорин. - Биологический кибернетический механизм. Разве на Земле не создавали таких же в экспериментах? Многое говорит в пользу последней гипотезы, особенно поведение стражей.
– По мнению физиков, - негромко произнес начальник физической лаборатории, - форма тела стража близка к форме ТФ-антенны третьего порядка сложности. Да так оно, собственно, и должно быть, иначе стражи не могли бы летать. Все их крылья и лапы - суть антенны. Но есть и лишние "детали".
– Ну хорошо, - сказал Торанц, стряхивая задумчивость. - Загадки стражей и другие тоже будем решать вместе. Теперь поговорим о Диего и Неверове, об их судьбе. Расскажите, только коротко, что они могут, каковы особенности в поведении.
– Особенностей в поведении нет никаких, - с видимой неохотой сказал Доброгнев. - А возможности… Диего способен аккумулировать электромагнитное излучение от ультрафиолетового до инфракрасного диапазона, может подзаряжаться от электросети и батарей, кроме того, вырастил себе почти двухкамерный желудок…
– Что это ему дает?
– В отсутствие чисто энергетической "подкормки" он может для пополнения энергии переваривать целлюлозу и даже каменный уголь.
– Ест древесину и уголь?! М-да-а… Что еще?
– Экстразонарное сердце позволяет ему летать, не так хорошо, как птицы, но все же… Слух абсолютный, физической силой не уступит грузовому роботу. Способен ощущать колебания электромагнитных полей за тысячи километров, может читать мысли, вернее, ощущает эйдетические образы, возникающие в мозгу собеседника. Это, пожалуй, главное.
– Идеал физической эволюции человека, - тихо, с расстановкой сказал Торанц. - Но мышление остается человеческим?
– Да, - угрюмо кивнул Нагорин, хотел что-то добавить, но передумал и лишь тверже сжал губы.
– Я бы не рассматривал эту проблему под таким углом, - произнес Щелгунов. - Диего скорее не суперчеловек, а химера. Что будет с ним дальше? Природа неспроста предотвратила разрушениевидовой индивидуальности на Земле, а Диего в настоящее время не представляет вид хомо сапиенс, он полуфункционален. И тут надо во что бы то ни стало дознаться, чего хотели добиться энифиане, изменяя не только генотип, но и фенотип человека. Какая у них была цель? То, что они сообщили два месяца назад, не может быть главной причиной.
– Вот наиболее правильная постановка вопроса, - сказал с уважением Нагорин. - Кое-что у нас уже есть. Разработка методов целенаправленного изменения генотипов любого живого существа подходит к концу. Разобравшись в спектре мутационного излучения, которым энифиане "пичкали" дежурных в Зоне, мы можем уже сейчас начать потихоньку разматывать процесс изменения в обратную сторону, но пока что мешают два фактора: первый - пандологи не до конца изучили свойство иммунологической толерантности клеточных популяций тела Диего - "старого" и "вновь созданного". Ну, это сугубо профессионально, и распространяться я не буду, скажу только, что, решив проблему этого блокировочного супрессора, ученые навсегда закроют проблему смертности человечества при пересадке любых органов. А второй фактор… - Нагорин искоса посмотрел на Доброгнева.
– Второй фактор - это желание самого Диего, - сказал тот сердито. - И с ним приходится считаться больше, нежели с остальными факторами. Диего наотрез отказался покинуть Эниф и вернуть себе прежний человеческий облик.
– Мотивы?
– Он сказал, что, пока все загадки энифской цивилизации не будут разрешены, говорить об отступлении не только не правомерно, но и позорно.
Да… и едва ли "нечеловеческие" способности мешают ему жить.
– Тоже верно. - Торанц встал. - Мне понятны все ваши тревоги и опасения, раздумья и надежды. Но у меня есть свои тревоги. Вы почему-то умалчиваете о том, что, по данным самого же Диего, энифиане "встроили" в него некий таинственный механизм подчинения своей воле. Пусть он себя пока никак не проявляет, ну а вдруг?.. И еще: почему вы уверены, что энифиане не "встроили" в Диего еще что-нибудь? Посерьезнее?
В зале стало тихо. Потом Доброгнев пробормотал:
– Пандологи его исследовали… Вы что - серьезно?
Торанц хмыкнул, прошелся между кресел.
– А вас это удивляет? Странно. Мне казалось, что вы должны были подумать об этом в первую очередь. Личные симпатии здесь абсолютно не нужны. Я тоже уважаю Диего, даже больше чем уважаю, но… Предусмотреть мы обязаны все.
Начальник сектора остановился у виома.
– Ну хорошо, оставим на время этот разговор. Как дела у второго "кролика" - Неверова? Он тоже "сверхчеловек"?
– Он может почти все, что и Диего, - сказал Нагорин после минутного молчания. - Хотя возможности его поскромней. Летать, например, он не умеет.
– Извините, - вмешался Руденко. - У меня вопрос: есть ли новая информация о причинах гибели цивилизации дендроидов? Тех, чей звездолет стоит перед Зоной? Не вмешались ли и там энифиане? Мы давали запрос управлению месяц назад, но ответа не получили.
– Информация есть, - промолвил Шелгунов. - Причина гибели головоногих разумных, то есть дендроидов, достаточно тривиальна: никто их не уничтожал. Звезда их - барстер «Барстер - вспыхивающая рентгеновская звезда.», последняя ее пульсация была настолько мощной, что дендроидов не спасла ни атмосфера, ни миллионы лет приспособленчества к вспышкам.
Руководители УАСС покинули зал, остались Доброгнев и Руденко.
Нагорин, поколебавшись, тоже вышел, пообещав подготовить к полету в Зону один из десантных модулей.
– Что ты мне хотел сказать? - спросил Доброгнев, оглянувшись на закрывающуюся дверь. - Не мог раньше, до совещания? Кстати, ты продумал, как установить в Зоне ТФ-лифт, не беспокоя энифиан?
– Это невозможно. Энифиане остро реагируют на прибытие в Зону любых грузов и тут же запрашивают, что за грузы и для чего они предназначаются.
К тому же Диего…
– Договаривай. Что-то заметил?
– Он говорил со мной рано утром. У него появилась идея настолько безумная, что она, по его выражению, и отражает истину… Но если она истинна, то жизнь исследователей на планете в опасности. Да что там в опасности - они как на пороховой бочке!
Доброгнев с шумом выдохнул воздух.
– Ну вы и даете! Что же ты Торанцу не сказал?
– Диего посоветовал молчать до тех пор, пока не будут получены твердые доказательства. Вполне вероятно, что он ошибается.
Доброгнев посмотрел на часы, решительно сел в кресло и указал на соседнее:
– Рассказывай.

Глава 2

Неверов выкатил из ангара быстролет и откинул фонарь кабины, поглядывая то на удивительно чистое утреннее темно-зеленое небо Энифа, напоминающее металлическую полусферу, то на серое полотно взлетной полосы, упирающейся в буро-желтый конус звездолета дендроидов: стараниями исследователей звездолет был почти полностью очищен от почвы.
Неверов был без скафандра, и Шелгунов несколько мгновений ошеломленно смотрел на него, пока не вспомнил, что он "мутант".
– Не угодите в тайфун, - проворчал, стоя у входа в Зону, Доброгнев. - Служба метеопатруля у нас поставлена хорошо, так что постоянно слушайте сводку, мы передаем о зарождении ураганов и их движении каждые полчаса.
– Не беспокойтесь, Ждан, - сказал, оборачиваясь, Неверов, невольно краснея: получилось, что он подслушал радиоразговор. - Я чувствую приближение урагана не хуже метеопатруля.
– Кхм… - Доброгнев помолчал. Лица его не было видно из-за зеркального шлема-капюшона, но Шелгунов догадывался, что на нем сейчас написано.
– Тогда до связи. - Начальник центра махнул рукой и вошел в Зону.
– Поехали? - спросил Шелгунов, устраиваясь на заднем сиденье.
Неверов захлопнул фонарь, и быстролет серии "Г", похожий на наконечник копья с прозрачным острием, взмыл над белым параллелепипедом Зоны.
– Куда теперь?
– Покажите сначала одну из "зон недоступности" на побережье океана, а потом знаменитые гаруа.
– Гаруа ближе примерно вдвое.
– Тогда сначала к ним.
Неверов кивнул, и в оперении машины засвистел тугой ветер.
Шелгунов с интересом принялся рассматривать проплывающий под ними пейзаж.
Поросшая удивительно пушистым разноцветным мхом и колючим кустарником холмистая равнина уходила за горизонт. Иногда между холмами прятались похожие на малахитовые зеркала озерца тяжелой зеленой воды. Пунктиром пересекала равнину цепочка высоких игольчатых скал, на которых сидели стражи, провожающие быстролет холодным блеском внимательных желтых глаз.
Потом вспыхивающий разноцветными бликами кустарник поредел и вскоре исчез вовсе. Местность постепенно повышалась, появились низкие, изъеденные эрозией скалы, выпиравшие из-под слоя серой почвы, как сломанные кости из-под кожи.
– Плато Неожиданное, - показал Неверов, не снижая скорости. - Здесь биологи впервые повстречали клювокрылов… Да вот они, видите? Внизу, слева, у скал.
Шелгунов достал биноктар и возле группы белых скал заметил две изогнутые тени. Одна из них внезапно прыгнула вверх, наперерез быстролету, мелькнули пять растопыренных когтистых лап, мембрана крыла и страшный, длинный - около двух метров - разинутый клюв, усеянный треугольными зубами.
Быстролет сделал вираж, Неверов, смеясь, выровнял полет и покосился на Шелгунова.
– Ну как? Эти птички далеко не безобидны, верно? Единственные враги бронированных скалогрызов.
– А что, есть и такие? - осторожно поинтересовался Шелгунов.
– Имеются. Функционально те же кроты, только роют ходы внутри скал.
Покрыты чешуйчатой броней и, по-видимому, не летают, крылья у них рудиментарны. Но они встречаются довольно часто, а вот клювокрылы - редкие твари, ходят только парами, причем всегда парагонально: самец с самцом - самка с самкой.
– У него пять лап? - помолчав, спросил Шелгунов. - Я почему-то заметил пять.
– Вы не ошиблись, у клювокрылов по пять лап - пентагональная симметрия. Вообще животный мир Энифа задает загадку за загадкой. Все виды живых существ очень резко отличаются друг от друга по филогенетическим признакам. У клювокрылов пять лап и одно крыло; у стражей две лапы, но три крыла; скалогрызы имеют три лапы и два крыла, хотя и неразвитые…
Понимаете? Такое впечатление, что природа "экспериментировала", создавая животный мир планеты, не зная, какой вид выживет или какому отдать предпочтение. И поэтому каждый вид остался "недоделанным".
Под быстролетом пошла удивительная ярко-красная страна - сплошные валы, натеки, складки и языки старой лавы, некогда выползшей из недр планеты сквозь трещины и поры в коре и вулканические разломы. Трещины избороздили это гигантское плато черным узором. С высоты оно казалось еще не остывшей, пышущей жаром коркой. Но нет, температура пород под аппаратом не превышала температуры человеческого тела.
– Ты хорошо разбираешься в биологических терминах, - пробормотал Шелгунов, продолжая всматриваться в кроваво-красный ландшафт.
– Я хорошо разбираюсь в биологии, - подчеркнул последнее слово Неверов. - В Зоне я увлекся работами корифеев биологии, и… понимаете, мозг, как губка, впитал всю информацию. Я бы сейчас без труда защитил минимальную ученую степень в области биологических наук. Да и в некоторых других науках тоже.
Шелгунов покашлял, слова не шли на язык, и он промолчал.
– Сейчас будет гаруа, - произнес Неверов, с непосредственностью молодости наслаждаясь в душе произведенным эффектом. - А красный пенеплен «Пенеплен - почти равнина, участок суши, образованный в результате длительного выветривания, разрушения и сноса горных пород.» под нами - это в основном магнезиально-железистые пироксены. - Он встретил взгляд начальника спецотдела УАСС и засмеялся. Отвернувшись, замялся:
– Извините.
Засмеялся и Шелгунов. Подумал: "Ничего, поделом мне".
Последние минуты до гаруа пролетели в молчании. Сначала Шелгунов заметил на горизонте странное белое вкрапление в буро-красной плоскости плато. Потом вкрапление разрослось в стороны, превратилось в бесконечное снежно-белое поле.
Подлетев ближе, Шелгунов понял, что перед ними действительно на удивление плоское туманное облако, из которого проглядывали утопающие в белой мгле группы столбообразных, с поразительно плоскими вершинами скал.
Неверов замедлил полет, замер, к чему-то прислушиваясь.
– Странно, - пробормотал он через минуту.
– Что-нибудь случилось? - спросил Шелгунов, поднося к глазам свой биноктар.
– Гудит… броня быстролета гудит, слышите? Шелгунов опустил биноктар и прислушался, на лице его отразилось недоумение.
– Писк какой-то слышу, а гудение нет…
– Ах, ну да. - Неверов с досадой поморщился. - Частота колебаний около пятнадцати килогерц.
Он остановил быстролет в воздухе и некоторое время прислушивался к тишине, поворачивая голову то вправо, то влево, как антенна локатора;
Шелгунов при этом лишь иногда "хватал" своим нормальным человеческим слухом тихий свист. Потом коммуникатор снова тронул с места аппарат.
– Частота понижается, - сообщил он чуть погодя. - Одиннадцать килогерц… десять… девять…
Теперь и Шелгунов отчетливо слышал странное дребезжание - полусвист-полушипение стенок кабины быстролета. Когда частота колебаний опустилась до шести килогерц, внезапно "запели" сиденья, дрожь машины передалась и телам людей.
– Вот оно что! - сказал наконец Неверов. - Облучение! Попросту говоря, нас лоцируют, и локаторы эти где-то в черте гаруа.
– Это опасно?
– Не знаю, ничего подобного не встречал со времени дежурства в Зоне.
Сейчас спрошу Диего, может, он знает.
Неверов напрягся, лицо его окаменело, резче выступили скулы и жилы на лбу. Шелгунов с невольным страхом наблюдал за этой демонстрацией феноменальных способностей молодого коммуникатора.
– Нет, к сожалению, и он не знает. - Неверов расслабился. - Посоветовал держаться подальше от гаруа и стражей, хотя их здесь, кажется, нет. Да, еще с юго-востока к нам идет черный тайфун, он еще далеко, да и зацепит нас чуть-чуть, но, может, вернемся?
"Боится за меня, - догадался Шелгунов. - Ему самому не страшен ни тайфун, ни черт, ни дьявол! Но ведь рисковать собой - не то что рисковать другими? К тому же у гаруа тайфун наверняка свернет. Вперед!"
– Понял, - улыбнулся Неверов, хотя начальник спецотдела еще не успел произнести ни слова. - Посмотрим сверху, а потом рискнем нырнуть в туман, если не помешают стражи. Никто из наших еще не бродил по гаруа.
Быстролет воспарил над странным неподвижным слоем тумана. Правда, не совсем неподвижным: если вглядеться, верхняя кромка белесых испарений, очень медленно колыхаясь, истекала струйками в небо.
Приблизилась совершенно плоская вершина одной из скал. Неверов сделал петлю и с ходу, без подготовки посадил аппарат на гладкую темно-синюю вершину скалы.
– Подождем немного, - пробормотал он, снова напрягся, как при биосвязи с Диего.
Ждали минут пять, но все было спокойно, тишина не нарушалась ни одним звуком. Стражи не появлялись.
– Видимо, энифиане сменили способ контроля, - пробормотал Неверов, снимая контактор мыслеуправления. - Стражей не видно, но я чувствую, что мы не одни. Пойдемте посмотрим.
Они вылезли из кабины, разминаясь, обошли почти идеально круглую площадку диаметром в полсотни метров.
– Интересное образование, - сказал молодой человек. - Мои интравизорные способности весьма скромны, но все же не настолько, чтобы не видеть в глубине этих скал металлические стержни. Вероятно, скалы - искусственные сооружения, как и все гаруа. Но меня все же тревожит, что стражи сегодня вежливы, я бы сказал - тактичны. Обычно они к гаруа никого близко не подпускают.
– Видимо, узнали, что я начальник спецотдела, - пошутил Шелгунов.
– А может быть, я их просто не вижу и они где-то рядом? - Неверов несколько раз повернулся вокруг оси. - Эх, сюда бы Диего! Он-то уж наверняка разобрался бы что к чему!
Шелгунов хмыкнул, подошел к краю площадки и осторожно заглянул вниз, но увидел лишь постепенно исчезающий в белой мути ствол скалы и рядом смутно видимые еще несколько таких же каменных столбов со срезанными верхушками.
– Действительно заметно, что скалы обработаны, - пробормотал он. - Да и форма необычная… Вершины - как отполированы.
– Я же говорю, что до Диего мне далеко, - сердито ответил Неверов, восприняв слова начальника спецотдела как упрек. - Он бы наверняка ответил на все ваши вопросы. - И такая убежденность была в его голосе, что Шелгунов невольно оглянулся на коммуникатора, удивляясь его вере в безграничную способность Диего Вирта видеть скрытую суть вещей.
– Насмотрелись? - Неверов полез в кабину. - Вниз не расхотелось?
Шелгунов поймал его косой взгляд, и ему показалось, что во взгляде этом промелькнула усмешка.
"Мальчишка! - с веселой злостью подумал он. - Грубить безнаказанно может только обезьяна в вольере, но никак не человек, даже обладающий такими данными. Умение, приобретенное без усердия, в подарок, далеко еще не определяет цену человеку".
По тому, как по щекам коммуникатора разлился румянец, Шелгунов понял, что его мысль расшифрована. Он рассмеялся и дружески стукнул Неверова по плечу.
– Не журись, разведчик. Не может быть, чтобы перед ними спасовали.
Вспомни историю. Стражи - не боги, но мы - люди! Понял?
"Черт бы меня побрал со своими нотациями! - подумал он, тщательно блокируя мысли. - Еще неизвестно, во что выльется этот спланированный энифианами эксперимент с усилением интеллекта. Мальчишке не так сладко, как думают ученые на Базе…"
– А локация все еще продолжается, - пробормотал Неверов в кабине, закрыв фонарь. - Кто-то держит нас на прицеле. Не потому ли стражей не видать?..
– Меня это тоже тревожит, - признался Шелгунов. - Сделаем так: нырнем в туман, пощупаем дно - и сразу назад. Не возражаешь?
Неверов кивнул, нахлобучил контактор, похожий на цветочный бутон в бронзовой оправе.
Белая пелена поглотила свет, съела все цвета и звуки. Только рядом, в десятке метров, проплывала тень одной из скал. Больше ничего Шелгунов не видел, как ни напрягал зрение.
Чем глубже в туманную невидь погружался быстролет, тем острее нависало над людьми ощущение чьего-то тяжелого присутствия, словно откуда-то сверху все ближе опускалась на земную машину гигантская лапа неведомого великана, и лишь движение вниз спасало пока людей от удара.
"Интересно, Лен же должен видеть лучше, чем я", - подумал Шелгунов.
– Вижу только скалы, - отозвался тот, не обладая достаточным так-том, чтобы не напоминать товарищу о своем экстрасенсорном восприятии чужих мыслей. - А вот под нами что-то интересное… соты. - Неверов вдруг присвистнул. - Ну и ну! Очень интересно! Вот это да!..
– Что там такое?
Шелгунов схватился за свой бинокль, но по-прежнему видел лишь белую кипень за прозрачным стеклом фонаря.
– Стражи! - шепотом произнес Неверов. - Нечто вроде пчелиных сот, и в каждой ячейке по стражу! Что будем делать?
– Они нас видят?
– Н-нет… по-моему, нет, сидят неподвижно, да и глаза у них не светятся. Забавно, уж не инкубатор ли это? Вот обрадуем ученую братию!
– Там есть место, где можно приземлиться? Неверов покрутил головой и утвердительно кивнул.
– Чуть подальше, за границей сот.
– Тогда на посадку.
Быстролет скользнул влево и вниз. Приблизилась неясно видимая темная масса, распалась на частокол черных шипов. Промелькнула мимо колонна скалы, и наконец показалось дно гаруа - серо-голубое с чередующимися пятнами круглых ям.
Нет, не круглых - шестиугольных… Действительно, соты! И в каждой яме…
– Посветить нельзя? - спросил Шелгунов, понижая голос.
– Не хотелось бы. - Неверов наморщил лоб, напрягая свою экстрасенсорную нервную систему в попытках оценить степень опасности. - Если хотите посмотреть, лучше выйти и подойти поближе. По-моему, нам пока ничто не угрожает.
Шелгунов думал мгновение, потом решительно зарастил "молнию" скафандра, автоматически проверил указатель герметичности и первым вылез в серые сумерки. На блестящий балахон скафандра тут же начал оседать беловатый налет.
Шелгунов подошел к ближайшей яме - идти было легко, как по бетону, - и заглянул. Метрах в двух от уровня ямы он разглядел жуткую фигуру стража, распластавшегося по едва заметно светящейся фиолетовой полусфере. Сначала он просто рассматривал чудовище, не различая деталей, потом понял, что этому стражу чего-то не хватает.
– Нет лап, - поймав его мысль, сказал Неверов, останавливаясь за спиной. - У него нет лап, да и по размерам он меньше летающих раза в полтора.
– Похоже, ты прав, это инкубатор, - сказал, разгибаясь, Шелгунов, и снова тревожное предчувствие кольнуло сердце. - Инкубатор. Однако мне их молчание начинает действовать на нервы. Энифианам зачем-то потребовалось показать нам инкубатор стражей - так это выглядит. Зачем?
Он еще раз посмотрел на неподвижного стража с мертвым взглядом несветящихся, как бельмо, глаз, подбежал к соседней ячейке, заглянул.
– Тоже самое…
Внезапно где-то родился странный шум - будто захлопали тяжелые крылья, и все стихло.
Шелгунов замер с поднятой ногой, Неверов напрягся, обращаясь в слух.
– Нет, не вижу, - глухо проговорил он. - Туман какой-то странный, липкий, плотный… хуже, чем скалы.
– Пошли назад, - заторопился Шелгунов. - Увлеклись, как мальчишки.
Праздное любопытство не доводит до добра.
Они залезли в кабину, с облегчением ищущая привычную обстановку.
Шелгунов брезгливо стер с рукава белый налет и не стал снимать скафандр.
"Черт его знает, - подумал он, - чем это пахнет Неверов себя обезвредит, а я сам себе, к сожалению, не медцентр".
– Что случилось? - спросил он, заметив, как напарник замер в позе немого удивления.
– Контактор… - сказал тот растерянно. - Пропал контактор!
– Как пропал? - нахмурился Шелгунов.
– Так - нет его на месте, и все… И запасной в нише исчез…
– Не может быть.
– Да не шучу же я!
Они посмотрели друг на друга, и у обоих мелькнула одна и та же мысль.
– Не может быть! - сказал теперь уже Неверов.
Мысль была: "Заманили! Не выпустят!" Несколько минут они искали пропавшие контакторы мыслеуправления, причем Неверов даже выходил из быстролета, но найти шлемы не удалось.
– Ладно, попробуем на ручном, - сказал наконец Неверов, откидывая небольшую панель ручного управления. В голосе его прозвучала неуверенность.
– Не приходилось без контактора? - спросил Шелгунов.
– Не приходилось… ручное управление я знаю чисто теоретически. Не дает покоя мысль - зачем это им?
– Кому?
– Энифианам, конечно, кому же еще? И самое интересное, чувствую - наблюдают за нами, но никого не вижу… А ведь в "нормальном" тумане вижу так же хорошо, как при свете…
Шелгунову на мгновение стало не по себе. В душе шевельнулся страх, но он тут же подавил его злостью.
– Ничего, проскочим. Тут всего две сотни метров. Рванем по вертикали… Я, конечно, тоже не ахти какой пилот, но все же попробую.
Садись рядом.
Они поменялись местами.
Фонарь с громким щелчком вошел в паз, зашипели насосы, выгоняя чужеродную атмосферу из кабины. Быстролет оторвал медленно нос от скалы и пошел вверх. И в это мгновение Шелгунову показалось, что прямо перед глазами в кабине произошел бесшумный взрыв! Ярчайшая вспышка ударила по глазам! И наступила темнота…
Вскрикнул Неверов:
– Гоните! Вверх, вверх, быстрее! Излучение! И только тогда Шелгунов понял, что ослеп. Он толкнул от себя рулевую колонку.
Рывок быстролета, не смягченный защитным полем, бросил его на спинку сиденья, боль в грудной клетке рикошетом ударила в голову, а потом он уже ничего не чувствовал…

Глава 3

Доброгнев сухо сказал:
– Может быть, все же не стоит рисковать? Не было бы прецедента…
Начальник сектора УАСС позволяет себе рисковать, как…
– Как это? - так же сухо спросил Торанц и, не дождавшись ответа, Продолжал:
– Я хочу убедиться сам, составить полную картину событий на планете. К тому же с нами Диего. А что это вы вдруг так всполошились? - Он подозрительно посмотрел на руководителей исследовательского центра. - Или дела обстоят хуже, чем мне докладывали? И риск превышает норму безопасности для неосвоенных планет?
– Не превышает, - пожал плечами Доброгнев. - Но инцидент с Шелгуновым…
– Шелгунов виноват в этом сам.
– Ему ничто не грозит, - вмешался Диего. - У него обожжена сетчатка глаза, временная потеря зрения, это излечимо. Но, я думаю, с нами ничего подобного не случится.
Торанц подождал немного - все молчали - и шагнул к выходу.
– Держите связь, - сказал вдогонку Тоидзе и добавил полушутливо:
– Я на дежурстве, и мне вредно волноваться.
В кабине разместились быстро: впереди в кресле пилота Диего Вирт, на задних сиденьях Торанц и Руденко. Аппараты этого типа не имели видеоприемников, и Торанц высказал недовольство, вызвав улыбку понимания у Диего: начальник сектора думал вовсе не о видеосвязи.
Здание Зоны превратилось в белую точку и затерялось среди разноцветных холмов равнины Контакта.
– Вообще-то если бы не Лен, - сказал Диего через плечо, - плохо пришлось бы Шелгунову.
Почему? - пробурчал Торанц, продолжая разглядывать природу Энифа, которую раньше видел только на экранах и фотоснимках.
– Неверов прикрывал его собой, собственным биосиловым "зонтиком", и потерял энергии больше, чем если бы работал физически весь день. Когда они сели и я открыл фонарь, он был мокрый как мышь. Странно только, что он не заметил похитителей контакторов. Как могли энифиане незаметно прошмыгнуть мимо - ума не приложу!
– И снова молчание в ответ на наши запросы, - пробормотал Руденко. - Словно не слышат.
Несколько минут прошло в тишине. Торанц достал из-под сиденья бинокль и водил окулярами по наиболее интересным местам на поверхности равнины.
Руденко что-то еле слышно напевал. Диего сидел как изваяние, и никто не видел улыбки в его глазах: он знал, о чем думает каждый из пассажиров, и это забавляло его с той стороны, что и они знали о его знании. Но вели себя внешне совершенно спокойно, непринужденно.
– Я смотрел у видеоинженеров странные картинки, - сказал Торанц, опуская биноктар. - Видеосвязи у энифиан, очевидно, нет?
– Нет, - согласился Диего. - То, что принимают наши антенны, скорее всего не видеопередачи энифиан, а эффект мыслеобщения стражей, эффект направленного биорадиоэха.
– Ты что же - можешь читать их мысли? - заинтересовался Торанц.
– Вопрос нуждается в уточнении, - улыбнулся Диего. - Во-первых, нет никаких доказательств, что стражи мыслят… у меня, правда, имеются кое какие подозрения, но их еще нужно проверить. Во-вторых, я ощущаю разговоры стражей между собой чисто качественно, эдакий беззвучный толчок по нервам.
Но о чем они говорят… - он развел руками, - не ведаю.
Торанц вдруг схватился за бинокль, и Диего без всякого перехода пояснил:
– Скалогрызы. Вылезли понежиться на солнышке. У всей здешней живности, кроме биоплазменного сердца-генератора, есть еще и фотоэлементные преобразователи. Вот они и блаженствуют, аккумулируя даровую манну небесную. А ночью вся жизнь на неосвещенной половине планеты замирает… по неизвестным причинам. Ведь не зависят же они в самом деле полностью от светила?
– Любопытно…
Через полчаса полета аппарат пролетел недалеко от одного из гаруа.
Торанц сворачивать к нему не стал, проводил долгим взглядом, и все.
Наверное, ему было достаточно случая с Шелгуновым. Вскоре кроваво-красные базальта, излившиеся миллиарды лет назад в эпоху горообразования, сменились темно-коричневой мешаниной хребтов. Здесь летающей фауны почти не встречалось, лишь на склоне гор кое-где горели ровные желто-оранжевые свечи - глаза скалогрызов.
Быстролет вдруг клюнул носом и чуть ли не отвесно пошел вниз.
– В чем дело? - буркнул Торанц, роняя бинокль.
– Сейчас я вам кое-что покажу, не зря же летели в этакую даль.
Мелькнул рядом блестящий, словно лакированный, бок скалы, небо и земля поменялись местами, и движение-оборвалось.
Быстролет стоял на небольшой наклонной площадке, окруженный странным каменным частоколом, напоминающим челюсть какого-то грандиозного хищника.
Рядом козырьком навис уступ угрюмой черной скалы, сзади громоздились валуны, скрывавшие под собой весь склон горы. Вершина горы пряталась за удивительно ровной плоской стеной высотой в несколько десятков метров.
– Ну и что? - нарушил молчание Руденко, с недоумением посмотрев на Диего.
– Выйдем, - решил тот. - Не беспокойтесь, потеряем пару минут, но это необходимо.
Они вылезли из кабины на коричневую осыпь. Торанц, утопая по щиколотку в щебне, обошел площадку и остановился напротив круглого черного пятна в боку скалы.
– Что это?
– След скалогрыза, - пояснил наблюдавший за начальством Руденко. - Прогрызая в скалах ходы, они цементируют их за собой. Толщина такой пробки около метра, прочность не уступает прочности основной породы.
– Зачем это им?
– Видимо, защита от извечных врагов - клювокрылов.
Торанц стукнул кулаком в перчатке скафандра по бугристой поверхности черного круга и приблизился к нависающему каменному карнизу.
– Смотри-ка, пещера!
– Заметили наконец, - с едва уловимой иронией отозвался Диего. Он одним прыжком преодолел десятиметровый подъем и окунулся в тень под карнизом. - Юра, посвети.
Руденко прошел вперед и включил фонарь, вмонтированный в конус шлема.
Луч света выхватил из тьмы сводчатый туннель, усеянный кристалликами кварца. Туннель уходил куда-то вбок и вниз, совершенно не увязываясь с понятием "естественная пещера".
Руденко углубился под своды туннеля, дошел до поворота и остановился.
– Так!
Торанц быстро спустился за ним и увидел у своих ног… ступеньки, упиравшиеся в сплошную скалу!
– Лестница, - тупо сказал он, еще не поняв смысла сказанного. - Лестница?!
– Это еще не все, - сказал Диего. Нагнулся и подобрал с серого пола бледно-розовый сросток камня, нечто вроде сломанного человеческого пальца.
– Это кристалл кальцита, тут их несколько штук. Я проверил, когда-то они содержали в себе информационные записи, но сейчас - просто камни, и неудивительно: со времени их отделки прошло, по крайней мере, десять тысяч лет.
– Ты хочешь сказать… - начал Руденко.
– Совершенно верно. Я хочу сказать, что на Энифе когда-то существовала технологическая цивилизация. Перед нами ее следы. Этот туннель завален совсем недавно, примерно с полгода назад, и за перекрывшей его скалой находится хранилище подобных кристаллов.
Диего швырнул розовый цилиндрик в перегородку, и тот разлетелся стеклянными брызгами.
– Понятно, - сказал Торанц, собираясь с мыслями. - Технологическая цивилизация… а существующая, по всем данным, биологическая… Но зачем энифианам скрывать от нас это обстоятельство? Разве что… геноцид?
– Не обязательно. Вернее, - поправился Диего, - я так не думаю, а разгадка там. - Он кивнул на массивный выступ горной породы, вклинившийся в коридор. - Но пробиться туда я не в силах, нужны деформаторы как минимум на тысячу-две гравитуд. Ладно, пошли отсюда, я еще не все показал.
Они вышли из туннеля в энифианский зеленый день. Диего взобрался на поваленный каменный останец и прошел по нему к серой, в зеленоватых потеках, плоской стене, накренившейся над площадкой.
– Лезьте сюда.
Торанц, не говоря ни слова, поднялся на скалу и подошел к стене.
– Что это, по-вашему?
Начальник сектора дотронулся до стены, стирая перчаткой зеленовато-рыжее пятно, и под рукой тускло блеснул металл.
– Так! Металл?
– Молибденовая сталь, вся стена. Полтора миллиона тонн стали! Возраст тот же, что и у кристаллов, - около десяти тысяч лет.
– Странно все это, - сказал уже в кабине Торанц, с любопытством разглядывая невозмутимое лицо Диего, будто впервые с ним познакомился.
– Ты давно знал о пещере? - спросил Руденко.
– Мне ее показал старый знакомый - меланхолический страж, - не отвечая прямо на вопрос, сказал Диего. - Сей факт пока не укладывается в стройную систему моих умозаключений, но для всех нас он крайне важен, вот я и решил сообщить вам… каюсь, поздновато. Но я надеялся все загадки размотать сам. Кстати, помните разведывательный полет Вити Зубавина, когда по его модулю был нанесен мезонный удар? Я нашел то место между холмами, откуда стреляли. Там когда-то очень и очень давно был город, сохранилась только кладка фундамента да несколько плит вроде этой, из такой же молибденовой стали. К некоторым до сих пор подходят под землей питающие волноводы, но энергии в них нет, хотя я догадываюсь, откуда она поступает в нужную минуту.
Быстролет поднялся в воздух, обогнул стену и взял курс на дрожащее изумрудное марево на горизонте: океан был рядом, в ста километрах, за древним разломом планетарной коры, похожим на шрам.
До побережья они долететь не успели, дорогу перекрыл узкий, но чрезвычайно активный грозовой фронт.
– Энифианский хабуб, - сказал Диего, бросая быстролет в крутой вираж.
– Идет полосой почти на полторы тысячи километров. Но мы обойдем его справа, я вижу просвет. Между прочим, не хотите посмотреть, как прячутся скалогрызы? Берите бинокли, впереди по курсу три закорючки… Видите?
Сейчас подойдем ближе.
Быстролет нырнул вниз к самой вершине скалистого пика и резко затормозил.
Торанц поискал глазами "закорючки", навел окуляры и на расстоянии вытянутой руки увидел трех скалогрызов. Закованные в гладкую до зеркального блеска броню, звери напоминали свернувшиеся кольцом металлические трубы: две лапы под брюхом и одна сзади цеплялись за камни, недоразвитые крылья так крепко были прижаты к телу, что почти не выделялись. Морды и рыла как такового у скалогрызов не было, была какая-то чудовищная мешанина серых и бурых гребней, шипов, желваков и воронок, от которой возникали нехорошие ассоциации и в мозг стучался слабый протест желудка. Торанц невольно сглотнул слюну и, вздохнув, стал рассматривать тускло мерцающее в грибообразном наросте "головы" скалогрыза пламя его глаз.
– Внимание! Смотрите!
Под быстролетом внезапно словно раздался взрыв - свернутые тела бронированных ящеров разогнулись, как пружины, впились в склон горы: во все стороны брызнул щебень, каменная крошка, вспыхнули и расплылись три облака сизого дыма и пыли. Когда дым рассеялся, на светло-сиреневом боку скалы открылись взору круглые черные пятна пробок.
– Ну и силища! - пробормотал Торанц.
– Не задело бы нас крылом бури, - сдержанно проговорил Руденко, кивая на быстро приближавшуюся иссиня-фиолетовую стену туч, внутри которой клубилось и играло электрическое сияние.
Диего круто взял вверх, машина перевалила хребет и с ходу влетела в узкое ущелье, проделанное в каменном щите древним водным потоком.
– Какова же тогда мощь клювокрыла? - продолжал развивать мысль Торанц. - Ведь скалогрыз - это живой металл!
– Скорее, живой плазменный резак, - заметил Диего, ведя быстролет с прежней скоростью.
Резко стемнело, небо над ущельем затянула фиолетовая мгла, которую вскоре оплела пульсирующая сетка электрических разрядов.
– Переждем здесь от греха, - решил Диего и мягко опустил быстролет в глубокую сухую яму.
– Глядите-ка - дождь! - удивился Руденко, показывая на сползающие по прозрачному колпаку кабины редкие капли. - Хабуб не часто приносит дожди, - пояснил в ответ на жест Торанца. - Зато часто - черную угольную и графитовую пыль: на Энифе уйма открытых угольно-графитовых месторождений, прикрывающих, кстати, колоссальные гнезда алмазов.
Некоторое время просидели молча, дивясь на красивые всполохи электрического сияния в прорези ущелья; обычного для земных гроз грома не было, лишь иногда доносилось длинное ядовитое шипение да частый треск.
– Не люблю бесшумных гроз, - поежился Торанц. - Неестественно как-то… и тревожно… - Он вдруг вспомнил ровное оранжевое пламя глаз скалогрыза. - Глаза у них в самом деле светятся?
– Светятся, - подтвердил Диего. - Да и не глаза это вовсе, а рентгеновские локаторы, оранжевое свечение - побочный эффект их работы.
– М-да… Наверное, никогда не устану поражаться изобретательности природы.

Тигр, о тигр, светло горящий,
В глубине полночной чащи!
Кем придуман огневой
Соразмерный образ твой? -

Тихо, но четко прочитал четверостишие Блейка задумавшийся Руденко.
– Серьезный вопрос, - вздохнул Диего. - Особенно если применить его к стражам.
Торанц подозрительно посмотрел на лицо разведчика, хранившее серьезное выражение.
– При чем здесь стражи?
– Стихи Юры подходят к ним больше, чем к кому-либо. Кем придуман огневой, соразмерный образ твой, страж? Ну, может быть, и не совсем соразмерный, но вопрос поставлен не в бровь, а в глаз.
– О чем ты? Не разговаривай полунамеками.
– Иначе он не может, - с внезапным раздражением бросил Руденко. - Своими умозаключениями он толкает нас к пропасти, просто голова кругом идет.
– Так поделись со мной.
Диего искоса посмотрел на насупленного начальника сектора и медленно проговорил:
– Может быть, это и в самом деле только мои фантазии, сам не знаю.
Нужна проверка, я уже говорил. Отправной точкой моих умозаключений была мысль: откуда у энифиан столь крайний "социал-биологизм", редуцирующий человека до уровня биологического существа? Почему они относятся к нам как к биологическим машинам, а не существам разумным? Плюс к этому их признание в отсутствии эмоциональной сферы. Теперь понятно?
– Если бы, - хрипло ответил Торанц. - А доказательства?
– Я только ими и занимаюсь. Ну, кажется, уже можно отправляться. - Диего удобнее уселся на сиденье, взвесил в руке контактор, потом вдруг обернулся и в упор посмотрел на Торанца. - Единственная просьба, Джордж.
Не делись своими сомнениями и догадками в Зоне и тем более не докладывай о них на Базу. У меня есть факты, что все наши разговоры в Зоне и переговоры с Базой прослушивают энифиане.
Быстролет вынырнул из мглистой тени ущелья, и в его оперении заиграли крохотные радуги дождевых брызг. Хабуб умчался на юг, волоча за собой опадающий хвост тумана и водяной пыли.
Они стояли на берегу, утопая по щиколотку в крупном жемчужном песке, и у ног лежал дымящийся после дождя океан, прозрачный до того, что даже в полукилометре от берега можно было разглядеть его дно.
Диего нагнулся и плеснул себе в лицо водой.
– Благодать, скажу я вам, отцы. Жаль, что вы этого не ощущаете.
Видимо, одна и та же мысль: "А на Земле?" - мелькнула у обоих - у Торанца и Руденко, потому что Диего фыркнул и поднял обе руки над головой:
– Сдаюсь и прошу прощения. А теперь пройдем во-он до того бугорочка.
Идти по песку одно удовольствие, вот и прогуляемся.
До бугорочка было около четырехсот метров. Шли медленно. Руденко забрел по пояс в абсолютно спокойное зеркало воды и шел вдоль кромки берега, поднимая сказочно прозрачную воду. Ему вдруг захотелось, как Диего, идти по берегу без скафандра, брызгать на шею водой и дышать йодистой свежестью древней колыбели жизни.
"Сорок недель без Земли - это много, - подумал он. - К сожалению, это не Земля, а Эниф, и дышать смесью угарного и углекислого газов я еще не научился…"
– Что касается запахов, - словно невзначай обронил Диего, - то йодом здесь не пахнет. Океан перенасыщен углекислотой и солями бария, есть и бромистые соединения, и соли урана и тория. Согласен, это химия, а не поэзия, просто даю справку. А вот и то, ради чего я вас сюда притащил.
Странный голый бугор, к которому они подошли, оказался мощной ржавой плитой, утопающей под многометровым слоем песка. Чуть поодаль из песка выступали углы еще нескольких плит, чередой уходящих в океан.
– Тот же молибденовый сплав, тот же возраст. Здесь тоже когда-то стоял город, но сейчас он под водой, почти полностью занесен илом. Из плит предки энифиан… ну, может, не предки, а другая разумная раса, не выдержавшая конкуренции с настоящей, построила убежища, но те не вынесли испытания временем.
– Десять тысяч лет и ураганы… - сказал Руденко. - Никакая сталь не выдержит.
– Другая раса… - повторил Торанц, пробуя на язык новое слово. - Две расы на планете: технологическая и биологическая, одна из которых не смогла себя защитить… Так? Но реально ли это? Что, если эволюция просто сделала крутой поворот? Такое могло произойти?
– Примеров сколько угодно, даже на Земле, - сказал Руденко с непонятной интонацией.
– Скорее всего вы оба ошибаетесь, - грустно сказал Диего. - Самый крутой поворот эволюции длится не менее нескольких десятков миллионов лет, но никак не десятки тысяч. Столь круто могут повернуть свою историю только разумные существа. А теперь посмотрите сюда, вдоль берега. Видите?
Километрах в восьми на берегу океана виднелась туманная желтая полоса, из которой вырастал частокол тонких из-за расстояния шпилей.
– Что это? - нарушил молчание Торанц.
– Одна из зон недоступности, куда нас не пускают стражи.
Прелюбопытнейшее место, скажу я вам! Ребята с Базы провели локацию здешних районов, по-видимому, это действующий завод, оставшийся со времен оных…
– Диего не договорил. Над урезом воды появилась черная точка, приблизилась, и люди увидели стража. Он летел чуть в сторону, но сделал крюк и пролетел над ними, внимательно разглядывая их белыми, без всякого выражения, глазищами. Два метровых крыла он распростер в стороны, третье стояло парусом, и казалось, что он плывет по воздуху, подгоняемый попутным ветром.
– Разведчик, - бросил сквозь зубы Диего, глядя вслед пролетевшему уроду из-под козырька руки. - Кому-то не понравилось наше появление на берегу вблизи зоны недоступности. А ну-ка быстренько в машину, не по душе мне их сигнализация. - И первым направился к быстролету.
– Куда теперь? - спросил его Торанц в кабине.
– В океан. Покажу город, сквозь толщу воды он виден хорошо. Потом пройдем возле зоны недоступности, у которой повышен радиационный фон.
Пристегнитесь, пойдем на форсаже.
Океан распахнулся перед ними во всю ширь.

Глава 4

Диего поколдовал над замком, и дверь, к удивлению Нагорина, рассыпалась белым порошком.
– Смотри-ка, перестал держать магнитный каркас, - сказал Диего, переступая порог. - Последний раз я был здесь два месяца назад.
Комната была маленькой, два на три метра. Стены ее были увешаны в три ряда разнокалиберной сеткой защитных устройств, потолок и пол металлические, в углу стоял большой металлический ящик, и над ним панель пульта с мертвыми глазками индикатора ламп.
Нагорин похмыкал, включил механизм запирания, но дверь полностью не восстановилась, сквозь нее была видна противоположная стена коридора.
Диего жестом попросил отойти, тронул пальцем клавишу-сенсор - на пульте зажегся розовый огонек, потом открыл ящик и достал из захвата "универсал". Взвесив в руке, положил пистолет обратно, покопавшись, извлек из глубины ящика странный кружевной крест на массивной рукояти.
– Что это? - заинтересовался Нагорин.
– Болеизлучатель, вернее, излучатель звука. Диапазон от одного до двух тысяч герц. На частоте трехсот герц мощность максимальна, около двухсот децибел.
– Ага… болевой порог?
– Для человека - да, но, к сожалению, а может, к счастью, не для живности Энифа. Все эти игрушки загружались еще при сооружении Зоны, когда мы ничего не знали об энифианах, кроме того, что они существуют.
– Сейчас знаем не больше.
– Ну не говори. Кое-что мы знаем наверняка.
– Ради чего ты меня потащил сюда? И почему именно в эту каморку?
– Потому что объем этой комнатки - единственное место, недоступное ощущалам стражей. Я включил защиту.
Нагорин с опаской посмотрел на металлический потолок.
– Вот как? Интересно.
– Ладно, к делу. О том, что до энифианской биологической на Энифе существовала технологическая цивилизация, ты уже знаешь. Но не знаешь, что без техники нынешняя тоже не может существовать.
– Это еще надо доказать.
– Доказательства есть, но их надо уметь видеть. Резкие различия между отрядами животного мира планеты - раз.
На лице Нагорина отразилось разочарование.
– При чем тут фауна Энифа?
– Погоди, не спеши. Итак: отличия, эксперимент над нами, признание энифиан и, наконец, последнее - одна из зон недоступности у океана является заводом по производству… скал.
Нагорин засмеялся.
– Вот это открытие! Каких скал?
– Тех самых плосковершинпых скал, которые стоят в гаруа. На самом деле это вовсе не скалы, а генераторы биосинтеза.
Диего замолчал. Нагорин задумался.
– Ты хочешь сказать, что все химеры Энифа созданы все той же технологической цивилизацией тысячи лет назад? Но кто тогда в настоящее время стоит за всем этим? Кто на Энифе разумен?
– По-видимому, стражи.
– Стражи?!
– Не укладывается в голове? Да, стражи. Не исполнители чужой воли, защитники, ассенизаторы, сторожа и так далее, как мы думали, а разумные существа, управляющие миром. Чего я не могу пока понять, разобраться - в их социальной организации. И знаешь, - Диего понизил голос, - я не специалист-историк и не социолог, но… может быть, социума на Энифе нет совсем?
– Как это - нет социальной организации? Любая цивилизация имеет иерархию порядка и управления… Тьфу! Заговорил. А факты? Где доказательства, что стражи и есть те самые энифиане, с которыми мы так сложно контактируем? Наши с тобой подозрения ничего не стоят без фактов.
– Кое-какие факты у меня есть. - Диего постучал пальцем себя по лбу.
– Остальные будут даже скорее, чем ты думаешь. А о том, что я тебе сообщил, подумай.
Нагорин постоял молча, повздыхал.
– Как дела у Лена? Ты с ним больше возишься.
– Что - Лен… Лен молод, даже юн, а юность - это старость без сомнений, будущее для нее - прямая линия. Он верит, что все будет хорошо, верит мне… а я верю вам.
Нагорин встретил всепонимающий светлый взгляд Вирта и заставил себя не отвести глаз.
– Диего, - сказал он, - вот я стою перед тобой, какой есть… Ты ведь читаешь мысли, загляни в мои… Я ничего ни от кого не утаивал… Ты мне дорог не как великолепный инструмент познания, а как человек… веришь?
– Не верю, - качнул головой Диего. - Знаю. Спасибо, Игорь, в тебе я никогда не сомневался. Впрочем, я ни в ком не сомневаюсь, это пройденный этап.
– Зато я читать мысли не умею и не имею понятия, что у тебя на уме.
Не знаю даже, как ты себя чувствуешь, не в курсе твоих неприятностей.
По губам Диего скользнула грустная усмешка.
– Не правда, Игорь, все-то ты знаешь. Со мной все в порядке, да и что может со мной произойти, если я практически бессмертен? Помнишь, у Хайяма?

Отчего всемогущий творец наших тел
Даровать нам бессмертия не захотел?
Если мы совершенны - зачем умираем?
Если не совершенны - то кто бракодел?

– Ну ты-то явно не бракодел, - пробормотал Нагорин. - Но учти, даже твои сверхспособности - не более чем отклонение к совершенству. Да и что есть совершенство? Только не бессмертие тела, это я знаю точно.
– Я тоже. Может быть, для всего человечества совершенство - это умение учиться на ошибках?
Нагорин нехотя улыбнулся и неопределенно махнул рукой.
– Закрывай свой арсенал, надеюсь, он никогда никому не понадобится.
Значит, энифиане прослушивают разговоры в Зоне? Но в таком случае они в курсе всех наших действий?
– Положим, не всех, иначе они перестали бы задавать вопросы через официальный канал связи. Но дальнейшая информация должна оставаться для них тайной. В том числе и наши догадки, и сомнения, и замыслы, и решения, и даже решенные проблемы. Надо потихоньку свертывать исследования, но так, чтобы энифиане не пронюхали ни о чем. Иначе…
– Что иначе? - Нагорин, собравшийся выйти из комнаты, остановился.
– Пустив наши отряды на планету, энифиане и мысли не допускали, что мы можем проникнуть в их тайны. И если мы хотя бы намекнем, - будто нам что-то известно, живых нас отсюда не выпустят. Точно так же, как не выпустили дендроидов. И будет стоять наша Зона пустой сотни лет, пока ее не откроет корабль-разведчик какой-нибудь другой цивилизации.
– Весьма драматично, даже жутко! Ты сам-то веришь в то, о чем говоришь? Как это нас не выпустят? Разве энифианская цивилизация - фашистская диктатура? Разве высокоорганизованный разум не гуманен в самой своей основе?
– Помнится, ты когда-то стоял на иных позициях… - Диего вздохнул и выключил защиту комнаты. - Гуманен, негуманен… человек - пуп Вселенной, так? Старо и не правильно… Ладно, я понял, тронут твоим сочувствием, хотя и не нуждаюсь в нем. Договорим потом, когда я буду готов. Там тебя, кажется, ищет Юра Руденко.
– А ты куда?
– Я подойду к вам позже, попробую починить дверь.
Нагорин, глядя в пол, задумчиво потрогал металлическую стенку ящика и вышел, чувствуя на спине изучающий взгляд Диего.
Быстролет Диего оставил в двух минутах лета от Осиного Гнезда - так он с иронией назвал одну из зон недоступности на планете, к которой, по его наблюдениям, стягивались все нити управления неспокойной жизни Энифа.
Началось его знание об этом районе давно, еще с той поры, когда он только учился владеть своими новыми способностями. В один из выходов из Зоны он неожиданно уловил сигнал, пришедший отсюда, из Осиного Гнезда, после чего застывшие на скалах стражи ожили, будто их внезапно включили. Потом были еще сигналы и еще, на разных частотах и всевозможных видов, и все они исходили из этого места, из Осиного Гнезда. Два раза Диего пытался проникнуть в Гнездо, и оба раза появлялись стражи, и приходилось уходить несолоно хлебавши. Все же Диего сделал рекогносцировку местности и знал, что ищет. Это если и не облегчало задачу, то все же давало повод не отвлекаться на запоминание второстепенных деталей пейзажа. Знал Диего и то, что с орбиты Осиное Гнездо обнаружить было нельзя: стражи ухитрились накрыть Гнездо оболочкой, поглощающей все виды излучений.
"Так, осталось километров десять, - прикинул Диего расстояние. - Машину придется оставить здесь, может пригодиться при отступлении".
Он заблокировал управление, открыл дверцу багажника и вытащил пистолет. Погладив его матово-черный ствол, прицепил к поясу, подумал и добавил к НЗ в заплечном ранце еще две обоймы капсюль-патронов и два ядерных аккумулятора.
Захлопнув прозрачный колпак кабины, он разогнулся, с недоумением глядя в небо, - стало вдруг темно. Потом понял.
"Очень кстати. Видимо, где-то неподалеку угольно-графитовые залежи…"
Над скалами низко пронеслась странная плотная черная туча, из которой пошел черный "снег". Диего терпеливо переждал этот "снегопад", вернее, сажепад, стряхнул с головы и с плеч черные хлопья, полюбовался на небольшой бугорок, ничем не выделяющийся среди черных валунов и каменных глыб - засыпанный пеплом и сажей быстролет, и направился к спуску в древнюю рифтовую трещину, по которой собирался пробраться к Осиному Гнезду. Вокруг на сотни километров простиралась дикая горная страна, полная мрачной красоты и тишины; грелись на солнцепеке скалогрызы; спал в тени под скалой сытый клювокрыл; два стража немо вглядывались в пейзаж с вершины самой высокой горы, застыв как изваяния; и ждал неизвестно чего в десяти километрах от Диего гигантский провал в теле планеты, то ли древний след упавшего метеорита, то ли не менее древний кратер вулкана - маар Осиное Гнездо.
Спуск на дно трещины длился несколько минут, кое-где приходилось пользоваться умением летать, но Диего был готов ко всему. Мозг его как бы разделился на несколько участков: один из них следил за стражами, второй выбирал дорогу, третий вслушивался в разнообразные звуки, четвертый перебирал диапазоны электромагнитных волн и так далее.
На дне тень сгустилась до плотности киселя, Диего перешел на инфразвуковое зрение и одновременно на радарную локацию - для обнаружения ям и пещер; поди знай, вдруг какому-нибудь скалогрызу вздумается вынырнуть из-под камня именно в ущелье.
В одном месте Диего почуял запах металла. Он остановился, повертел головой, устанавливая точное направление запаха, напряг ультразвуковое видение и чуть выше, на узком и длинном уступе, увидел бесформенный сгусток пыли и щебня, из-под которого проглядывал желтый металл. Пришлось вскарабкаться на несколько метров выше по крутому склону трещины, стараясь не вызвать обвала.
Вблизи продолговатый вал с запахом металла оказался пустой сигаровидной оболочкой из желтого материала. Примерно посередине сигары торчали в разные стороны два плоских отростка, погнутых и неровных, еще один треугольный лист вырастал на другом конце сигары.
Диего осторожно потрогал шершавый корпус сигары, обошел странное сооружение, и в памяти вдруг всплыл звездолет дендроидов и взлетная полоса возле Зоны.
"Самолет! - догадался он. - Самолет дендроидов! Вот где, оказывается, закончился его последний полет!"
Он еще раз внимательно осмотрел разбитый остов самолета, но тот был совершенно пуст, внутри лежал слой песка и пыли и больше ничего. Что ж, сто с лишним лет лежит эта машина в трещине, и ничто не вечно под луной, как говорил поэт. Хотя… кое-что из аппаратуры должно было сохраниться, особенно металлические корпуса приборов, сиденья, багажники, двигатели…
Скорее всего и здесь побывали стражи.
Диего спрыгнул на дно ущелья и вжался в неглубокую нишу как раз вовремя: над трещиной пролетел страж, сосредоточенно вглядываясь в ее глубину фосфорно-белыми глазами. Диего заблокировал мозг и сердце - наиболее излучающие свои органы - и превратился в камень; во всяком случае, он был холоден и мертв, почти как камень.
Лишь после того как страж удалился на свою гору, Диего разрешил себе думать:
"Неужели учуял? Чучело! Вот уж поистине цивилизация сторожей!"
Через три с лишним километра стены рифтовой трещины стали сближаться, нависая козырьком с обеих сторон. А потом трещина превратилась в мрачную сводчатую пещеру с фиолетово-красными стенами, уводившую в неведомые бездны материкового щита. Правда, не совсем неведомые: по просьбе Диего физики с Базы прозондировали местность вокруг Осиного Гнезда, и эта пещера, по всей видимости, вела прямо к кратеру. "А если нет, не велика беда, вернусь и попробую пройти верхом в другом месте, разве что ночью".
Пещера, вернее, туннель, пробитый когда-то в породах не то потоком лавы, не то воды, был просторный и сухой, и, хотя в нем было темно, как и везде под землей, Диего свободно ориентировался в стиснутом камнем пространстве. Не торопясь он достиг очередного поворота: по расчетам, до кратера оставалось около двух километров, - как вдруг почувствовал, что впереди есть кто-то живой. Он остановился и затаил дыхание.
Электрозрение не давало четкой и ясной картины, сквозь толщу скал Диего мог определить лишь примерные размеры существа, излучающего "импульсы жизни": тепловое излучение тела, электропульсацию сердца и биошум мозга, - остальное тонуло в хаосе отражений и шуме природных процессов. Несколько минут Диего потратил на анализ ситуации, до предела концентрируя энергию своих биолокаторов и "включив" все органы чувств.
Местоположение существа, вернее, нескольких существ, на это указывало дробление сигналов, он определил довольно точно: чуть выше туннеля и не далее полукилометра. Существа почти не двигались, лишь ритмично пульсировало их биополе: Диего "видел" это как дрожащее черное пятно на сером фоне.
В ногах вдруг отдалась вибрация пола, и вслед за тем из чрева туннеля донесся скрежещущий вопль. Снова дрожь пола, а потом грохот и стон камня.
"Понятно, - с облегчением вздохнул Диего. - Всего-навсего скалогрызы.
Сколько же их? Два? Три?"
Грохот и вой послышались совсем близко, с потолка туннеля посыпались мелкие камни. Диего несколько секунд раздумывал, отступить ли назад или броситься вперед, затем, вспомнив русское "авось", метнулся навстречу приближавшемуся скалогрызу. Он миновал поворот, второй, и в тот же миг сзади, метрах в десяти, лопнула стена туннеля, брызнул ослепительный огонь, и длинное черное тело скалогрыза прошило туннель насквозь. Проход заволокло едким дымом, пол дрожал так сильно, что пришлось воспарить в воздух в центре туннеля. Тонко закололо в уголках глаз: Диего попал под поток рентгеновских лучей.
Грохот и гул ушли вниз, в толщу горных пород, дым рассеялся, и взору представилась глухая черная стена, перекрывавшая туннель в том месте, где прошел скалогрыз.
"Занятно! - сказал сам себе Диего, приблизившись к стене. - Пробка!
Случайность? Или чей-то расчет? Надо же так точно попасть в трехметровую червоточину в недрах планеты, да еще и перекрыть ее пробкой! Нет, случайность исключается, кто-то управлял скалогрызом, кто-то управлял…
Значит, меня вели, за мной наблюдали, а я ничего не заметил? Занятно!"
Диего замер. Новая волна дрожи проникла в ноги, со стороны открытого конца туннеля раздался приглушенный рык. Словно где-то далеко заворочался громадный ящер, распахнул пасть и огласил окрестности зычным рычанием.
"Еще один! Если он пройдет впереди - я закупорен! Такие пробки мне, пожалуй, не преодолеть!"
Диего оттолкнулся от еще горячего бока сотворенной скалогрызом пробки и ринулся в быстро приближавшийся рев, пыхтение и удары второго зверя. Он едва успел проскочить трещину в полу туннеля, как в нее с силой ударил огненный фонтан и из-под пола показалась жуткая голова скалогрыза, методично прогрызавшего сплошную скалу: туннель на своем пути он, наверное, и не заметил.
Оглушенный грохотом и опаленный огненным дыханием исполина, Диего не стал останавливаться и убеждаться, что и в этом месте туннель перекрыт пробкой. Дорога назад все равно была отрезана, и останавливаться не стоило, потому что в недрах горы прятался, по крайней мере, еще один скалогрыз, и он мог успеть завершить то, что не сделали его собратья, - закупорить выход. "Если выход есть", - подумал вдруг Диего на лету, ощущая мгновенный укол страха. Но тут же увидел, что опасения напрасны. Туннель стал расширяться, раздался ввысь и превратился в довольно большую пещеру, стены которой были продырявлены множеством круглых отверстий.
"Убежище скалогрыза? Или естественная полость? Никого не видно…
Впрочем, это к лучшему. Передохну чуть-чуть. Да и подзаправиться не мешало бы…"
Он пролетел в дальний конец пещеры, где намечалось продолжение туннеля, и опустился у стены, на выступ белой кристаллической породы, похожей на известняк. Понюхав воздух, Диего ковырнул пальцем белую глыбу, растер отколотый кусок в ладонях и кивнул, узнавая. Это была окаменевшая слюна скалогрыза. Отколов еще кусок, Диего положил его в карман ранца.
Достал оттуда ториевый аккумулятор, расстегнул куртку, обнажил живот, подождал, пока под кожей выступит матово-белый кружок контактора, и приложил к нему оголенную клемму аккумулятора. Через минуту он был бодр и свеж, словно только что искупался в родоновом душе, а не мчался сквозь туннель сломя голову полтора километра.
"А теперь по-человечески".
Диего усмехнулся и достал яблоко.
Он уже отчетливо видел выход - светло-серое пятно на фоне угрюмого коричневого свечения горных пород, слагающих гору. Эхо переговоров стражей доносилось сквозь толщу скал тихим шелестящим прибоем, над которым иногда зримо вставал вскрик какого-то близкого стража. Диего чутким телом, как антенной, ловил этот мерный шум, прикидывая, какую неожиданность он может встретить на выходе, прислушивался к своим ощущениям в надежде на то, что тело само определит источник опасности, вокруг ничего особенного не происходило, а что творится на выходе из туннеля, он не видел. Лишь доносился из утробы горы настоящий звук - не то радиокрик стражей - далекий гул, не то рычание скалогрыза, не то следствие работы еще неведомой людям твари.
Диего взвесил в руке пистолет и быстро преодолел последние полсотни метров. Всего две секунды смотрел он на развернувшуюся перед ним панораму Осиного Гнезда, в следующее мгновение его буквально "взорвал" всплеск неистовых криков в радиоспектре. Удар по нервам, по всей тонкой сенсорной системе был так силен, что на некоторое время мозг отключился, но шоковое состояние продолжалось недолго; его спасло то, что инстинкт бросил тело в глубь горы, и тотчас же вопли, кромсающие мозг и душу, стихли: каменные стены пещеры ослабляли электромагнитное поле в десятки раз. Не доверяя рассудку, Диего отполз от края пропасти, в которую обрывался туннель, и прислонился к стене. Однако шум радиопереговоров стражей был еще силен, отдельные всплески излучения отзывались головной болью, и Диего отодвинулся еще дальше, за поворот, где было почти тихо и темнота расцвечивалась лишь тусклым фиолетово-коричневым инфракрасным свечением каменных стен.
Отдышавшись, он попытался воспроизвести в памяти увиденную картину.
Она была настолько же поразительна, насколько и невероятна!
Во-первых, объем. Осиное Гнездо представляло собой гигантский кратер диаметром около десяти километров и глубиной километра три, кратер, светящийся и накрытый сверху какой-то полупрозрачной крышей! Особенно сильное свечение падало на ультрафиолет: светились стены кратера, усеянные отверстиями пещер и ходов, как и тот, в котором находился разведчик; светилась крыша, светился сам воздух. Во-вторых, количество стражей! Весь этот кратерный объем, сотворенный когда-то взрывом вулканического конуса, был заполнен мириадами стражей! Стражи висели в воздухе, создавая сложный геометрический узор, ярус за ярусом - стражи, стражи, стражи!.. Словно увеличенная до гротеска модель атомной решетки кристалла! Словно колоссальная геометрически-структурная развертка какой-то невероятно сложной математической формулы!
В центре кратера Диего заметил странное сгущение, нечто вроде корявой колонны, также состоящей из соединенных между собой странным образом стражей. Но уверен в последнем он не был, слишком мало времени было в его распоряжении, чтобы разглядеть все подробности. И все же он понял, что это такое. Вернее, прежняя догадка перешла в уверенность. Осиное Гнездо представляло собой центр управления всей деятельностью своеобразной цивилизации Энифа, ее центральный мозг, а точнее - колоссальный вычислительный центр! Полупрозрачная крыша была эффективным силовым полем, не позволяющим локаторам земных кораблей разглядеть с орбиты, что это такое.
Слабая улыбка тронула губы Диего.
"Теперь надо все заснять на кристалл, - подумал он, - и убраться восвояси. Во что бы то ни стало! Теперь от того, как я доставлю свои звания в Зону, будет зависеть судьба всей экспедиции!"
Он достал еще один аккумулятор, зарядил свое человеческое лишь чисто внешне тело новой порцией энергии и приготовил к съемке автоматические видеокамеры, встроенные в браслеты на руках и отвороты куртки. Потом заставил отключиться все органы чувств, кроме теплового зрения, сосредоточил внимание на дороге и в несколько прыжков-полетов достиг выходного проема.
На этот раз он продержался около десяти секунд, жадно разглядывая удивительное творение энифиан-стражей, но плотность электромагнитного излучения в "горячей" зоне кратера все же была слишком велика, и, когда полученная телом доза превысила критическую, защитные рефлексы отключили уставший мозг и заставили тело отступить от выхода в глубину туннеля.
Беспамятство длилось дольше, чем раньше, а очнувшись, Диего понял, что его заметили. Почти рядом, в десятке шагов за отверстием, реял страж и сосредоточенно всматривался в лежавшего человека.
Диего сел, поморщился от боли в голове и первым делом очистил организм от радиоактивной грязи. Страж отпрянул от входа в туннель и закричал. Его крик повторился и стих где-то наверху. Вслед прилетел другой звук - глухой шум, словно за стеной загремели тысячи деревянных колотушек.
Диего не стал дожидаться развязки событий, вскочил и бросился в темноту туннеля. Вихрем промчавшись по залу пещеры, где недавно отдыхал, он поколебался немного, выбирая, в какой ход направиться дальше, но в зал ворвались стражи - более десятка, и колебаниям пришел конец. Он едва успел нырнуть в радиоактивную дыру, проделанную скалогрызами, как в спину шибануло горячим воздухом и осколками камня: стражи с ходу начали силовой обстрел.
На некоторое время удалось опередить погоню: ход для стражей был узковат. Но Диего не обольщался, зная, как они умеют трансформировать тело, и продолжал продвигаться вперед с максимальной быстротой, стараясь одновременно следить за направлением лаза и вероятными препятствиями. И все же он не рассчитал выхода: труба коридора загнулась вверх, расширяясь пузырем гладкой полости, пахнуло горячим металлом и тяжелым смрадом радиации, и Диего вылетел прямо на хвост дремлющего скалогрыза.
Бронированный зверь быстро приподнял переднюю часть туловища и вывернул свою отвратительную голову к замершему в воздухе человеку.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Диего знал: скалогрыз почти не видит его, плотность человеческого тела для рентгеновских лучей глаз-локаторов скалогрыза - все равно что воздух. Но было такое ощущение, будто зверь видит его и понимает ситуацию ничуть не хуже, чем он сам.
Диего метнулся в сторону вовремя: скалогрыз шумно метнул струю пламени и… уронил голову на пол и застыл. Диего успокоил бешеный бой сердца, оглядел каменный мешок. Выхода, как он уже догадался, не было, кроме того, по которому он пробрался сюда. Тогда он опустился на пол подальше от хвоста скалогрыза и направил ствол "универсала" на чернью зев хода.
Первый страж появился из отверстия через две минуты: он походил на крокодила с птичьим клювом - иначе не пролез бы по узкому ходу. Диего вздохнул, понимая, что шансов выбраться из западни целым и невредимым нет, вскинул руку с оружием и… опустил, уловив дружественный психоимпульс.
– Здравствуй, дружище! - пробормотал он сдавленным голосом. - А я чуть тебя не пришиб! Как же ты меня нашел?
Меланхолический страж - это был он - наклонил голову над отверстием хода и крикнул. "Предупреждение, чтобы никто не входил", - понял Диего.
Подождав ответного крика, страж проковылял к скалогрызу, снова поднявшему морду, несколько секунд смотрел на него ничего не выражающим со стороны взглядом и отошел к человеку. Скалогрыз шумно фыркнул дымным клубком, ударил хвостом в скалу так, что дрогнули стены, и с лязгом и воем вошел в противоположную стену своего убежища.
Страж слабо каркнул - в прежнее время этот звук умилил бы Диего, так он был похож на крик земного ворона, - и хлопнул по ноге человека тяжелым крылом.
– Спасибо! - сказал Диего, нагибаясь к уроду. - Спасибо, друг!
Надеюсь, и я смогу когда-нибудь отплатить тебе тем же.
Он почти с нежностью погладил жесткую шею стража и полез в еще горячий круглый туннель, проделанный скалогрызом. Страж смотрел ему вслед.
Все время, пока Диего выбирался из-под горного массива вдогонку за скалогрызом, и когда отпугивал стражей выстрелами, добираясь к быстролету, и когда маневрировал на скорости, уворачиваясь от клювокрылов, он помнил этот взгляд. В этом странном существе ничего не осталось от прежнего дендроида, сухопутного головного моллюска, как называли его ученые Земли, и все же Диего всей душой чувствовал, насколько тот ему близок. Не только как "брат по несчастью", подвергшийся антигуманному эксперименту энифиан, но и чисто эмоционально, ибо Диего никогда не ощущал себя одиноким, а меланхолический дендроид-страж был по-настоящему одинок и нуждался если не в дружбе - такого понятия он, вероятно, давно не помнил, - то хотя бы в простой привязанности и сочувствии, ибо этические нормы, присущие всем эмоциональным существам, стражи убить в нем до конца не смогли.
На высоте километра на машину напали клювокрылы, и Диего потратил остаток сил на сверхскоростное маневрирование, пока не обогнал летающих бронированных ящеров. Потом он дважды "прорывал" багровую пелену забытья - срабатывал какой-то скрытый механизм защитных реакций, - чтобы направить полег в нужную сторону, к Зоне, ответить дежурному Базы и отбиться от назойливых стражей.
Модуль, стартовавший с Базы по пеленгу быстролета, не успел минуты на две: уже далеко от Зоны машины настиг мезонный разряд, ударивший из-под холма, в котором никто никогда не видел никакой опасности.

Глава 5

Служащие Базы с удивлением глядели вслед бегущему: никто еще со времени постройки спутника не бегал по коридорам, когда существовали пронзающие "гуляющие" лифты и эскалаторы.
Но Руденко просто забыл про них. Он опустился на жилой горизонт, ворвался в комнату Торанца и остановился на пороге, успокаивая дыхание.
– Ну? - спросил начальник сектора спокойно, поднимая голову от стола.
На столе стоял переносной проектор, лежали белые диски видеоконтактора, прозрачные "карандаши" кристаллов, ультразвуковая насадка, пинцеты и пакетики с электронной позитурой.
– Нашелся Диего, - почти спокойно сказал Руденко в ответ и прошел на середину комнаты. - Я не мог дозвониться, думал, ты спишь.
– Как видишь, решил отремонтировать виом, цветовариатор барахлит. Где он?
– В мед отсеке Зоны. Быстролет сожжен мезонным лучом. Диего чудом остался цел, хотя и сильно обгорел. Буквально минуту назад он пришел в себя и велел врачам удалиться за пределы видимости. "Буду лечиться сам, а зрелище это не из аппетитных", - как он выразился. Велел также принести энергоемкости и яблок. Да-да, попросил два килограмма яблок. А мне передал вот это, Лаирн специально модуль прислал.
Руденко полез в карман и вытащил голубоватый ромбик звукозаписи и кассету от ручного видео. Торанц взял кристалл, повертел в пальцах и поднял холодные глаза на руководителя группы безопасности.
– Что-то сногсшибательное?
– Суди сам. Гаруа ты уже видел, хотя бы издали, так вот - это инкубаторы стражей. Анализ тумана, окутывающего гаруа, показал, что он представляет собой металлоорганическую взвесь, из которой стражи и выращивают свои тела. Далее записан тебе уже известный факт, что когда-то на Энифе существовала технологическая цивилизация. А потом Диего сделал вывод, что существующая в данный момент биомеханическая цивилизация стражей, этих таинственных энифиан, не что иное, как результат эксперимента исчезнувшей в веках технологической! И это еще не все: стражи, по данным Диего, всего-навсего биологические машины, биокибернетические системы, отсюда их абсолютное незнание об эмоциональных проявлениях и психике "настоящих" живых разумных существ вроде нас с тобой. Но и это не конец! Диего проследил линии передач сигналов и волноводы, питающие излучатели мезонных импульсов - те самые молибденостальные плиты, и обнаружил центр управления всей здешней кибержизнью: он назвал его Осиным Гнездом.
– Так, - сказал чуть охрипшим голосом Торанц. - Кое о чем я уже имел некоторое представление из отчетов Доброгнева, но все же оставалось сомнение, что кто-нибудь из нас ошибается.
– Только не Диего. Он едва не погиб, доставляя эти сведения. Об ошибке не может быть и речи. Торанц покачал головой.
– Уж очень все просто получается…
– Где же просто? Разве на все наши вопросы даны ответы? Проблем еще целый воз, и хорошо запутанных проблем. Кстати, у меня есть и видеозапись Осиного Гнезда изнутри, давай посмотрим, я не успел его толком разглядеть.
Руденко достал еще один кристаллик, отсвечивающий чистым смарагдовым светом, вставил в гнездо инфора.
На стене замерцало радужное пятно, скачком приобрело объем и глубину, и сквозь искристый туман проступило изображение: кратер с почти отвесными стенами, заполненный сотнями тысяч, если не миллионами, стражей в строгом гармоническом порядке! Из дна кратера вырастала неровная колонна, вокруг которой концентрация стражей достигала максимума.
– Отдай запись математикам, - сказал Торанц, насмотревшись. - Пусть поломают головы над структурным анализом.
Руденко убрал изображение, выключил инфор.
– Именно это я и собираюсь сделать. Теперь поговорим о свертывании исследований планеты. Диего предупреждал об опасности разглашения имеющихся у нас сведений. Резко уменьшить численность групп и даже количество людей в каждой группе мы не можем, стражи наверняка разгадают наш маневр; они и так уже отметили нашу чрезмерную любознательность, особенно к местам, куда нет доступа, - к туманам гаруа, запретным районам…
– Что ты предлагаешь? Какой-то план у тебя уже есть?
– Есть, - после некоторых колебаний сказал Руденко. - Но он связан с риском. Торанц поднял брови.
– С риском для исполнителей, - заторопился Руденко, - и не только исполнителей, но и для Диего с Неверовым. Эвакуировав их с планеты, мы тем самым отдаем их в руки земной, подчеркиваю - земной медицины, еще не решившей многих вопросов жизни и смерти. К тому же для этой операции требуется неслыханная координация действий. С Диего я уже советовался, он рекомендовал поторопиться.
– Что называется - влипли! - в раздумье разглядывая развороченный на столе прибор, произнес Торанц. - По старой пословице: "Кого-ток увяз - всей птичке пропасть"! Так? Ладно, давай свой план, обсудим втроем с Шелгуновым. Доброгневу и Нагорину сообщим позже, когда они прибудут на Базу.
От Торанца Руденко вышел через час. В зале связи его ждало известие о прибытии к Энифу крейсера УАСС "Витязь". Космолеты этого класса редко использовались как корабли разведки и научного поиска, их появление обычно означало какую-то беду, происшедшую в галактической сети человеческих поселений. Так как в системе Энифа беды никакой не произошло ("Пока", - поправил себя Руденко), то причиной появления "Витязя" мог быть либо профилактический рейд крейсера, либо прибытие высокого начальства Земли.
Истина, как всегда, оказалась посередине. На "Витязе" действительно прибыли руководители УАСС Земли Доминик. Джаваир и заместитель председателя Высшего Координационного Совета Молчанов, а сам корабль придавался в помощь техническому арсеналу Базы.
Встречая гостей, Руденко не знал, радоваться ему или огорчаться, а увидев среди прилетевших жену Диего, понял - огорчаться.
Анна, узнав его, подошла первой и протянула руку.
– Здравствуй, Юра. Вот не выдержала, прилетела… не одобряешь?
– Наоборот, - не очень искренне возразил Руденко. - Хотя, честно говоря, время ты выбрала не совсем удачное.
Анна помрачнела, помолчав, спросила:
– Диего нет здесь, на спутнике?
– Нет, - ответил Руденко с усилием. В глазах Анны зажегся огонек тревоги. Она была невысокая, по грудь Руденко. Слегка полноватая фигура, мягкие руки, круглое доброе лицо с яркими губами, прическа "клен на ветру" и изумительные васильковые глаза, способные быть и грустными, и веселыми, и холодно-изучающими…
Руденко отвел взгляд. Спохватившись, снова посмотрел на женщину.
– Он в Зоне… м-м-м… внизу, на планете. Он был не очень серьезно болен… сейчас все в порядке.
Он тебе не писал? Если хочешь, пойдем в зал связи и закажем видеосеанс…
Анна покачала головой.
– Ты чего-то не договариваешь, Юра, как и твое начальство на Земле. Я хочу к нему, хочу разобраться сама, почему вы… Диего не писал ничего более двух месяцев… он попал в аварию?
У Руденко сжалось сердце. "Не знает! - ужаснулся он. - Как же так?
Никто ей не сказал?.. Ну, Диего не сообщил о своей "болезни" понятно почему, но Ждан или Игорь?.."
– Видеосвязь эфемерна, - продолжала Анна, - и не заменит его объятий… Кстати, со мной Эве-лина, невеста Неверова. Нас пустили к Энифу только потому, что Диего и Лен стали героями Даль-разведки. Тень славы разведчиков пала и на их подруг… Эви, - позвала она.
В группе молодежи, смешавшей старожилов Базы и прибывших гостей, оглянулась на зов высокая блондинка в свитере под цвет кожи и в юбке "косой дождь" по последней моде сезона.
– Эви, подойди, пожалуйста, познакомься. Это Юрий Руденко, начальник моего Диего, я тебе о нем рассказывала.
– Эвелина Барт, - представилась блондинка, изучающим взглядом пробежав по фигуре начальника спасателей Базы. Тот сразу почувствовал себя неуютно и скованно, признав в душе, что в свои шестьдесят два не выглядит спортсменом и что нынешняя молодежь безошибочно узнает возраст собеседника. Однако лицо девушки ему не понравилось. Безусловно, красивое, оно было одновременно каким-то неуловимо фальшивым, как яблочко с червоточинкой. Руденко даже не смог сразу сказать, что же именно ему не понравилось, пока Эвелина не сделала легкую нетерпеливую гримаску. Тогда он понял: надменность. "О таких говорят - холеная", - подумал Руденко и огорчился неизвестно за кого: за Неверова ли, за себя или за девушку, и тут же перестроил поведение - в шутливой форме стал рассказывать о встречах со стражами. "Анна поймет, - думал он. - Все обойдется, лишь бы не подвели молодые "крокодилы" здесь, на Базе, и там внизу, в Зоне. Ребята любят пугать красивых девиц… пошутить… Ох как может подвести чья-нибудь неосторожная шутка! Но еще надо решить вопрос - разрешать ли женщинам посещение Зоны…"
– Пойдемте со мной, - сказал он, беря обеих женщин под руки. - Сначала я покажу вам Базу, а потом решим проблему контакта с вашими возлюбленными. - И он почти весело рассмеялся.
– Ты с ума сошел! - сказал Торанц. - А если бы стражам вздумалось в этот момент продемонстрировать какую-нибудь из своих шуточек, типа мезонного обстрела?! Ах, Юра, Юра!.. И я отвлекся с начальством… Как же ты так быстро решил?
– Ничего страшного не произошло, - спокойно пожал плечами Руденко. - Да и не помогло бы ваше вмешательство, ни твое, ни Джаваира, мы бы только напугали женщин. Это их право… да что рассуждать, видел бы ты встречу Диего с женой!
– Можно подумать, что ты видел.
– Фрагмент, - нехотя пробормотал Руденко.
– И сказали-то они каждый всего по одному слову, он: "Аня!", она:
"Любимый!" - а столько друг другу сказали! Ей-Богу, от всей души позавидовал. Всем бы таких встреч!
– Ты бы еще сказал - таких жен! - хмыкнул Торанц, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. - А дальше что? Как ты думаешь возвращать их обратно и когда?
– Вероятно, завтра, тем же путем - на модуле. А рассуждал я примерно так: прибытие женщин в Зону отвлечет стражей, и мы сможем спокойно подготовить операцию по эвакуации людей. Кстати, стражи тут же пронюхали, что в Зоне представители другого пола, раньше-то женщины не прилетали.
Последовало такое столпотворение стражей вокруг Зоны, что ребята подняли тревогу! Дежурные приняли сотню вопросов через официальный пункт связи о половых различиях людей, особенностях их размножения и так далее. Сами-то стражи однополы, бесполы, как… как роботы.
– Во помощнички! - Торанц выпростал худое длинное тело свое из кресла и пошел к двери. - Во наградил Господь! Хоть стой, хоть падай! Пошли, чего сел? К Джаваиру пошли, пусть он тоже послушает твою информацию. А Неверов-то хоть как? Рад? Невеста у него больно красивая… Кем работает, не узнавал?
– Работает она модельером на фабрике одежды.
– Руденко смешно пошевелил выгоревшими бровями. - А как они встретились, не ведаю. Не нравится она мне…
– Эх-хе, - вздохнул Торанц, вызывая лифт. - Нравилась бы Неверову, а ты со своими мерками годишься разве что в смотрители кунсткамеры.
Серый прямоугольник двери лифта растаял, в проеме показался такой же серый круг "кабины". Прошумел сверху вниз теплый ветер, мигнула лампа пятого яруса, и они вышли в коридор командного поста Базы.
В помещении поста царила зеленая темь: потолка и стен не было, вместо них вокруг зала простиралась колючая бездна пространства и висел над головой узкий зеленый серпик Энифа. Звезда пряталась за ним и освещала край атмосферы слева от наблюдателей. В правом углу панорамного виома мигнула крупная голубая звезда - лазерсвязь крейсера "Витязь".
– Зона в центре урагана, - раздался голос автомата-дешифратора. - Связи пока нет.
– Подойдите ближе, к пределу убегания, - сказал кто-то в зале;
Руденко узнал Джаваира. Снова блеснул синий огонь лазера.
– Есть связь! Передают - все нормально, происшествий никаких. Ураган движется из области недоступности номер три, уровень помех и напряженность электромагнитных полей вокруг Зоны аномально высоки! Метеообстановка создана искусственно, есть факты, что генерацией вихревого ядра урагана занимаются стражи.
Руденко быстро взглянул на Торанца.
– Диего оказался прав.
– Прав-то он прав, но ураган - следствие своеволия с женщинами.
Стражи бросили на Зону все средства исследований, которых мы не знаем. А может, что и похуже…
– Не теряйте связи. Конец.
Джаваир взмахнул рукой, и в зале вспыхнул свет. Изображение съежилось до размеров дверцы шкафа, стены снова стали плотными и осязаемыми, потолок оказался расчерченным концентрическими кругами специальных антенн.
– Вы кстати, - сказал Джаваир, заметив подошедших работников спасательной службы. - Надо сообща решить одну проблемку, садитесь ближе.
Руденко сел рядом с Нагориным, пожал ему руку.
– Я думал, ты еще в Зоне.
– Привез новые материалы, а тут ураган…
– Потом, потом. - Джаваир, похожий на бронзового монгольского божка, повел сухонькой ручкой. - Проблемка заключалась в следующем: каким образом быстро и эффективно эвакуировать людей с планеты на Базу. Положение, судя по мнениям всех ученых, далеко от оптимизма, надо избавить людей от бессмысленного риска. После того, что мы узнали от Диего, считаю, что контакт с энифианами следует прекратить.
– У нас уже есть разработка этой проблемы, - сказал Торанц. - Идея смелая, неожиданная… и связанная с риском.
– Спасатели, по-видимому, не могут обойтись без риска, - сказал совершенно седой Молчанов, и нельзя было понять, одобряет он или осуждает любителей риска.
– Не могут, - сдержанно подтвердил Торанц. - Обстоятельства, к сожалению, не позволяют нам обходиться без рискованных операций. Специфика работы.
– Хорошо. - Джаваир слегка поморщился. - Полемика о риске несвоевременна, тем более что в работе спасателей он часто целесообразен.
Доложите свой план эвакуации. Насколько мне известно, все исследовательские группы работают автономно. То есть имеют свои базовые лагеря в разных районах континента? Как же их забрать, не вызывая панику у стражей? Честно говоря, мы тут поломали головы над этим вопросом, но выхода не нашли. Куда ни кинь, всюду клин. С какой стороны ни начни операцию, рано или поздно стражи разгадают наши маневры, а чем они ответят, никто не знает. От пульта к сидящим подошел Тоидзе.
– Извините, - сказал он. - Юра, вызывает директор. Прямой связи с Зоной все еще нет, он просил передать, что как только кончится ураган - ждет тебя там.
– Что-то случилось?
– По-моему, нет, иначе прошел бы сигнал тревоги.
Руденко, извинившись в свою очередь, оставил Торанца разъяснять план освобождения людей "из плена", пообещав скоро сообщить все новости из Зоны. Отойдя к пультам, он взял Тоидзе за отворот куртки.
– Ну а теперь договаривай.
– Что договаривать? - опешил инженер связи. - Я все передал.
Доброгнев сказал: "Пусть Юра не задерживается, в Зоне есть для него забота". Вот и все.
– Забота? Ты не ошибся? Может быть, работа?
– Во время дежурства я не ошибаюсь, - обиделся Тоидзе.
– Хорошо, спасибо. Чей модуль дежурит?
– Денисова, второй причальный. Подожди хоть, пока пройдет ураган.
Руденко кивнул и покинул зал.
Модуль опустился на полотно бывшей взлетной полосы в трехстах метрах от белого параллелепипеда Зоны. Ураган только что промчался, но природа вокруг Зоны еще не успела отреагировать на это: обычно пушистые шапки цветного мха, заменяющего на Энифе траву, походили на каучуковые желваки, а страж на скале представлял собой кожистое одеяло, намертво приклеившееся к каменному пальцу насеста.
Руденко кинул взгляд на уползающую за горизонт черно-сизую тучу и пошлепал по мокрому бетону взлетной полосы дендроидов к зданию Зоны, перепрыгивая трещины и размышляя, что имел в виду Доброгнев, говоря о заботе.
В коридоре его встретил иронично-вежливый начальник центра.
– Твоя идея была привезти сюда лихо, - сказал он, глядя поверх головы руководителя спецгруппы. Руденко почувствовал недоброе.
– Женщины? Что-нибудь натворили?
– Женщины, мой милый, женщины. Недаром моряки в старину говорили: женщина на корабле - к несчастью.
– Да говори ты толком, что случилось.
– Собственно, ничего особенного не произошло. Эвелина устроила некрасивую сцену… накричала на врачей, на меня… на Диего. Да-да, и на него тоже… "Верните мне того Неверова, которого я знала, а этот - монстр, чудовище!"
– Сильно! Так и сказала?
– Так и сказала - чудовище! Видимо, Лен прочитал кое-какие мысли, которые она хотела сохранить от него в тайне… Веришь, я с трудом удержался, чтобы не дать ей пощечину! Сам понимаешь, какое настроение было потом у Неверова. Хорошо, что Диего каким-то образом ее успокоил…
Руденко сглотнул горькую слюну, покачал головой.
– Не предполагал, что она до такой степени… все-таки интуиция у меня есть. А как Анна?
– Что Анна? Жена Диего - это почти сам Диего. Удивительное самообладание у женщины! Кстати, она с характером: я попытался было обвинить руководство во всем, взять вину на себя, объяснить, что Диего подчинялся моему приказу… так она зыркнула на меня ледяной синью и сказала с самой доброжелательной улыбкой: "Если не знаешь, что сказать, - говори правду. Ждан".
– Почти Козьма Прутков. А ты?
– Я стал рассказывать, как Диего помог нам освоиться на Энифе и какой он вообще молодец.
– Будто она этого раньше не знала. Доброгнев горестно махнул рукой.
– Что делать, если я просто обалдел. Не останавливайся, нас ждут в защитной камере.
Они спустились на самый нижний этаж Зоны, располагавшийся на десять метров ниже уровня почвы. Здесь коридор в сечении был треугольным, двери встречались только с одной стороны - в той стене, которая составляла с полом прямой угол. Доброгнев задержался у предпоследней двери.
В знакомой кубической комнатке со специальными экранирующими устройствами находились Нагорин, Шелгунов и начальник группы технического обеспечения Генри Лаирн.
– Фью! - удивился Руденко. - Как ты меня опередил? Ты же остался на Базе!
– Может, я умею раздваиваться, - сказал Нагорин простодушно.
– Надо же! - Руденко пожал руку Шелгунову и Лаирну. - Над тобой тоже энифиане экспериментировали?
– Пора начинать нашу жесткую программу, - сказал Шелгунов, улыбнувшись глазами. - Мне кажется, события начинают разворачиваться по сценарию стражей. Сегодня Лен обнаружил под Зоной систему ходов, причем уверяет, что слышал вибрацию какого-то работающего механизма.
– Механизма? Может быть, скалогрыза? Чем не землеройная машина! Да и откуда на Энифе механизмы? Последние машины на планете обратились в прах сто веков назад. Ты же знаком с данными Диего…
– Да я не возражаю, Лен мог ошибиться. Мы просветили район под Зоной интравизорами, но ничего не обнаружили, кроме ходов. Три хода тянутся параллельно друг другу, и два сходятся углом, диаметр каждого около полутора метров.
– На работу скалогрызов действительно не похоже, диаметр их тел не превышает восьмидесяти сантиметров. Что еще?
– Стражи зачем-то обследовали звездолет дендроидов. Перед этим там работали специалисты из группы Генри, интересная штучка этот звездолет, скажу я вам! Ну а потом налетели стражи, копошились в нем часа два, еще с час просидели молча рядом. Закончилось тем, что прилетел еще один урод, закричал, они устроили хоровод вокруг Зоны и утихомирились.
– Не поинтересовался у них, что они там делали?
– Официально нет, - развел руками Доброгнев и кивнул на Лаирна. - Мы хотели послать ребят Генри, но решили не начинать работу без твоего ведома.
– Правильно, сначала обсудим все "за" и "против". Кстати, хорошо бы переговорить с Диего. Мне кажется, право решающего голоса принадлежит ему.
– Он же… - Нагорин не договорил. Над дверью мигнул желтый огонек - кто-то просил разрешения войти.
Лаирн, стоящий у пульта, открыл дверь. В комнату вошел энергичный, улыбающийся Диего Вирт.
– Не ждали? Знал, что понадоблюсь, вот и пришел. Юра, ты извини, но я от твоего имени отправил женскую половину на Базу, модуль уже ушел. Вместе с ними улетели инженеры технической бригады и математики. Итого на планете сейчас восемьдесят семь человек, из них шестнадцать в Зоне. Как решился вопрос с операцией под кодовым названием "Вознесение на небо"?
– Оперативно!.. - пробормотал опомнившийся Руденко и покрутил головой. - Оперативно действуешь!
Доброгнев засмеялся, за ним остальные. Диего остался невозмутим.
– Времени у нас до обидного мало, - сказал он, прищелкнув пальцами. - Хотелось бы прежде, чем уйти, кое-что узнать… Но это моя забота Меня тревожит возня наших милых пташек у звездолета дендроидов. С вашего разрешения, вечером я его обследую вместе с Леном.
– Почему вечером? - спросил Шелгунов.
– Потому что к ночи жизнь здесь замирает, - густым басом ответил Лаирн вместо Диего. - Стражи ночью спят, вернее, отключаются.
– Спасибо, Генри, - серьезно сказал Диего. - Так какие же вопросы мы будем решать сегодня?
– Отправка намечена на двадцать первое, - сообщил Руденко.
– Через два дня? Неплохо бы пораньше… Диего вдруг насторожился. В тот же миг тяжкий гул обрушился на здание Зоны, закачались стены, крупная дрожь потрясла пол. Со стены упал баллон кислородного НЗ.
Диего выключил защиту комнаты, все выбежали в коридор. Где-то рявкнула сирена тревоги, простучали по эскалатору шаги дежурной смены энергетиков. Диего первым добежал к окну виома в стене коридора. Виом прозрел и показал хмурый день с надоевшим всем пейзажем и плотный бурый столб дыма в конце бетонной полосы. Столб оседал фиолетово-черным облаком.
С неба редким дождем падали мелкие камни и серо-черный пепел.
– Вот оно в чем дело! - раздельно проговорил Диего. - Стражи взорвали звездолет дендроидов!..

Глава 6

Глубокой ночью Неверов проснулся оттого, что кто-то позвал его по имени. Он открыл глаза и прислушался. В комнате было темно и тихо, слабо светились теплые панели пола - там, где проходили полосы отопления и электрические провода в стенах, а также подводы питания к виому окна дальновидения и аппаратура водо-воздушного обмена.
Снова послышался чей-то голос, но это был не звук - радиовызов.
Неверов привычно сориентировался в пространстве - он уже не пугался, как раньше, радиопередач, которые принимал не хуже радиостанции, и пси-импульсов, излучаемых людьми, - и определил направление вызова. Это был Диего.
"Вставай и поднимайся на третий горизонт, в машинный зал. Постарайся пройти незамеченным".
"Понял, сейчас приду".
Неверов быстро оделся и бесшумно пробежал по коридору мимо зала связи, где дежурили видеоинженеры, терпеливо дожидаясь утра и новых сеансов связи с энифианами.
Диего возился с укладкой ранца возле ребристых кожухов энергогенераторов. Он был одет в обтягивающий тело черный костюм и казался худощавее, чем был на самом деле. Критически оглядев Неверова, он покачал головой и подвинул ногой черный ворох на полу.
– Надевай комбинезон, это тургорный костюм - с противодавлением и температурной регуляцией, специально для горячих работ. Нам в УАСС часто приходится пользоваться такими.
Неверов с трудом затянул на себе шов застежки-"молнии", пошевелил плечами и изумленно посмотрел на Диего. Сначала казалось, что упругая ткань будет стеснять движения и сдавливать тело, но случилось обратное - костюма не чувствовалось совсем, будто его не было!
– То-то! - пробормотал Диего. - Теперь инграв. - Он подал скрещенные ремни индивидуального летательного аппарата. - Сегодня быстролет отменяется, пойдем на малой тяге. Попробуй, как работает… хорошо.
Надевай ранец с НЗ, "универсал" цепляй на пояс.
Он проверил снаряжение на товарище и быстро оделся сам.
– Все-таки до чего живуч рефлекс, - сказал он вдруг со смешком. - Ведь можем общаться мысленно, а все равно разговариваем вслух. Уж очень много веков совершенствовала природа наш звуковой способ общения.
– Привычка, - согласился Неверов. - А к чему вся эта амуниция? Куда мы собрались?
– В поход. - Диего еще раз внимательно осмотрел свои доспехи, остался доволен и, мягко ступая, пошел к двери. - В поход за разгадкой "роковой" тайны стражей. Днем нам туда не пройти, ночь - лучшее время для разведчика, запомни, юноша.
– И для злодея…
– Что? А-а… - Диего понял, что Неверов вспомнил старинные приключенческие романы. - Ты помнишь заваленную пещеру?
– Это там, где ты нашел "пустые" кристаллы?
– Совершенно верно, на юге Неожиданного плато, в двухстах километрах от побережья океана и от ближайшей зоны недоступности. А еще мы устроим небольшую диверсию. Звездолет дендроидов стражи взорвали неспроста: здесь и угроза, и предостережение, и сокрытие какой-то тайны.
– Эдак они, чего доброго, взорвут и Зону!
– Гарантировать не могу, - уклонился от прямого ответа Диего; они уже спустились на первый горизонт, где находился выход из Зоны. - Но вот туннели под Зоной навели меня на очень неприятную мысль: по ним очень легко подвести любой энергоноситель и…
– Продолжить облучение персонала Зоны, как нас с тобой! - закончил Неверов.
Диего остановился перед тамбуром и предостерегающе поднял руку. Он молчал так долго, к чему-то прислушиваясь с закрытыми глазами, что Неверов не выдержал.
– Ты что? - с недоумением спросил он, ничего не слыша и не видя ни в коридоре, ни за пределами Зоны. - Все спокойно, они же все спят.
– Да? - сказал Диего, открывая глаза. - Как ты думаешь, какова доминанта аварийщика-спасателя?
Озадаченный Неверов наморщил лоб, попытался прочитать мысль Диего, но тот заблокировал мозг.
– Ну… сила, реакция на опасность… еще уверенность…
– Все это второстепенное, мой друг, доминанта спасателя - терпение.
Понял? Спешить надо медленно, потому что спят ночью на Энифе, к сожалению, не все. Спят только стражи, клювокрылы да мелкие зверьки, но бодрствуют скалогрызы, и один из них минуту назад прошел в трех километрах от Зоны.
Но сейчас он на глубине двадцати пяти метров, поэтому нам можно быстренько выскользнуть и исчезнуть.
Он открыл дверь тамбура, потом наружную и осторожно выглянул.
– Давай первым, только не шуми. Не надо, чтобы нас заметили дежурные.
Они тенями перескочили бетонную полосу, включили ингравы и понеслись низко над холмами, следуя изгибам рельефа. "Теперь - ни звука! - передал пси-импульс Диего. - Переходим на мыслеобмен".
"А почему мы покинули Зону тайком? - спросил Неверов, когда они удалились от своего дома на два десятка километров. - Разве это противозаконно - что мы собираемся делать?"
"Законно, но едва ли Доброгнев и его заместители согласились бы на такой шаг… сразу. На уговоры, доказательства и согласование ушел бы не один день, и… время было бы упущено. Не волнуйся, малыш, все будет нормально. Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе, как говорил древний мудрец".
Через полчаса полета в кромешной тьме, если не считать теплового излучения почвы и высотных флуктуаций воздуха, они достигли отрогов плато Неожиданного. Диего замедлил скорость, некоторое время регистрировал своей сверхчуткой нервной системой колебания электрических и гравитационных полей, но подозрительного ничего не заметил; далеко от этого места Осиное Гнездо - мозг и энергоцентр энифианской цивилизации - излучало волны обычного рабочего состояния, и, подчиняясь приказам этого мозга, где-то на другой, освещенной половине планеты стерегли свои кибернетические тайны стражи, дырявили планетарную кору скалогрызы, сотрясали атмосферу грохотом электрических сражений фронты ураганов…
"Все в порядке, - передал мысль Диего. - Ты тоже следи за воздухом, а то тишина здесь ненадежная. И не отставай".
Они снизились так, что ноги иногда цеплялись за камни, и продвигались вперед почти на ощупь, пустив в ход свои ультразвуковые локаторы. Наконец Диего послал предупреждение и мягко опустился у громадной вертикальной стены, экранирующей почти все виды излучений, из-за чего Неверов не мог проникнуть за нее взором. "Что за стена? - просигналил он, опускаясь рядом. - Металл?"
"Молибденовая сталь, - ответил Диего, направляясь к черному на фоне коричневого свечения скал пятну пещеры. - Здесь был когда-то один из информационных центров исчезнувшей цивилизации, эта плита - останки его защиты. Останься снаружи, я сейчас".
Он спустился в пробитый лаз в скале, пропадал там несколько минут и вернулся.
"Не пройти. Будь у нас время, вибраторы и уверенность в безопасности, мы прошли бы скалу за полдня. Но увы… Там за скалой я четко различаю полость и контуры какой-то установки. А раз прошло столько времени и она цела, то стражи ее зачем-то берегут. Улавливаешь?"
Неверов честно признался, что не улавливает.
"Это значит, что они должны ее стеречь днем и ночью, и может статься, в данный момент наблюдают за нами издали… вблизи я бы их почуял. Поэтому будем соблюдать осторожность и не шуметь. Во-вторых, должен быть еще один вход в пещеру. Поищем вокруг в расщелинах, разломах, под нависшими пластами. Только не забывай оглядываться, а дырку ищи не меньше этой, остальные проделаны скалогрызами".
Они затратили полтора часа на поиски второго прохода к запрятанному в недрах горы древнему информарию, но безрезультатно. То ли туннель начинался дальше от района поисков, то ли был искусно замаскирован.
"Что, если попробовать проверить узкие дыры? - предложил Неверов, несколько утомленный повышенным расходом нервной энергии. - Я встретил их около десятка, половина без пробок".
"Давай, - неуверенно согласился Диего. - Только вряд ли это что-нибудь даст".
Снова потянулись минуты. Мелькали под ногами крутые и пологие склоны гор, натеки лавовых языков, песчаные плеши и щебнистые осыпи. Чтобы проследить ход скалогрыза в каменной породе, приходилось до предела напрягать радиозрение, и у Неверова вскоре в затылке появилась неприятная ноющая боль. Он постеснялся сказать об этом Диего, но тот сам заметил его состояние.
"Хватит, - сказал он, жестом предлагая посидеть на холодном обломке скалы. - Надо было взять с собой интравизорную технику, понадеялся на себя… Ты вот что, отдохни, а я попробую начать с центра: пощупаю полость и поищу входящие в нее туннели".
Неверов смутился, но подзаряжаться от аккумуляторов, как Диего, он еще не научился, да и боль в голове мешала сосредоточиться, и он лишь неопределенно пожал плечами, соглашаясь с решением разведчика.
Диего умчался в коричневую, постепенно густеющую тьму: скалы остывали все больше, интенсивность инфракрасного свечения падала.
Голова прояснилась через полчаса, ноющая боль растворилась в тревоге за товарища. Два раза Неверов ловил слабые успокаивающие мыслеимпульсы Диего, потом установилась полная тишина, которую хотелось взломать криком и движением. Медленно тянулось время, капля по капле, минута за минутой.
Беспокойство Неверова перешло в тревогу. Он сначала несколько раз послал мысленный запрос - никакого эффекта. Тогда он решил поискать Диего в том направлении, которое тот выбрал перед тем, как исчезнуть.
Через несколько минут Неверов неожиданно увидел узкую трещину в базальтовом склоне. Трещина заканчивалась черным, не просматривающимся даже ультразрением провалом. Из провала не доносилось ни звука, и сочился оттуда едкий запах окислов металла, от которого першило в горле.
Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, Неверов завис над дырой, проследил с помощью своих биодатчиков за извилистым ходом, тонувшим в тумане радиоактивного фона - глубже чем на несколько сот метров ультразрения не хватало, - и плавно скользнул в провал.
Через двести метров петлистый подземный лаз, то сужающийся до толщины человеческого тела, то расширяющийся до многометрового грота, привел разведчика к ровному на удивление и флюоресцирующему туннелю. В сечении туннель был прямоугольной формы, и Неверов понял, что вырублен он в толще скал неведомыми существами, может быть, и предками современных энифиан.
Неверов снова мысленно позвал Диего, и хотя тот не откликнулся, все же он неизвестно каким чутьем определил, что Диего здесь был, и был совсем недавно.
С трудом продравшись сквозь выступы жил каких-то минералов в туннель, Неверов отдохнул несколько минут, подкрепился яблоками из ранца НЗ. Потом проверил, куда ведет туннель. Влево коридор уходил, постепенно снижаясь, в неведомые глубины плато и терялся на фоне слабого радиоактивного излучения горных пород; в другой стороне он упирался в какую-то стену, за которой смутно угадывалась целая анфилада пустот. В каждой из этих пещер-пустот находились какие-то конструкции, но разобрать на таком расстоянии детали Неверов уже не мог.
И тут он почувствовал, что за ним наблюдают. Он замер, настороженно обшаривая каменный лабиринт и туннель ультразвуковым зрением, но ничего и никого не обнаружил. Тем не менее чувство постороннего наблюдателя не исчезло, хотя и заметно ослабело. Где-то далеко задрожала гора, подземный скрежет докатился до туннеля слабой вибрацией стен.
"Скалогрыз? - мелькнула мысль. - Наверное, скалогрыз. Отсюда и "взгляд"…"
Неверов включил инграв, уравновесил себя у оси туннеля (три метра - высота, четыре - ширина) и бесшумной торпедой понесся к замеченным пещерам.
Вскоре он достиг тупика.
Туннель в этом месте перегораживала толстая металлическая плита со следами термического воздействия: плита была пробита в центре и оплавлена.
Потрогав гладкие натеки металла, Неверов нервно оглянулся - снова придвинулось ощущение скрытого наблюдения - и протиснулся в пробитую дыру.
Пахнуло неостывшим жаром металла и острым запахом окалины - дыру пробили буквально полчаса назад.
"Диего! Это он здесь прошел!.." Помещение, в которое проник Неверов, было занято решетчатой конструкцией, напоминающей стеллаж. У стен высились груды цилиндриков величиной с толстый человеческий палец. На полу лежал едва ли не метровый слой пыли.
"Откуда пыль? - подумал Неверов. - Ведь в подземелье ей скопиться неоткуда".
Он на лету тронул носком ботинка ближний холм пыли, и тот осел, раскатился клубами и волнами, открывая взору кучу странного светящегося тряпья.
"Останки оборудования, - догадался Неверов. - Все, что осталось от содержимого комнаты. Прах!"
Внезапно что-то блеснуло в пыли. Он не поверил глазам - это был "универсал"! Медленно, словно боясь, что видение растает, Неверов поднял с кучи цилиндриков тяжелый пистолет, сжал в руке, бессмысленно глядя на счетчик разрядов - магазин был пуст. Так же медленно положил его в ранец на спине, машинально высыпал туда же горсть цилиндриков - сам в это время ничего не думал, за него "думал" инстинкт разведчика, и вдруг закричал во весь голос:
– Диего!.. Диего, отзовись!
И услышал мысленный зов:
"Уходи, Лен! Опасность! Уходи… Передай нашим, что меня включили в…"
Мысленное сообщение Диего прервалось, и тогда Неверов увидел, как сзади него в одной из пещер зашевелился мрак и потек к нему беззвучным и страшным в своем безмолвии и целеустремленности потоком. Лен крикнул еще раз:
– Диего, дай пеленг!..
Ухнуло гулким эхом, одна из стен покрылась трещинами, выпятилась, словно Неверов криком нарушил прочность стен. Снова ухнуло, где-то родилась и покатилась на человека лавина грохота, стена лопнула окончательно, и в образовавшийся пролом вылезла кошмарная голова скалогрыза.
Неверов вскрикнул от неожиданности - левую руку обожгло мгновенным холодом, - метну лея к выходу и выстрелил в яростный дымный гейзер, оживший в дальнем конце пещеры…
Руденко посмотрел на часы: было четыре часа утра по энифианскому времени на широте Зоны и час дня по времени Базы.
– Их нигде нет, - сказал Нагорин. - Дежурные клянутся, что никто из Зоны не выходил, мол, сработала бы сигнализация, но ты же знаешь Диего…
– Черт! Материалов ему не хватало, что ли? К чему этот тайный рейд, если мы все равно собираемся…
– Тише, стражи уже начинают просыпаться.
– Что делать? Искать? Где?
– Мне кажется, он что-то говорил насчет библиотеки… вернее, информационного центра.
– Того, что показывал нам? Оставшегося от прежней цивилизации? Может быть, может быть… Вопросы наши обращены в пространство. Дай сигнал готовности моей группе, я сейчас приду. Да, и разбуди Ждана.
Спустя несколько минут Руденко входил в зал связи, встретив в коридоре одевавшегося на ходу Доброгнева. В зале уже собрались спасатели из группы безопасности, выглядевшие так, будто ждали вызова. У пульта оперативной связи с лагерями исследовательских групп стояли Нагорин, Шелгунов и Генри Лаирн.
– Базу, - сказал Руденко, подходя к пульту. Тоидзе, разминавший до этого кисти рук, кивнул и вызвал спутник. Виом открыл им вход в командный пост Базы, еще пустой по причине обеденного перерыва. Дежурный инженер поста встрепенулся и вопросительно посмотрел на Тоидзе.
– Джаваира, - так же коротко бросил Руденко. Несколько минут ожидания прошли в молчании.
Наконец в помещении поста Базы появились Торанц и Джаваир.
– Начинаем, - спокойным тоном произнес Руденко. - Откладывать операцию нельзя, только что стало известно: Диего и Неверов отправились ночью в самостоятельный поиск… нет, разрешения, естественно, им никто не давал, это личная инициатива Диего. Из поиска они до сих пор не вернулись, поэтому пускаю в ход сразу экстремальный вариант.
Джаваир молча перевел взгляд на Торанца.
– Твое мнение? - спросил тот начальника спецотдела.
– В консультанты я не гожусь, - ответил Шелгунов, носивший темные очки после лечения, - но, по-моему, Юра прав. Тем более что в обстановке он разбирается лучше нас всех, вместе взятых.
– Ясно. Что ж, начинаем. С нашей стороны главным прикрытием будет "Витязь", а с вашей?
– Группа прикрытия на ДМ. Два из них я выпускаю немедленно на поиски Диего, остальные будут барражировать над Зоной. С этого момента конец открытой связи, переходим на код ОЭЛ.
– Конец открытой связи, - повторил Торанц, и виом погас.
– Ко мне есть вопросы? - Руденко посмотрел на собравшихся. - Все теперь будет зависеть от слаженности групп Базы и нас с вами. Группа прикрытия - на старт! Два ДМ - на поиски Диего и Неверова, пилоты - Денисов и Миклашевич; экипажи стандартные, экипировка аварийная. Вылет через три минуты! Провожатым пойдет Шелгунов. Остальным ДМ - старт через десять минут, барражирование вокруг Зоны лесенкой на высотах двести, триста и километр.
Толпа в зале рассеялась, остались начальник исследовательского центра и три спасателя - "резерв главного командования", как назвал их Нагорин.
– Дай мне связь со всеми лагерями, - повернулся к Тоидзе Руденко, подогнал себе кресло по фигуре и уселся у пульта ручного управления всеми системами Зоны.
– Кто из ученых и инженеров сейчас работает в Зоне? - спросил он Доброгнева.
– Механики и энергетики, - вмешался Лаирн. - Всего пять человек.
– Вызвать всех по тревоге, пусть готовятся к операции вместе со всеми. Перейти на дистанционное обслуживание. Всем присутствующим надеть скафандры, всем без исключения. А вы подсаживайтесь ближе. - Руденко оглянулся на Доброгнева и Нагорина. - Будете помогать.
– База на связи, - доложил Тоидзе. - Что передавать?
– Код ОЭЛ. Транспорт прибудет через контрольный срок. Не забыл?
– На память не жалуюсь, - рассердился Тоидзе. Руденко не обратил внимания на его реакцию.
– База, время тринадцать сорок две, пуск программы! Как поняли?
– Тринадцать сорок две, пуск программы, - отозвалась База голосом робота. - Районов посадки - шесть, модулей - шесть, резерв - шесть.
– Принял. Готов. - Руденко повернул голову к Нагорину. - Ну, братцы, сейчас мы, кажется, узнаем настоящую цену уверениям стражей в миролюбии.
Шесть ДМ - десантных модулей типа "Мастифф", шесть блестящих игл - оторвались одновременно от гигантского цилиндра Базы и стали медленно падать в атмосферу Энифа, выбирая определенные районы финиша, где их уже ждали к эвакуации исследовательские группы. На высоте двухсот метров они притормозили падение и оделись в защитные поля, сразу исчезнув из поля зрения. А потом шесть коротких молний пробили атмосферу планеты в разных местах, и шесть громовых ударов сверхзвукового тарана атмосферы известили стражей о том, как люди умеют производить форсированные финиши своих спасательных кораблей. Центральный мозг энифианской цивилизации только решал предложенную ему задачу о вторжении шести независимых друг от друга тел, как снова шесть громов потрясли воздух, и в небе сверкнули шесть молний, ударившись на этот раз с поверхности в небо.
Эвакуация исследователей с Энифа заняла всего три минуты двадцать секунд, и лишь спустя еще несколько минут поняли энифиане, что означают внезапные громы и молнии, созданные людьми.
Зал связи тонул в темноте, виом окна дальновидения казался дверью, открытой в желто-оранжевое утро Энифа.
Люди пристально всматривались в окружающие Зону холмы и гряды, на которых накапливались полчища стражей. Пять конусов земных десантных модулей, круживших вокруг и над Зоной, нисколько не пугали уродливых летающих химер.
– Обнаружил человека, - донесся из динамика сквозь хрипы эфира голос командира поискового патруля. - Похоже, что это Лен Неверов. Координаты: восемь градусов сорок минут северной широты, сто градусов десять минут восточной долготы. Что делать?
– Где это? - быстро спросил Нагорин.
– Граница террасы Неожиданного плато, - сказал Доброгнев, развернув на экране карту планеты. - Триста с лишним километров.
– Высылаю два "панциря", - сообщил Руденко. - На одном отправьте Неверова на Базу, с другим продолжайте поиски Диего, он должен находиться поблизости. В контакт со стражами вступать, но действия согласовывать со мной.
– Пока что стражи только наблюдают за нами, не вмешиваются. На прямые вопросы о Диего - молчок.
– Разреши, я пойду на одном из модулей, - скороговоркой произнес Нагорин, облизнув пересохшие губы.
Руденко отрицательно мотнул головой.
– Ты ничем не поможешь. Зубавин, бери Младена и к Денисову, быстро!
– Принял, - отозвался Зубавин.
Два модуля на переднем плане пейзажа скачком вознеслись на километровую высоту и растаяли в желтом мареве неба. Оставшиеся три продолжали облет.
– Пора и нам. - Руденко посмотрел через плечо на товарищей. - Вам здесь делать нечего, остаюсь я и… - Он заметил умоляющее лицо Тоидзе и докончил:
– И Вано. Остальные - на Базу.
– Я подожду, пока найдется Диего, - угрюмо сказал Нагорин.
– Нет. - Руденко снова повернулся к пульту. - Герои, от которых нет толку, мне не нужны. Извини за резкость. Григ, сажай свой "панцирь" ближе к Зоне, заберешь всех на Базу. Как понял?
– Сажусь, - коротко отозвался пилот ближайшего модуля, кружившего над Зоной. - С запада под землей к Зоне идут скалогрызы, штук десять, учтите.
– Учтем, не беспокойся.
Модуль спикировал к Зоне и сел впритирку к главному входу в здание.
– Ждем на Базе, - высказал общее настроение Шелгунов, задержался в зале, хотел что-то добавить, но лишь сжал плечо Руденко, затянутое в гибкий металл скафандра.
– Не задерживайся, - буркнул Доброгнев. Нагорин промолчал, но Руденко и так знал, что мог сказать главный врач экспедиции.
– Найду Диего и прилечу, - сказал он. - Готовьте шампанское.
Через минуту десантолет принял последнюю партию людей из Зоны и стартовал. В полукилометре над Зоной он окутался в непроницаемое облако силового поля, исчез с экранов. Откуда-то из-за холмов ярко-лиловым пунктиром стеганул воздух мезонный разряд, но время было уже упущено, модуль ушел.
– Поздно спохватились, - с удовлетворением сказал Руденко и подмигнул Тоидзе. - Странно, что энифиане у нас ни о чем не спрашивают. Сбили мы их с толку… Лишь бы Диего нашелся… Душа в пятки не уходит? Все-таки против нас целая планета!
– Против вас, - возразил хитрый Тоидзе. - Я тут ни при чем, я только инженер связи.
Руденко посерьезнел, посмотрел на часы: прошло уже двадцать минут с момента ухода модулей в помощь поисковой группе. Аппаратура на них стояла ультрасовременная, и уж если с ее помощью не удавалось отыскать Диего, то он или находился совершенно в другом районе, или был утащен стражами в глубины горных пород.
– Прикрытие, - позвал Руденко два оставшихся модуля, поглядывая на стаю стражей, окружившую здание. - Скалогрызов видите?
– Наблюдаем, - отозвался чей-то хрипловатый баритон. - Обходят Зону по периметру на глубине сорока метров, расстояние до стен Зоны триста метров. Идут как по линейке, ходы описали четкий прямоугольник, Вы должны чувствовать вибрацию… Руденко прислушался.
– Все тихо. Не будь сейсмодатчиков - не поверил бы, что рядом кто-то ведет подземные работы. Сколько их?
– Семь. Три вылезли на поверхность у самой прорвы стражей. Но тут кое-что новое… Примерно на глубине в сто двадцать метров обнаружился странный конус - не то громадный скалогрыз, не то машина. Во всяком случае, этот конус движется, хотя и очень медленно. Направление - на Зону.
Мощности наших интравизоров не хватает, чтобы рассмотреть детально, что это такое. Может, позвать на помощь крейсер? У них аппаратура помощней.
– Поздно. - Руденко вдруг всем телом ощутил дрожь здания, скалогрызы заработали на всю мощь, руководимые вездесущими стражами. - Смотри-ка, теперь аж все здание трясется! Того и гляди развалимся. Что же они готовят?
– Наверняка какую-нибудь пакость, - сказал Тоидзе. - База на приеме.
В квадрате виома дежурный инженер связи что-то говорил, но голоса его не было слышно. Тоидзе надел наушники.
– Передают, что идет магнитная буря. Кажется, наши переговоры с Базой начинают глушить. Торанц передает, что Неверов поражен электрическим током, доза чудовищная - до некроза тканей, но благодаря своим особенностям будет жить. В сознание пока не пришел, так что о Диего информации нет. Понимаешь, - Тоидзе снял наушники, - у Лена такая саморегуляция организма, что он и без помощи врачей…
– Дальше передавай, - оборвал Руденко неуместные объяснения инженера, видя, как шевелятся губы связиста Базы. - Что еще?
Тоидзе виновато крякнул и снова натянул дугу с наушниками ОЭЛ.
– В ранце Неверова обнаружили "универсал" Диего и цилиндрические кристаллы. Торанц говорит, ты в курсе…
– В курсе, дальше.
– Коммуникаторы-лингвисты взялись за расшифровку записей на кристаллах, вот пока все. Когда ждать вас?
– Скоро.
Руденко прищурился, посмотрел на замершие против громадной стаи стражей два земных корабля, и ему вдруг стало холодно и неуютно, словно он голым оказался в ледяной пещере, и вокруг - только пронзительный блеск сталактитов и нависший ледяной потолок. Думал в это время он о Диего…

Глава 7

Диего отыскать не удалось ни через час, ни через два, ни к концу дня.
Руденко отправил к Базе десантолеты, приказав им не отвечать на атаки стражей, пытавшихся остановить уход землян с планеты, а сам покинул Зону и упорно продолжал поиски исчезнувшего без вести разведчика, будучи уверенным, что тот не даст безнаказанно убить себя, что он жив или, по крайней мере, где-то оставил условный знак. Сами энифиане на запросы людей относительно судьбы Диего Вирты не отвечали, хотя и повторяли все время вопрос: "Почему прерываете контакт?"
За это время специалисты Базы сумели частично расшифровать записи в найденных у Неверова кристаллах, и обретенная таким образом информация взбудоражила умы всего увеличившегося населения Базы.
Доброгнев собрал экстренный научный совет, который перерос в дискуссию о моральном праве разумного существа проводить эксперименты над себе подобными. Заключение сделал заместитель председателя Высшего Координационного Совета Земли Молчанов. Он сказал:
– Позволю вам напомнить, что два века назад, когда на Земле существовали государства, в одном из них была такая организация - Центральное разведывательное управление. Оно занималось сбором данных о техническом, экономическом и культурном потенциале своих политических противников, дабы применить эти знания во вред другой стороне, а также готовило и выполняло убийства прогрессивных деятелей других государств, устраивало перевороты, организовывало диверсии и тому подобное. Так вот, в лабораториях этой организации велись эксперименты над людьми с целью подавления их психики, воли, чтобы потом результаты экспериментов помогли кучке негодяев "завладеть миром". Программы этих опытов назывались по-разному: "Синяя птица", "Артишок", "МК-дельта", "МК-ультра" и так далее. Бесчеловечность подобных опытов очевидна, тем более что проводили их такие же люди, как и мы с вами.
К стражам подобная оценка неприменима. Теперь мы знаем, кто они на самом деле - самоорганизующиеся, самопрограммирующиеся биокибернетические системы, нечто вроде конечного продукта синтеза наших универсальных вычислительных машин четвертого поколения с биологическими организмами.
Когда-то, сотни веков назад, на Энифе цвела жизнь сродни земной.
Единственное ее отличие, наложившее отпечаток на форму симбиоза экологической среды и разумных существ, - более жесткие природные условия.
Разум планеты пошел на создание биологических интеллектуальных автоматов и исчез: кстати, необязательно в результате войн со своим детищем, может быть, он даже вообще покинул планету для чистоты эксперимента. А эволюция этих автоматов привела к расе стражей и их центральному мозгу - Осиному Гнезду.
Уродливость техногенной эволюции стражей также очевидна. У этой машинно-биологической цивилизации нет цели, нет будущего, она бесплодна и обречена, ибо что такое ее главный мозг? - колоссальный по объему, но весьма скромный по возможностям вычислитель с зачатками интеллекта! Он может лишь сохранять, да и то с грехом пополам, уже накопленные знания, а не накапливать и не обрабатывать новые. Отсюда и кажущиеся странными при всей их энергетической мощи ошибки стражей, их отношение к человеку и многое другое. Как может быть человечной машина, если в ее памяти не заложены понятия добра и зла, морали и этики, совести и гуманизма?..
К сожалению, пресловутый "разум" Энифа - всего-навсего гигантская машина, зашедшая в тупик в попытках самосовершенствования. Одно только отсутствие культуры у стражей говорит само за себя - машине культура ни к чему.
Но есть все же маленькая надежда на то, что энифианская цивилизация не совсем мертворожденное дитя исчезнувших предков. Все попытки стражей вникнуть в сущность эмоциональной стороны деятельности человека указывают на зарождающиеся в них сомнения в том, что они венец творения, на то, что они понемногу стали осознавать ущербность своего развития, вернее, регресса. И не следует ли считать контакт стражей с нами их криком о помощи?! Да-да, криком о помощи, несмотря на жестокость эксперимента над Диего и Неверовым, на неразборчивость в средствах и холодный расчет типа "цель оправдывает средства". Понимаете?
Никто из ученых не смог ответить на этот вопрос, ни историки, ни социологи, ни ксенопсихологи; люди не были готовы к ответу, потому что многих в этот момент занимала мысль о судьбе их товарища, принявшего основной удар энифианского расчета на себя. Только Шелгунов пробормотал про себя четверостишие, странно соответствующее настроению собравшихся в зале спутника и ситуации на планете:

Как ты можешь летать и кружиться без любви,
Без души, без лица?
О стальная, бесстрастная птица,
Чем ты можешь прославить творца?
А. Блок.

Спустя сутки вернулся с планеты Руденко, буквально перерывший все плато Неожиданное и ближайшие отроги Синих и Красных Гор.
По-прежнему ни на один запрос через аппаратуру Зоны и непосредственно с Базы энифиане не отвечали, на всех диапазонах царило удивительное безмолвие, удивительное уже потому, что атмосфера Энифа была насыщена электричеством и рождала спонтанные магнитные бури и вихри, отзывающиеся всегда в динамиках шумом прибоя.
Всегда, но не в этот раз.
Руденко, появившись в командном зале спутника, молча выслушал сообщение Торанца и тут же отдал распоряжение патрульным кораблям понаблюдать за Осиным Гнездом. Торанц согласился с его решением и добавил:
– Надо бы запустить несколько зондов к Зоне, на всякий случай. Стражи не зря копались под ней.
Руденко равнодушно пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, и в этот момент случилось неожиданное. Ожил вдруг виом связи с Зоной, и онемевшие связисты увидели в зале Зоны Диего Вирта. Только на человека он не походил. Человеческим у него было только лицо.
– Игорь… - позвал он, обвисая бесформенно-чешуйчатый телом в кресле перед пультом и запрокидывая голову, чтобы не удариться лицом о панель.
– Диего! - закричал Тоидзе, отчаянно жестикулируя товарищам, чтобы они дали сигнал общего сбора. - Диего, смотрите!.. Ты меня слышишь, Диего?!
– Игорь, - повторил Диего, не слыша инженера. - Кажется, мне конец…
Они-таки "встроили" в меня… какую-то штуку… чтобы я подчинялся их приказам… я выдержал, и тогда они стали облучать меня такой дрянью, что больно… вспомнить… доза была слишком велика… но я все же сбежал… сообщить… Игорь, они готовят удар по Зоне и по Базе… Уходите с планеты… на другую орбиту. Они - ошибка создателей… По их машинной мифологии, то, чего они не в состоянии объяснить и понять, - не существует. То есть мы для них - нежить, фантомы, созданные флуктуациями силовых полей, возникающих при работе Осиного Гнезда… их "мозга"… Они так ничего и не поняли в нашей жизни, поэтому решили уничтожить свой затянувшийся "сон". Уходите…
Диего совсем обвис, и запрокинутое его лицо так и осталось смотреть в потолок остановившимся взглядом. Потом раздался щелчок, и виом погас.
Руденко прыгнул к пульту, рванул Тоидзе за плечо:
– Связь, Вано, ну же - связь!
– Не работает, Юра, - беспомощно пожал плечами тот, пытаясь восстановить прием. - В Зоне вырубило передатчик.
– К Зоне подходит ураганный фронт, - вмешался в разговор голос командира крейсера "Витязь", курсирующего у границ атмосферы Энифа. - Мощность до пятнадцати баллов по шкале 22.
Руденко думал несколько секунд, не сводя яростного взгляда с ругавшегося вполголоса Тоидзе. В зал ворвался бледный Нагорин, подбежал к пульту:
– Нашелся?!
Руденко очнулся от своего короткого раздумья и наклонился к панели экстренных распоряжений, нажал ярко-красную кнопку.
– Внимание, База! Объявляю минутную готовность к старту на параболу три мегаметра в периастрии! "Витязь", будь готов к ТФ-старту и усиль наблюдение за Зоной! Дежурные обслуживания ДМ: освободите шахту номер один к аварийному запуску! Все!
В коридорах Базы коротко провыли ревуны: пилоты предупреждали пассажиров спутника о необходимости соблюдать осторожность при старте с орбиты. В зале все схватились кто за что мог, многие просто сели на пол.
Один Руденко не стал искать опоры, только прочнее уперся ногами в пол.
Толчок! Другой! Эниф пошел влево и вниз, уменьшаясь в размерах. База уходила с планеты.
В зал набилось много сотрудников Базы, среди которых уже распространился слух, будто Диего Вирт только что разговаривал из Зоны.
Среди них были и Анна Вирт, и невеста Лена Неверова, потерявшая свой самоуверенный лоск.
Руденко подошел к этой молчаливой стенке и остановился, встретив слепой от боли взгляд Анны.
– Я не имею права требовать, - глухо сказал он, опуская голову и бледнея от усилия сдержать себя. - Я прошу… Кто из вас пойдет со мной вниз за Диего?
Он подождал, глядя в пол и вызывая в памяти то насмешливо-ироничное, то буднично-спокойное, то каменно-бесстрастное лицо Диего, того Диего Вирта, какого он знал.
– Нужен опытный пилот… Риск смертелен… может быть, даже уже поздно. Но там остался Диего, и мы должны, обязаны его… - Руденко нечаянно взглянул в сторону Анны и поразился перемене выражения ее глаз: в них был вопрос, отчаянное страдание и надежда.
Люди молчали, каждый взвешивал свое решение, поторопиться и переоценить свои силы - означало обречь на поражение спасательную операцию в самом начале. Потом из тесной группы спасателей вышел невысокий худощавый и незагорелый юноша, почти мальчик.
– Разрешите, я пойду? Руденко криво усмехнулся.
– Спасибо, но я же сказал - опытный… - Он встретился с бездонно-черными глазами юноши и не закончил.
– Меня зовут Святослав, я из бригады обеспечения спецотдела. Диего - друг моего отца, это все равно что отец. У меня сертификат пилота первого класса. Идемте…
Руденко беспомощно оглянулся.
– Это сын Грехова, - буркнул почерневший от тревоги и забот Нагорин и отвернулся.
Руденко снова посмотрел на хрупкого с виду молодого человека, оглядел с ног до головы, словно оценивая его возможности, и отчаянно махнул рукой:
– Поехали!
Они нашли его в коридоре на втором этаже Зоны. По-видимому, Диего на короткое время пришел в себя и пытался ползти к выходу, прежде чем снова впасть в беспамятство.
Руденко с содроганием осмотрел его жуткое, исковерканное неведомой пыткой и борьбой с самим собой тело и, не найдя рук, подхватил под спину ближе к голове.
– Берись, - кивнул он Грехову.
– Робот, - дрогнувшим голосом произнес тот.
– Что?!
– С нами робот-универсал, дайте ему команду…
– Справимся сами, берись.
Святослав взял Диего за наросты, отдаленно напоминавшие ноги, и поднял. От толчков Диего открыл рот, сказал: "Уходите… от планеты…" - и снова замолчал.
Они с трудом втащили разведчика в рубку модуля, не обращая внимания на яростные атаки стражей: робот-универсал исправно нес службу охранителя, прикрывая их сверху.
– Скоро здесь будет буря, - пробормотал Руденко, глядя на приближавшуюся к Зоне черную стену, окаймленную короной электрических разрядов. - Мы опередили ее на полчаса. Ну, отдохнул? Давай положим его в кресло.
Они снова взялись за тело Диего, тяжелое и необычно горячее.
– Уходите, - четко выговорил тот, заставив их вздрогнуть и посмотреть друг на друга, а потом на застывшее спокойное лицо.
Модуль вдруг сотрясся: по его защитному полю ширкнул огненный язык и ушел в стену Зоны, проделав в ней оплавленный черный шрам.
Руденко скрипнул зубами и бросился из рубки, крикнув на бегу:
– Привяжи его и последи за воздухом.
Грехов бережно опустил голову Диего на спинной валик кресла и закрепил ремни безопасности. Потом подсел к пульту и навел координатную планку стационарного излучателя антиметеоритной защиты чуть выше здания Зоны с тем, чтобы накрыть всю стаю стражей, если та вознамерится напасть на человека.
Время от времени то один, то другой из двух сотен стражей пикировал ко входу в Зону и отлетал в сторону, встречая защитное поле робота.
Руденко выскочил из Зоны через двадцать минут и нырнул в люк модуля, как пловец в воду. В рубке он бегло оглядел почти полностью потемневший небосвод, недобро усмехнулся:
– Приостановили ураганчик-то? Это потому, что мы прилетели, надеются на что-то… Ничего, пташечки, я вам тоже сюрприз приготовил! Слава, давай поднимайся. Поспокойней только, время у нас есть.
На пульте мигнул зеленыйквадрат,раздалсяголос автомата-дешифратора:
– ДМ, вы в створе моих антенн, помощь нужна?
– Спасибо, "Витязь", - отозвался Руденко, нажимая сенсор. - Через час выползаем на орбиту, готовьте врачей. И уберитесь, пожалуйста, с трассы.
Диего прав, стражи подготовили удар по Базе, причем хотят использовать для этого Зону, у них под Зоной сделано нечто вроде фокусирующего многовиткового отражателя, к которому подходят шесть энерговодов.
– Базу им теперь не достать, а крейсер вообще орешек не по их зубам.
Почему медлите? Уходите быстрей, на такой дальности мы не сможем прикрыть вас надежно.
– Терпение, "Витязь", терпение, дайте мне несколько минут…
Грехов осторожно поднял модуль над Зоной, и тотчас же несколько сильных ударов, сопровождаемых яркими вспышками, потрясли корабль.
Руденко ничего не предпринимал, положив руки на панель управления противометеоритной защитой, только один раз оглянулся на застывшего Диего и снова стал смотреть на уменьшавшуюся в размерах Зону.
– Останови-ка, - сказал он негромко, когда они достигли километровой высоты. - У нас еще есть две минуты…
Грехов, не задавая вопросов, остановил в воздухе модуль. Туча стражей, сопровождавшая корабль, немедленно поднялась над ними и построилась в правильную вертикальную колонну.
На пульте мигнул тревожный оранжевый сигнал, и автомат сообщил:
– Тангенциональное увеличение массы, даю отбой старту!
– Отстрел автоматики! - среагировал Грехов. - Перехожу на ручное!
– Стражи. - Руденко поднял взгляд. - Хотят посадить обратно. Сделай вид, что подчиняешься, иди вниз ровно десять секунд, а потом сделай так, чтобы мы оказались над стражами.
Грехов кивнул и застыл над пультом, положив руки на двурогий штурвал ручного управления.
Руденко с уважением посмотрел на его напряженно-сосредоточенное лицо, напоминавшее ему чем-то лицо Диего. Этот мальчик для своих двадцати с небольшим лет имел самообладание взрослого опытного спасателя, в нем угадывался стержень воли и самоконтроля - то же владение собой и чувство собственного достоинства, что отличало и Диего Вирта.
Модуль медленно, рывками дополз до намеченного рубежа, притормозил.
Стражи над ним завозились, сдвинули строй плотнее, и в это время Грехов сделал стремительно-сложное движение, на которое модуль отозвался немыслимым пируэтом в воздухе, сделал двойной скачок из горизонтали в вертикаль и обратно, и вся стая стражей оказалась под ним.
– Уводи шлюп, Слава, догоняй Базу. Нас ждут врачи.
Грехов кивнул, отворачиваясь, и в это время модуль на полном ходу словно воткнулся в каменную стену! Инерционный удар был страшен. Носовые локаторы, энергокамеры и двигатели были сплющены и разрушены, ходовая часть кормы превратилась во вспышку света, все силовые и сигнальные цепи автоматического "скелета" корабля порвались и замкнулись, и только рубка управления, представлявшая собой капсулу высшей защиты и снабженная поглотителями инерции, уцелела.
Экраны ослепли, координатор выбросил на пульт красные огни, сухо отрапортовал:
"Нуль энергоресурса! Все системы корабля не работают!" - и замолк.
– "Витязь", слышишь меня? - позвал Руденко. Ответа не последовало.
В рубке разливалась шуршащая тишина, прерываемая изредка зуммерами аварийных автоматов.
– Что случилось?! - Грехов повернул к Руденко недоумевающее лицо.
Руденко прислушался.
Где-то далеко за стенками рубки зародился странный шум, словно захлопали крылья лебединой стаи, вызывая в памяти образы земных птиц - образы стражей. Стены рубки вспенились, стали таять с отчетливым стеклянным хрустом. В глаза ударил чистый голубой свет, превратился в голубой туман, сгустившийся над головой в пелену ровного неяркого свечения. Даль раздвинулась, взору представилось убранство гигантского зала, поразившего своей неземной геометричностью.
Руденко встретился взглядом с Греховым и пожал плечами: он ничего не понимал, хотя подсознательно все время ждал необычных событий.
Перед ними, сидящими в креслах, на месте растаявшего пульта вдруг сгустилась темнота, приняла очертания странного двуногого существа, облик которого в течение нескольких секунд претерпел множественную трансформацию, пока не остановился на человеческом теле.
На коммуникаторов смотрел суровый молодой человек, в котором Руденко не сразу признал себя.
– Берегитесь! - сказал вдруг Диего так, что Руденко вздрогнул, посмотрел на разведчика, но тот был без сознания, за него сейчас говорило великое чувство долга, не измеримое никакой мерой, кроме силы духа.
Двойник начальника отряда безопасности неслышно подошел ближе и остановился в двух шагах, глядя на беспомощного Диего Вирта, потом перевел взгляд на Руденко:
– Кажется, мы несколько опоздали…
"Витязь" подходил к Базе, когда с возвращающимся модулем, преодолевшим притяжение Энифа, вдруг произошло необъяснимое: на скорости в два километра в секунду он… сплющился буквально в лист и взорвался!
Впечатление было такое, будто он воткнулся в толстую прозрачную стену, хотя локаторы крейсера никаких стен в этом месте не видели.
А потом между Базой и горящим модулем сформировалась - не возникла мгновенно, а именно "выкристаллизовалась" из вакуума - стокилометровая фигура, напоминающая ракетку для бадминтона с четырьмя ручками.
Крейсер ощутимо кинуло вперед.
– "Витязь", что там произошло? - донесся голос Нагорина, не отходившего от экранов.
– ДМ-два взорван, - доложил Ненароков, в то время как готовые к аварийным ситуациям экипажи и автоматы отрабатывали стандартную вводную внезапно возникшей угрозы. - Базе тревога по форме "экстра"! Между ДМ и крейсером появились непрошеные гости. Пытаюсь спасти экипаж модуля.
В течение последующих минут экипажи Базы и крейсера действовали в соответствии с обстановкой.
Координатор крейсера рассчитал маневр, характеристики хода и защиты, способ захвата горящего модуля, оптимальный выход из-под колоссальной "ракетки" чужого корабля и начал маневр. Кибинтеллект Базы отделил от основного спасаемого блока секции, затрудняющие маневр и защиту, и приготовился к режиму "спасайся и беги", упрятав людей в капсулу-отсек высшей защиты.
"Витязь" вышел точно под "ракеткой" пришельца, но модуля Руденко там уже не было.
Вместо догорающего разведшлюпа на его месте вырос переливающийся всеми цветами радуги километровый "мыльный пузырь", заполненный роем ослепительных звезд.
– Щуп! - скомандовал командир крейсера. "Витязь" выстрелил десятиметровой стрелой пробоотборной ракеты и тут же получил весомую "оплеуху" массой в полторы тысячи тони.
Ракета успела пройти половину расстояния до "мыльного пузыря" и превратилась в язык оранжевого пламени.
– Панцирь! - невозмутимо сказал Ненароков, на экране которого сходились сейчас все исполнительные цепи крейсера.
"Витязь" выплюнул горбатый диск панцирного модуля, способного противостоять ядерным взрывам, и снова тяжелый силовой шлепок настиг крейсер, погасил защитным полем. Модуль достиг границ "мыльного пузыря" и исчез, связь с ним оборвалась. "Пузырь" скачком съежился и вознесся к близкой решетчатой плоскости "ракеты", метнулся в одну из ручек в семьдесят километров, пропал.
– Они забрали ДМ, - сообразил инженер защиты.
– Сила последнего удара? - жестко отрезал Ненароков.
– Две сто.
– Запас на отражение?
– Стократный плюс столько же на поглощение, характеристики поля в машине.
– База, иду на "абордаж"! - тяжело проговорил Ненароков. - Уходите на параболу, как и рассчитывали, энергозапас гостей выше, чем у вас.
– Принято, - сказал Нагорин; из-за его спины выглядывали Торанц и Доброгнев. - Только кажется мне, что это не гости, а хозяева, больно смело себя ведут.
– Что ты хочешь сказать? - буркнул Доброгнев.
– То, что сказал. Это настоящие хозяева Энифа. Не знаю только, почему они объявились так поздно. Боюсь, "абордаж" не получится, уводи крейсер, Миша.
– Я все же попробую, - без улыбки сказал Ненароков. - Мы с ними на равных, пусть поздороваются и скажут, чего хотят. Вежливость - слава сильных.
"Витязь" начал разгон.
У Руденко внезапно сильно закололо в висках. Боль сняла нервный тик и успокоила: он не грезил и не спал.
Псевдо-Руденко прошелся перед замершими людьми, прислушался к чему-то в себе или в пространстве, усмехнулся.
– Вас пытаются отбить. Неоправданный риск. Вы всегда так поступаете?
Эниф - наш дом, пусть старый и полузабытый, брошенный предками много тысяч лет назад, но дом. Той информации, которой мы располагаем к настоящему времени, - она передана теми, кого вы называете стражами, - вполне достаточно, чтобы уничтожить вашу экспедицию.
Но мы решили выслушать вас ради исключения ошибки. Стражи - дети давнего эксперимента, а значит, наши дети, незаслуженно забытые, может быть, брошенные на произвол судьбы, не имеющие возможности выбраться из тупика механоэволюции. И вот приходите вы и, не разобравшись в ситуации, вместо того чтобы помочь…
Руденко покачал головой, переборол спазм горла и желание выругаться, боль Диего стала и его болью, и это было главным сейчас.
– Мы не боги, - хрипло сказал он. - Мы далеко не всемогущи и не всегда способны предвидеть последствия своих действий, бываем жестокими и беспощадными, часто не правы и несправедливы… Мы веками грабили и убивали, лгали и предавали друзей! Было… Было! Но это мы создали шедевры музыки и живописи, сражались за свободу и независимость, отдавали жизни за друга и ради истины, ради правды и справедливости. Это мы способны на прекрасные порывы!
Пусть мы до сих пор несовершенны, противоречивы и способны ошибаться жестоко и больно, но не потому же мы люди, что имеем руки, и ноги, и голову!
А потому, что находим в себе силы на доброту и любовь, на заботу о ближнем, на вдохновение, и поиск счастья, и стремление к совершенству, которое ничего не стоит, если только оно не от сердца!..
Пришелец, задумавшись, молчал.
– Разберитесь в себе, - продолжал Руденко шепотом, борясь с болью в затылке. - Может быть, вы более жестоки, потому что мы своих детей не бросаем. Вы можете нас уничтожить, но едва ли это будет мудрым решением, достойным истинных творцов.
– Вы только что уничтожили около тысячи существ, виноватых лишь в том, что они не поняли вас. Или месть вы считаете достаточно мудрым решением?
– Тогда убейте меня! - Руденко медленно, с трудом встал. - Но отпустите с миром моих друзей, тех, кто умнее и гуманнее меня и кто испытал на себе жестокое любопытство ваших детей. Я не знаю, способны ли вы читать в душах, но вот я стою перед вами, защищенный только броней совести, умея ошибаться и падать, слепо и жестоко. И подниматься. И идти дальше.
Прочтите меня, проникните во все тайники памяти убедитесь во всем, что я уже сказал, и поймете, что не только мы, но и вы далеки от совершенства…
Пришелец отступил на шаг, не сводя задумчивого взгляда с лица Руденко, посмотрел на Диего Вирта, и в глазах его родилась неуверенность.
Руденко ободряюще кивнул пилоту, закрыл глаза и вспомнил:

Блеснет в глаза зеркальный свет,
И в ужасе, зажмуря очи,
Я отступлю в ту область ночи,
Откуда возвращенья нет…

Блок.

Спящий джинн

Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
А.С. Пушкин. Демон

Я враг небес, я зло природы…
М.Ю. Лермонтов. Демон

Пролог

Возвращение звездной экспедиции — всегда событие, особенно если она возвращается из глубокого поиска. Но крейсер пограничной службы Даль-разведки «Лидер» с экипажем, укомплектованным пограничниками и сотрудниками отдела безопасности Управления аварийно-спасательной службы, пришел незаметно, имея связь только с руководством погранслужбы.
Он выполнял особое задание и груз на борту имел специфический: оружие.
Четыре года назад военные историки, изучающие документы конца двадцатого — начала двадцать первого века, обнаружили сверхсекретные материалы блока НАТО — военного союза ведущих капиталистических держав, в которых говорилось об отправке в космос армады автоматических космических кораблей с оружием. Маньяки, цеплявшиеся за тезис наращивания вооружений «для защиты Земли от космического нападения», не могли спокойно смотреть, как после выхода документа ООН о всеобщем и полном разоружении уничтожаются запасы ядерного и обычного оружия, и тайно отправили опасный груз с тем, чтобы перехватить его в удобное время и использовать по назначению если не на Земле, то где-то в другом районе космоса.
Сведений о перехвате у историков не было, но не проверить правдивость документов служба безопасности человеческой цивилизации двадцать третьего века не имела права, и «Лидер» был отправлен в космос в направлении Гаммы Геркулеса — именно в том направлении должны были двигаться ракеты с оружием, вылетевшие с Земли два века назад.
Три года ушло на расчет и уточнение траектории ракетного поезда и поиск груза, и вот «Лидер» вернулся, загруженный оружием, вернее, образцами оружия для музеев истории и военной техники, остальное было уничтожено далеко от Солнечной системы. Представители умиравшего блока НАТО так и не смогли догнать свой страшный, смертоносный и опасный арсенал…
Крейсер подошел к одной из финиш-баз спасательного флота, «привязанной» орбитальным лифтом к Марсу, и запросил разрешения на стыковку.
Спустя полчаса экипаж крейсера был отправлен на карантин, длившийся трое суток.
Последним после карантина крейсер покидали его командир Калаев и руководитель десанта Игнат Ромашин.
— Вот мы и дома, — сказал Калаев, глядя на близкую громаду Марса в растворе главного виома.
— Дома. — Ромашин мельком взглянул на виом, упаковывая в громадную белую сумку вещи, разложенные на пульте.
Калаев пригладил вихры пышной шевелюры, посмотрел на его спину с буграми мышц, хмыкнул:
— Зачем тебе это барахло?
— Сувениры. Память. Если бы Лапарра услышал, что ты назвал его бесценные реликвии барахлом, он бы не простил. Хорошо, что мне удалось прихватить лишние экземпляры, коллекционеров среди моих друзей хватает.
Калаев покачал головой.
— Ну карабин, положим, еще можно повесить на стену как трофей, хотя это чистой воды снобизм, а регалии?
Ромашин со скрежетом затянул «молнии» на сумке и закинул ремень на плечо.
— Зам. моего начальника Первицкий — заядлый фалерист, который собирает значки, медали и ордена с доисторических времен. Видел бы ты его коллекцию! Это ему презент. Пошли?
Калаев взял свою сумку с эмблемой Даль-разведки, окинул рубку печальным взглядом и грустно проговорил:
— Это мой последний дальний поход, Игнат. В следующую экспедицию пойдешь с другим командиром.
— Не пойду, — улыбнулся Игнат. — Меня ждет Лапарра. Я обещал ему, что вернусь в отдел при первой возможности.
— Наземный сектор?
— Наземный. Неплохо звучит?
Земной, наземный, Земля…

* * *

Он возвращался домой со сложным чувством сожаления, вины и радости. Оказывается, он отвык от Земли! Прошло всего три года вдали от нее, а он уже забыл детали, помнил, что Земля — это что-то большое, зеленое, доброе и радостное. И теперь «детали» напоминали о себе сами: автоматикой зданий и технических сооружений, ветром сквозь лапы елей, улыбкой солнца, голосами детей, потоком людей у станций тайм-фага. Оказывается, он многому разучился, несмотря на тот же распорядок жизни на корабле, разучился даже вести себя. Иначе почему тогда многие оглядываются вслед? Может, потому что в его облике видна внутренняя тревога? Постоянное ожидание опасности? Готовность к немедленному действию? Наверное…
Калаев заметил это сразу, но он на пятнадцать лет опытнее…
Игнат оставил такси на крыше дома, потом вспомнил правила и скомандовал киб-пилоту: «Свободен». Двухместный пинасс умчался, приняв чей-то вызов.
Игнат подумал несколько мгновений, улыбнулся в душе, вспомнив, как звонил домой под чужим именем, узнать, есть ли кто дома. Ему ответили, и хотя голоса он не узнал, главного добился. Он зашел в одну из ниш вечернего отдыха, созданную зарослями тенистого клена, достал из сумки парадную форму официала спасательной службы и переоделся. Затем подмигнул сам себе, накинул на шею ремень карабина, о котором говорил Калаев, и спустился к лифту. Через минуту он стоял перед знакомой дверью, снившейся ему не раз, и странная робость закралась в душу, будто ждал его за дверью неведомый экзамен, не сдать который он не имел права.
Дверь в ответ на мысль-приказ утратила монолитность, Игнат шагнул сквозь ее голубую завесу в прихожую. Из гостиной ему навстречу вышла тоненькая девушка с сеткой эмкана на пышных волосах. Увидев ослепительно белую фигуру, сверкающую множеством пряжек, застежек, карманов и поясков, с устрашающего вида карабином на плече, она невольно попятилась и стянула с головы эмкан.
— Простите, вам кого?
Игнат растерялся, так как ожидал увидеть лицо матери или отца, но перед ним стояла удивленная не меньше его незнакомка, имевшая с кем-то отдаленное сходство. Она была очень молода, мила, крупный рот не портил лицо, а глаза были серые, лучистые и внимательные.
У Игната мелькнула мысль, уж не промахнулся ли он этажом, но прихожая была знакома, гостиная тоже, запахи напоминали ему детство: он был дома.
— Извините, — пробормотал он. — Вы, кажется?..
Девушка вдруг зажала рот рукой и тихонько засмеялась.
— Ой, не узнал! Вот здорово! Здравствуйте, дядя Игнат.
— Привет, — тупо сказал Игнат. — Ну, конечно, Дениз!
Это была Дениз Сосновская, которую он помнил тонюсенькой, как стебелек ромашки, светлоголовой, доверчивой девчушкой, большеглазой и серьезной.
Игнат засмеялся вслед за девушкой.
— Низа! Вот это сюрприз! Не узнал, честное слово! Я звонил, думал, мать ответила или кто-то из гостей.
— Это была я. Мы уже неделю гостим у вас.
Они отсмеялись, поглядывая друг на друга сквозь матовое стекло памяти, потом Игнат поднял сумку, которую оставил у порога, достал оттуда пакет, развернул фольгу и подал Дениз букет цветов.
— Это тебе, из оранжереи корабля.
Дениз молча приняла цветы, глаза ее вспыхнули восхищением. Цветы были ярко-алыми, крупными, похожими на пляшущие языки пламени и пахли незнакомо: нежно и тревожаще.
— Какие красивые! Спасибо!
Игнат поймал ее взгляд и хмыкнул про себя: похоже, то время, когда его боготворили, не успело забыться.
Он прошел в свою комнату, бросил сумку на диван, с удовольствием ощущая полузабытые запахи знакомой обстановки. Включил видеопласт, и домашний координатор послушно преобразил комнату в поляну, окруженную березовым лесом. Дениз остановилась на пороге, поглядывая на него из-за букета.
— Садись, — спохватился он, подвигая сумку. Снял карабин и сел рядом, размышляя, ждать ли родителей дома или махнуть к кому-нибудь из них: мать работала в Институте видеопластики, а отец… три года назад, как раз перед полетом, его назначили на пост директора УАСС.
Дениз встретила его взгляд и покраснела чуть ли не до слез. Тогда Игнат начал рассказывать, где был, пока девушка не заслушалась. Наконец он прервал поток красноречия:
— Извини, я могу делиться впечатлениями целый день, а ведь ты, наверное, занята?
Дениз покраснела.
— Готовлюсь к экзаменационной сессии, но… все наоборот, это ты меня извини, что не даю оглядеться. Я поставлю цветы в воду?
— Конечно, только посоли воду.
Дениз вышла.
Игнат встал, прошелся по комнате-поляне, выключил видеопласт, комната приобрела прежний вид. Что-то мешало ему, какое-то давнее воспоминание, будоражащее память. Что-то связанное с Дениз… или с ее братом… не вспомнить, пожалуй. Игнат с досадой щелкнул пальцами, волнение не давало сосредоточиться.
Вошла Дениз.
— Поставила. Ну и красивый же у тебя костюм, дядя Игнат!
Она принялась с интересом рассматривать нашивки, кармашки, ремни и отличительные знаки официала аварийно-спасательной службы.
— Это парадная форма спасателя-безопасника, — ответил Игнат, в свою очередь незаметно разглядывая девушку. — Никогда не видела? Отец же надевал.
Память настойчиво тасовала картины прошлого: как Дениз делилась с ним школьными новостями, плакала на груди, смеялась, сердилась, когда он не принимал ее переживаний всерьез… Но тщетно Игнат пытался вызвать в памяти образ прежней девочки, возникала абстрактная фигурка… светлое пламя волос… глаза с вечным вопросом… и тихий смех… Перед ним же стояла взрослая, оформившаяся девушка, серьезная, естественная в каждом жесте, еще не осознавшая своей привлекательности.
— А это — оружие?
Мысль с переодеванием уже не казалась Игнату удачной. К тому же накатило нетерпение: ждать не хотелось, появилось желание действовать, звонить на работу отцу, бежать, мчаться, лишь бы не ждать. Но он сдержал себя. Взял карабин за ствол и передал Дениз.
— Это «дракон», ракетный карабин с автоматической сменой боя. Ужасно тяжелая и неудобная машинка.
— Машинка? — фыркнула девушка. — Ой, действительно тяжелая! А ты стрелял из него?
Игнат, помедлив, кивнул, закатал рукав куртки и показал на левой руке три длинных, белых, неровных шрама.
— След так называемой веерной пули. Она рикошетирует от любого предмета, и от нее очень трудно увернуться, особенно когда она расщепляется на десять иголок. Мы не знали, вот и получилось.
Дениз потрогала шрамы и спрятала руку за спину.
Игнат засмеялся, отобрал карабин.
— По твоему лицу легко читать, о чем ты думаешь. Если честно, полет был трудный. Многие из моих друзей были ранены, один погиб, а я… я был осторожен. Ты ждала меня?
Дениз вспыхнула и выбежала из комнаты.
Игнат улыбнулся и стал переодеваться в любимый голубовато-серый костюм, включив сумматор моды. Чувствуя некоторую скованность, он вышел в гостиную, где Дениз строила замок впечатлений от их встречи. Неизвестно от чего оба смутились, хотя Игнат отметил этот факт для себя с изумлением, он протянул девушке ажурный браслет удивительно тонкой работы из голубого металла.
— Мы нашли целый сейф таких безделушек. Красивый, правда?
— Очень!
Браслет был холодным и тяжелым, и Дениз удивленно подняла взгляд, в котором смешивались радость, и смущение, и еще что-то, чему Игнат не мог сразу подобрать названия, но что радостным толчком отозвалось в сердце.
— Браслет из чистого осмия, — пояснил он. — Два века назад он стоил баснословно дорого.
— Но ты, наверное, вез его для мамы…
— Не беспокойся, маме тоже есть подарок.
Он помог Дениз нацепить браслет, и в это время в прихожей чуть слышно всхлипнул дверной автомат.
Игнат выскочил в прихожую — это пришла мама…

Витольд Сосновский, стажер отдела безопасности УАСС

Игнат, прищурясь, смотрел на утреннее солнце, застрявшее в ажурном перекрытии террасы, а я смотрел на него. Внизу под нами дымился и плавился сааремский пляж, продавленный обилием человеческих тел. И это называется пятница, обычный рабочий день…
Игнат искоса посмотрел на меня и неожиданно подмигнул:
— Может быть, лучше позагораем?
— Издеваетесь, инспектор? — вздохнул я в ответ.
Игнат оценивающе прошелся взглядом по моей фигуре, отчего я невольно втянул живот.
— Похвально, варяг, на попятную и правда идти поздно.
Я пожалел, что уговорил Игната поехать с утра сюда. Самолюбие, видите ли, взыграло! Надо мне было затрагивать эту тему… Теперь доказывай, что ты не верблюд… а осел!
Игнат повернулся и пошел к эскалатору, а я смотрел, как он идет. Ноги Игнат ставил так, будто при каждом шаге пробовал ступней зыбкую почву, и только убедившись в прочности земли, переносил тяжесть тела на всю ногу. Раньше я никогда не видел у него такой походки, а может, просто не присматривался. Три года назад, перед тем как он улетел в свою долгую командировку, мне было шестнадцать, и ценил я в то время в своем старшем друге такие качества, как сила, ловкость, реакция. Я, конечно, и сейчас ценю эти качества, но теперь они не кажутся мне главными… Через десять минут мы вошли в гулкий, прохладный и почти пустой эллинг виндсерферов, разделенный надвое каналом.
— Для начала тебе подойдет тип «Мастодонт», — сказал Игнат, колдуя у пульта координатора спортивной базы.
— «Мастодонт»? — Я слегка запаниковал, вызывая в памяти образ волосатого и клыкастого предка слона. — Что за зверь?
— Не бойся, «Мастодонт» — это серфер с фиксированным центром тяжести. На «Колибри» тебе еще рано, с него падают и мастера.
Пока мы раздевались в одной из кабин, ловкий, как паук, робот приволок и спустил на воду выводного канала две совершенно одинаковые, на мой взгляд, доски с килями, посреди которых торчали тонкие, членистые, словно сделанные из бамбука, мачты со свернутыми в тугие валики парусами.
Игнат, посматривая на меня с неопределенной усмешкой, пошевелил мачты серферов, пробуя подвижность сочленений, потрогал ногой шаткую палубу и вилкообразный гик. Что-то щелкнуло, и валик на мачте развернулся в прозрачный косой парус. С таким же щелчком раскрылся парус второго серфера.
— Или все же пойдем на пляж?
— Инструктируй, — махнул я рукой, хотя, честно признаться, лезть на неуютную палубу верткого суденышка не хотелось.
— Инструктаж прост. — Игнат отлично понял мимику моего лица. — Делай, как я.
Он шагнул на палубу своего серфера, ловко развернул парус, ровный ветер аэродинамической полости эллинга тут же подхватил странное плавучее сооружение, не лишенное, правда, изящества и красоты, и отнес на несколько метров от берега.
Я набрал в грудь воздуха, сделал свирепую мину и прыгнул на второй серфер, будто хотел взять его на абордаж…
История эта с виндсерфингом началась две недели назад, когда в отделах управления провели очередной экзамен на отработку комплекса ВВУ — внезапно возникшей угрозы. Внешне это выглядело как спортивно-техническое многоборье, состоящее из целого ряда состязаний, плюс проходка полигона ВВУ. В отделах работали разные люди, с разными характерами, способностями и увлечениями, каждый из них был профессионалом в какой-нибудь из технических или научных дисциплин, а также в совершенстве владел одним из видов спорта. Но, по мысли руководителей управления, в идеале каждый сотрудник аварийно-спасательной службы должен быть универсалом, потому что, несмотря на применение автоматов, вычислительных компьютеров и киберсистем, работа требовала от спасателей всесторонней подготовки, колоссальных физических и нервно-психических нагрузок, обширных научных и технических знаний, умения мгновенно ориентироваться в любой обстановке. Универсализм в подобных ситуациях помогал находить необходимое решение в кратчайшие сроки. А что такое время, особенно если счет идет на секунды, знал даже я, стажер отдела безопасности, не допущенный пока ни к серьезным операциям, ни к архивам управления.
Отработка ВВУ выявила в среде безопасников своих универсалов, в числе которых по праву оказался и Игнат, месяц назад вернувшийся из экспедиции «Погоня». Кстати, именно по его просьбе меня и приняли в отдел, хотя обычно стажерами безопасности становились пограничники. Я же в этом году только собирался поступать в Академию пограничной службы.
Спортивную программу многоборья и психологическое тестирование я прошел нормально, однако «срезался» на технической ее части, и меня даже не допустили к прохождению полигона. Это обстоятельство настолько уязвило мое самолюбие, что я по неосторожности отозвался с пренебрежением о виндсерфинге, любимом виде спорта Игната. Теперь я пожинал плоды своих заявлений, далеко не уверенный в том, что справлюсь «одной рукой» с виндсерфером, этой «обыкновенной овальной доской с килем и парусом». Но я надеялся на свою реакцию и чувство равновесия, натренированные годами занятий борьбой тайбо. Как оказалось, напрасно надеялся…
Серфер в море я все же вывел: через двадцать минут и примерно столько же падений. В конце концов я разозлился, и парус стал мне покоряться.
Игнат не смеялся и не подшучивал, и я был благодарен ему за это, потому что с детства не люблю насмешек — такой уж у меня комплекс. Если к этому добавить мою вспыльчивость, с которой я борюсь с переменным успехом, подверженность резким сменам настроения и нелюбовь к нравоучениям… характерец, в общем, не из легких. Недаром Игнат прозвал меня варягом.
В море дела у меня пошли лучше. Волна была спокойная, пологая, ветер дул с юга, нас постепенно относило к пляжу.
Игнат перестал давать советы — мне бы его чувство такта! — и крикнул:
— Вот тебе эмоциональная разрядка перед дежурством. Предлагаю возвращаться, а то вынесет на пляж.
Мы выбрались в полосу ровного берегового ветра, в полукилометре светилась золотом полоска сааремского пляжа, над которой вырастала белесая шпага орбитального лифта. И в это время похолодало, откуда-то пришло странное беспокойство, томление, желание оглянуться, что я и сделал, мгновенно очутившись в воде. Вода, наоборот, была как кипяток, а может, мне так показалось после морозного ветра над морем. Я попытался вылезти на доску серфера, но над водой холод был собачий, поэтому я снова окунулся в запарившую воду, словно в термальный источник зимой. Игнат непрерывно глядел на берег, лавируя серфером в полусотне метров от меня. Я перевел взгляд выше и увидел, как белый столб лифта на окраине Сааремаа, в двух километрах от пляжа, разгорелся мигающим светом и погас. Нарастающая волна булькающего гула накрыла пляж и залив, закричали люди.
— К берегу! — донесся сквозь утихающий гул крик Игната. Я выскочил на серфер, забыв о волне холода, но она сама напомнила о себе: пальцы рук и кожа лица стали неметь, будто я очутился на льду под свирепым ветром в тридцатиградусный мороз! Я бросил серфер и поспешил к берегу вплавь.
Гул постепенно стих, закончившись коротким стоном взрыва. Над невидимым вокзалом орбитального лифта вырос черный веер дыма.
Я понял, что на станции произошла одна из тех аварий, которые влекут за собой человеческие жертвы.
Плыть мешало все то же ощущение холода, хотя в воде оно притупилось. И все же что-то происходило вокруг, действовало на психику, заставляя мозг напрягаться в осмыслении непонятной угрозы, искать источник холода, тревоги и беспокойства, а тело принуждая действовать, куда-то мчаться, оглядываться, размахивать руками, словно непонятная сила заблокировала умение трезво оценивать обстановку и логически мыслить…
Купающиеся в заливе, все как один, с криком плыли к берегу. Такая же паника охватила и тысячи загоравших на пляже: люди метались по песку, кричали, звали друг друга, дети зарывались в песок. Ответственный за работу пляжа, очевидно, вовремя сориентировался и вызвал смену киб-спасателей; два из них — тонкие плоские диски с вакуум-подушками и гибкими хоботами манипуляторов — уже вытаскивали кого-то из воды.
В двадцати шагах от берега было уже мелко, по грудь. Игнат первым выбрался на песок, я за ним, с нарастающей тревогой прислушиваясь к своим ощущениям.
Холод усиливался, несмотря на августовское солнце и наступившее безветрие. Люди на берегу все еще суетились и перекликались, хотя большинство убежали к станции тайм-фага, и лишь один человек резко выделялся из толпы своим неадекватным моменту поведением. Одетый в белую рубашку-сетку, он стоял у волейбольной площадки, расставив ноги и сунув пальцы за пояс, и с каменным равнодушием наблюдал за происходящим на пляже, изредка посматривая в небо. У ног его стоял плоский черный предмет, издали похожий на кейс.
Я с недоумением остановил на человеке взгляд, но в это время Игнат подогнал пинасс.
— Прыгай!
Я с места прыгнул на сиденье, аппарат тут же рванул в небо.
— Видел? — крикнул я.
— Что?
— Ну того, на пляже…
— Потом поговорим. Идем к лифту, там что-то серьезное. Ну и влипли мы с тобой, варяг!
Я понял: мы не должны были находиться на сааремском пляже, и виноват в этом был я со своим варяжьим самолюбием и упрямством.

* * *

Когда мы вошли, кабинет начальника отдела безопасности представлял собой склон холма, обрывающийся в море — так был настроен видеопласт кабинета. Я стал осматриваться, впервые попав к высокому начальству, а Игнат прошел к столу на «вершине холма».
Ян Лапарра закончил разговор по селектору, кивнул нам на стулья и молча уперся взглядом в Игната.
Был начальник отдела невысок, на вид медлителен и постоянно хмур; разговаривал тихо, спокойно и скупо. Я встречался с ним всего три раза, и с первой же встречи он показался мне чем-то недовольным, мрачным и суровым. Не знаю, был ли он таков на самом деле, но, во всяком случае, я ни разу не слышал, чтобы Ян повысил голос или устраивал кому-то разнос.
— Каким образом вы оказались на сааремском пляже? — спросил он обыденным тоном. «Вместо того, чтобы заниматься порученным делом», — мысленно добавил я.
Игнат покосился в мою сторону и ответил не моргнув глазом:
— В качестве утренней зарядки мы выбрали виндсерфинг, а потом собирались идти по заданию.
Я виновато поерзал на стуле, но Лапарра не обратил на мои гримасы внимания.
— Странная история, парни. Рапорт ваш я читал. Итак, что это, по-вашему, такое?
Он взял кассету рапорта и вставил в проектор. Вспыхнула световая нить виома, развернулась в плоский двухметровый квадрат, который плавно приобрел глубину и резкость, и мы увидели то, что осталось от сааремского орбитального лифта…
Из разрушенных взрывом складов, эстакад, платформ киберпогрузки и здания вокзала с кольцом старт-камеры лифта вырастали странные лопасти из полупрозрачного материала, соединяясь на высоте десятков метров в одну стекловидную конструкцию, ажурную, с прожилками и утолщениями наподобие сросшихся стрекозиных крыльев. Но высота сооружения говорила сама за себя — триста сорок метров!
— Что это такое? — повторил Лапарра.
Игнат не ответил.
Начальник отдела убрал изображение и повертел в пальцах еще одну кассету видеозаписи.
— Что говорят эксперты?
— Молчат, — усмехнулся Игнат. — Эта чертовщина выросла за несколько секунд сразу после взрыва лифта. Масса равна нулю, электрический заряд — тоже нулю, электромагнитных полей нет, но руками пощупать можно. О чем тут говорить? Таким примерно манером строили воздушные замки сказочные джинны.
Лапарра поставил локти на стол, постучал ногтем по кассете и придвинул ее к краю.
— Это вам, ознакомьтесь. Новое задание. Вполне возможно, что оно каким-то образом связано с прежним… и с происшествием на Сааремаа. Полгода назад при невыясненных обстоятельствах в Северной Америке погибли чистильщики из «Аида». Восемь человек, группа Шерстова. Работала группа по документам архива двухвековой давности. Здесь, — Лапарра снова подтолкнул пуговку кассеты, — вы найдете только общие сведения, самое основное.
— Невыясненные обстоятельства? — пробормотал Игнат. — За полгода так и не выяснили обстоятельств гибели группы?
— Она работала по обезвреживанию складов с бактериологическим оружием, было похоже, что они выпустили на волю какой-то неизвестный вирус. Недавно эксперты… гм-гм… установили наконец, что никакой вирус не мог быть причиной их гибели.
У меня вертелся на языке вопрос: «При чем здесь взрыв лифта на Сааремаа?» — но я сдержался.
Игнат повертел в пальцах кристалл из кассеты.
— Состав моей рабочей группы?
Лапарра хмыкнул, царапнул меня острым взглядом, мигнул.
— Состав твоей группы прежний — ты и стажер.
Игнат хмыкнул в свою очередь и встал.
— Тогда все в порядке.
В коридоре он притянул меня к себе за плечо и прошептал:
— Нам оказано небывалое доверие — два задания сразу! О чем это говорит?
Я подумал и сказал:
— О том, что задания не слишком сложные.
— Плохо, стажер! Оба задания относятся, как говорится, к разряду «дохлых», но тем интереснее их разматывать. Или ты иного мнения?
Он не сказал, что будет, если мы не справимся с заданиями, а я не спросил. Конечно, какой из меня, честно говоря, помощник Игнату… Спасатели, и особенно безопасники, — люди энциклопедических знаний, а у меня за плечами детский учебный городок и школа.
— Начнем, пожалуй, — Игнат посмотрел на часы, — с изучения документации, я — по «Аиду», ты — по ТФ-теории. Возьми в библиотеке популярное изложение теории тайм-фага и постарайся уяснить, что такое ТФ-космолет и почему ему нельзя стартовать с земли. Ровно в два ноль-ноль быть в отделе. Вопросы?
Я заколебался, вопросы у меня были, но вспомнил мрачный лаконизм начальника отдела и отрицательно мотнул головой.
Первое задание, которое было выдано Игнату и мне, звучало так: выяснить, чей ТФ-космолет совершил неразрешенный старт, вызвавший «сахарную» эрозию почвы, с острова Сан-Мигел в Атлантике двенадцатого мая сего года. То есть почти два месяца назад. Игнат назвал это задание: ищи ветра в поле!

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Заповедник Ховенвип, январь 21-208

Их было девять — группа Шерстова, одна из лучших групп бригады «Аид». Их называли чистильщиками — неофициально, дружески, отдавая дань уважения людям этой профессии. Специалисты из «Аида» занимались обезвреживанием чудовищного наследия военной машины прошлого: складов, секретных лабораторий, законсервированных заводов по производству химического и биологического оружия, могильников с радиоактивными и бактериологически активными веществами и прочих следов эры капитализма.
Двадцатого января в архивах «Сенткома-2000», объединенного командования вооруженными силами капиталистических государств эксперты «Аида» отыскали документ, в котором говорилось, что в Северной Америке, на территории заповедника Ховенвип, расположен склад бактериологического оружия двухвековой давности. Двадцать первого января в пять часов утра по местному времени Шерстов поднял группу по тревоге. В шесть утра все девять человек прибыли на базу «Аида» в Ньюкасл. Еще через час Шерстов выходил из флейта на поляне в дубраве: сзади и с боков — лес, впереди — обрыв, за обрывом — горно-пустынный массив Ховенвипа.
К восьми территория заповедника в радиусе двух километров от точки с координатами склада была обследована сверху на антигравах. Магнитные искатели отметили несколько аномалий, другие датчики помогли сориентироваться точнее, и в восемь часов ровно помощник Шерстова Зо Ли установил белый вымпел над хитро замаскированным входом в пещеру, где предположительно находился склад.
— Отдых, — объявил Шерстов, доставая из багажника командирской машины плоскую флягу. — Кто хочет пить? У меня солар.
Пить хотели почти все. Пока Шерстов разливал дымящийся шипучий тоник по стаканчикам, Зо Ли взобрался на стену обрыва. Со стометровой высоты были хорошо видны холмы зеленоватой пыли внизу, красный уступ в нескольких километрах к северу, хаос скал слева от уступа и хвойный лес на плато справа.
Зо Ли посмотрел на браслет личного информа (рубиновые цифры часов показали семь минут девятого) и перевел взгляд на каменное поле. В этот момент из стены под обрывом совершенно беззвучно вытянулся колоссальный факел прозрачно-голубого пламени. Он накрыл песчаные холмы, флейт, людей, пьющих сок на каменных глыбах, начал расти в длину… По нервам ударило жгучей болью, Зо Ли закричал, упал на колени, расширенными глазами продолжая наблюдать за проявлением неизвестных сил.
Факел побледнел, собрался в прозрачное голубоватое облако, что-то остро засверкало в нем — снова волна боли скрутила тело Зо Ли, на уши навалилась глухота. Он почувствовал дуновение холодного ветра — в безветрии! Потом холод охватил все тело, руки и ноги онемели, стало трудно дышать…
Зо Ли пытался подняться, но тело не слушалось, наступила вялость и сонливость, словно после огромной нервной перегрузки. Затем Зо Ли показалось, что он сошел с ума! Скалы под обрывом вдруг зашевелились, обросли длинным черным мехом, превратились в чудовищную многолапую птицу-змею с обликом отвратительным и злобным. «Птица» зашевелилась и ожила…
Светящееся облако, в котором, словно зрачок исполинского глаза, вдруг проявилась черная дыра, пало на скалы, коснулось Зо Ли ледяным дыханием, и бездна распахнулась перед ним — он понял! Он понял, что это такое! Но прозрение длилось недолго: неимоверный холод сжал сердце когтистой безжалостной лапой; Зо Ли перестал видеть и слышать, осталась лишь боль, хлынувшая в мозг, как океанская вода в шлюзы тонущего корабля…

Игнат Ромашин, инспектор-официал отдела безопасности

Как я и ожидал, мой кабинет с номером «21» оказался пустым: двое cотрудников отдела, с которыми я делил его рабочую площадь, еще с утра отправились на объекты, у них были свои задания. Я сел за личный стол-пульт, выбрал видеопласт для комнаты — светлый ясеневый лес и вставил в проектор кассету видеозаписи, выданную Лапаррой.
Запись началась с происшествия на плато Ховенвип…
Спустя полчаса я выключил проектор, задумчиво походил по «лесу» и взял в баре запотевший бокал солара. Отпив глоток, сел на диван «для гостей» и вытянул ноги, продолжая размышлять над тем, что узнал.
Бригада «Аид» была создана при ВКС более тридцати лет назад. Примерно шесть лет она работала по вызовам с мест, потом за основной источник информации были взяты архивные документы, что повысило оперативность и позволило предотвратить многие беды, влекущие за собой человеческие жертвы.
Нам с Витольдом досталось расследование происшествия с одной из групп «Аида» — «Аид-117», прочесывающей Североамериканский континент. Группа обнаружила в архивах упоминание о складе бактериологического оружия в Аризоне, в пустыне Пейнтед-Дезерт, точнее — на территории памятника природы планетарного масштаба Ховенвип, расположенного к северу от реки Сан-Хуан. Группа вылетела в Пейнтед-Дезерт в составе девяти человек и не вернулась. Сигнала тревоги она не подавала, оснований беспокоиться за ее судьбу не было — специалисты в группе не раз выполняли аналогичные задания, да и технически бригада «Аид» оснащалась лучшим из того, что мог дать инженерный гений человечества аварийно-спасательной службе.
Лишь спустя сутки, когда связь с группой так и не восстановилась, на место ее базирования вылетел техник контроля связи. Он нашел развороченный взрывом вход в систему подземелий, нечто похожее на металлическую многоножку трехсотметровой длины с головой, застрявшей в пещере, и восемь трупов. Девятый член группы все же уцелел, но был без сознания, и его срочно отправили на лечение в клинику «Скорой помощи» в Мексикан-Хате. Останки металлического «насекомого» исчезли таинственным образом в тот же день, и эксперты, прибывшие на место, решили, что технику контроля связи «насекомое» померещилось. Обстоятельства гибели группы долгое время считались тривиальными — утечка неизвестного вируса из обнаруженного склада, но спустя несколько месяцев медиками экспертной комиссии «Аида» было доказано, что это не так, и дело передали в отдел безопасности УАСС.
Я допил тоник и налил еще бокал. Задание меня заинтересовало, был в нем некий таинственный элемент, шанс на открытие, несмотря на стандартность завязки. Если люди погибли не из-за утечки отравляющих веществ или вирусов, то появляется таинственная сила, о которой не известно ничего. И что за «многоножка» длиной в триста метров померещилась технику связи?
— Невыясненные обстоятельства… — пробормотал я вслух. Тяга к таинственному, романтика тайн влекли меня с детства, хотя я и не признавался в этом ни друзьям, ни товарищам по работе. Не я выбирал профессию спасателя-безопасника, она выбрала меня, когда я окончил Инженерно-физический институт и, казалось, с карьерой определился. Но причин жалеть у меня пока не было.
Я сел за стол и для начала записал на личный информ возникшие вопросы: кто этот уцелевший из «Аида-117»? Где он находится в данный момент? Не упоминается ли в документах архива заповедник Ховенвип в связи с другими историческими мерзостями? И наконец, не страдал ли техник связи, обнаруживший погибших, галлюцинациями? Затем я связался с отделом информационного обеспечения и попросил диспетчера выдать мне всю информацию по делу «Аида-117». Через несколько минут копир выдал три разноцветные таблетки видеозаписи. Я внимательно изучил каждую, заинтересовываясь все больше, потом выключил видеопласт и направился в Центральный архив управления.
Пользоваться массивами информации архива мог далеко не всякий работник УАСС. Предъявив роботу свой сертификат безопасника, я прошел в длинный зал выдачи документации, три стены которого представляли собой терминалы кристаллокартотеки, а посередине располагались ряды столов-дисплеев с лючками копиров. Набрав код, я занялся поиском, прогнав все мысли, которые могли помешать работе. Поиск информации по моим запросам неожиданно затянулся, главный компьютер-архивариус долго консультировался с «коллегами» параллельных банков информации, зато меня ожидала удача. В архиве отыскался странный документ, касающийся Ховенвипа! В нем говорилось, что где-то на территории заповедника почти двести лет назад располагалась секретная лаборатория Института технологии военно-космических сил США. Лаборатория носила название «Суперхомо», но никаких данных о профиле ее работы не нашлось. Не упоминалась эта лаборатория и в других документах института. И все же я был доволен: интуиция меня не подвела. «Суперхомо», лаборатория в Ховенвипе, склад бактериологического оружия там же… и гибель чистильщиков! Случайность?
Я с ходу дал запрос о «Суперхомо» в Центральный архив Института социологии Земли и повторил его спецотделу архива «Аида», хранящему все данные о деятельности бригады за время ее существования, однако немедленного ответа не получил.
Утомленный не столько лавиной информации, пропущенной через мозг, сколько собственными фантазиями, я выключил дисплей и вспомнил об обеде. В здании управления были и рестораны, и столовые, рассчитанные на «вдумчивое вкушение пищи» и приятный отдых в компании друзей, но я любил персоналки — одноместные кабинки для еды, где можно было, не стесняясь посторонних глаз, вкусно и быстро поесть.
Опустившись на пятнадцатый — бытовой — горизонт, где в воздухе витали необычайно вкусные запахи, я с трудом отыскал свободную персоналку (любителей есть в одиночку хватало) и заказал обед: прозрачно-розовый бульон из жубо, к нему горку зажаренных ломтиков амарантового хлеба, по преданиям — хлеба ацтеков, соленый папоротник, по вкусу напоминающий жареные грибы, и напиток солар. Все это гастрономическое великолепие я уничтожил за полчаса, сожалея, что не заказал бокал шампанского.
В два часа дня вернулся в отдел, скомандовал «Вольно!» вскочившему с дивана стажеру и прыгнул в кресло метров с четырех, точно рассчитав прыжок.
— Как успехи, варяг?
Сосновский с хмурой неопределенностью пожал плечами. Лицо у него было открытое, тонкое, нервное, подвижное, чутко и точно отражающее все движения души. Сам же он был высок, массивен, с крупными ногами и руками, белокур и голубоглаз, эдакий великан-викинг из древних скандинавских саг. Правда, характер у Витольда отличался от характера настоящего викинга, и лицо служило зеркалом этого характера.
В отделе он работал недавно. После моего возвращения из экспедиции мать Витольда обратилась с просьбой к моему отцу принять сына в управление. Отец сначала отшучивался, потом спихнул все на меня, и я уговорил Лапарру взять Сосновского-младшего в резерв отдела стажером. Ян, конечно, отнесся скептически к надеждам Вита стать спасателем, а тем паче безопасником.
«Для безопасника Сосновский не годится, — сказал Ян. — Слишком открыт и эмоционален. От таких людей чрезвычайно трудно добиться той степени сдержанности, которая необходима для работы в условиях непредсказуемой опасности. Спасатель линейной службы из него, возможно, и вылупится, но…» — «Он молод, — возразил я, — сырой материал. Это — иное дело». — «Ну конечно; свежо и оригинально повторять, что время было другое, отношение к обязанностям тоже…» — «Ладно, сдаюсь. Тебе виднее, ты его рекомендовал, но я бы не торопился с выводами. Были случаи, когда в управлении не удерживались куда более волевые и сильные натуры…»
Разговор этот я запомнил потому, что и сам сомневался в искренности желания Витольда работать в управлении. Но отступать было некуда, и я переложил груз сомнений на плечи времени.
— Постигаю премудрости ТФ-теории, — сказал наконец Сосновский, не удержался принятого сдержанного тона и виновато посмотрел на меня. — Но очень много непонятных формул!
Я засмеялся. В последнее время Витольд явно стал стесняться меня. Раньше, до вступления в УАСС, он не стеснялся, потому, очевидно, что тогда его действия не подпадали под власть моей оценки. Теперь же он не хотел выглядеть в моих глазах абсолютным дилетантом и старался изо всех сил.
— Формул в теории тайм-фага действительно много, но мы постараемся обойтись без них. Сначала слетаем на остров к месту происшествия.
— Я уже был там.
— Да? — удивился я. — Делаешь успехи. Когда же ты успел?
— Утром, сразу после получения задания.
— Тогда рассказывай.
Сосновский тронул пальцами нижнюю губу — эту привычку я знал за ним с детства, — заметил, что я за ним наблюдаю, убрал руку.
— Сверху это место напоминает карровый ландшафт: на свежем лавовом поле пятно километра три в поперечнике, зеленоватого цвета, а вблизи застывшая лава похожа на… полурастаявший кусок сахара — рыхлая, пористая и хрупкая.
Я вспомнил, как десять лет назад впервые попал на полигон УАСС в Австралии, под Маунт-Айзой, и мне показали поле экспериментальных пусков ТФ-крейсеров. Поле было огромно, километров двадцать в поперечнике, и напоминало гигантскую чашу изъязвленного зеленоватого студня: при ударе скалярного ТФ-поля в момент трансформации корабля разрушаются межатомные связи вещества, и любая материальная субстанция тает, как… действительно, как сахар.
— Понятно. Что еще интересного ты узнал?
— Я поговорил с одним туземцем — вполне интеллигентный парень, студент геофака, он сообщил, что никакой ТФ-космолет с острова не стартовал, зато имело место любопытное природное явление: ни с того ни с сего возбудился старый вулкан острова, лава пошла по северному склону, а потом вдруг извержение прекратилось, словно его выключили. И главное, лава остыла буквально за пять минут, будто ее охлаждали специально жидким кислородом. И пятно «студня» появилось на лаве именно в момент остывания.
— Откуда он знает такие подробности?
— Я же говорил — он студент геофакультета Исландского университета, проходит практику, изучает особенности строения вулканов, а на Сан-Мигел его направили руководители практики. А еще он клялся, что видел торчащую из лавы странную штуковину длиной в полкилометра, похожую на скелет динозавра. Правда, «скелет» на вторые сутки пропал, рассыпался или растаял, но что он был — парень готов доказать.
— Интересная информация. — Я вдруг вспомнил рассказ техника связи о металлическом «насекомом» на месте гибели «Аида-117», оно тоже растаяло на другой день. Странные галлюцинации у этих ребят, очень странные… Связи вроде нет никакой, но почему Лапарра вскользь заметил, что Сан-Мигел может быть связан с Ховенвипом? Чем и как? Между ними тысячи километров… — Планы у нас несколько меняются, остров подождет. Я тоже раскопал в архивах любопытную информацию по нашему второму объекту, Ховенвипу. Оказывается, в тех местах когда-то была скрыта странная лаборатория — «Суперхомо». Слышал о такой?
Сосновский помотал головой.
— И я тоже. Пока я буду разбирать материалы «Аида», покопайся в личном деле Зо Ли, того парня, который уцелел. Выясни, где он сейчас, что помнит, подробности какие-нибудь… в общем, все, что сможешь. Задание понятно?
— Так точно, — вытянулся Сосновский, начиная ощущать себя детективом. — Разрешите выполнять?
— Ну-ну, не увлекайся, — понизил я голос. — Этот человек — пострадавший, волновать его нельзя. Кстати, дай-ка мне координаты твоего туземца с Сан-Мигела.
— Арманд Элсландер, голландец, — с готовностью ответил Витольд, демонстрируя неплохую память. — Живет в Роттердаме, улица Нью-Пульвир, сорок один — четыреста сорок девять.
— Молодец!
— Рад стараться! — расплылся от удовольствия Витольд и исчез.
В этот момент виом, запрятанный в нише над столом, воспроизвел кабинет Лапарры напротив и его самого у стола.
— Ты один?
Я кивнул.
— Расскажи-ка подробнее, что случилось на сааремском пляже. Свои ощущения, впечатления… замеченные странности.
Я удивился, но виду не подал.
— Мы шли на серферах, ветер сначала дул к берегу, потом повернул, приходилось лавировать, напрягаться, и поэтому я, наверное, не сразу среагировал… вернее, реагировать-то и не на что было. Почувствовал духоту, нечто подобное испытываешь в парилке в бане, стало неуютно, как… в сыром, но безводном колодце, я ползал по таким на полигоне ВВУ.
Лапарра мигнул, не меняя выражения лица.
— Потом… резко похолодало. Словно пошел невидимый ледяной дождь. И это ощущение было, пожалуй, самым сильным и оставалось до конца, то есть до взрыва лифта.
— А потом оно сразу исчезло?
— Не помню. Когда взорвался лифт, я перестал прислушиваться к своим ощущениям. Поймал пинасс — и туда…
— Ага. — Лапарра походил по кабинету, сел. — Холодно стало, значит. Прекрасно.
Я молча смотрел на него, стараясь не выдать своего полнейшего недоумения. Ян редко говорил загадками, но коль уж говорил, значит, случилось нечто из рук вон выходящее, в чем он еще не разобрался сам.
Лапарра искоса посмотрел на меня. Он прекрасно ориентировался в моих чувствах, да и не только в моих. Просто уму непостижимо, как точно он мог оценить человека с первого взгляда! Не знаю, какое у него сложилось мнение обо мне, но, видимо, все слабости мои он знал наперечет.
— Прекрасно в том смысле, — поправился начальник отдела, — что укладывается в полотно моих умозаключений. Теперь поделись впечатлениями от «стрекозиных крыльев», выросших на останках лифта.
— Впечатлениями? — пробормотал я, вспоминая. — Я поначалу глазам не поверил. Когда мы примчались с Витольдом к лифту, перевалив через цепь холмов, там уже висела модульная связка спасателей: четыре «Иглы» и базовая «Катушка»; ребята примчались так быстро потому, что их база находится практически рядом, в Орииссааре.
Склады догорали, мы было сунулись помочь, и в этот момент… да, было все еще довольно холодно, это я помню хорошо… так вот, в этот момент из всех разбитых взрывом сооружений лифтового комплекса с шипением вылезла пенистая белая масса и вытянулась вверх и в стороны, образовав полупрозрачные, с четким рисунком тонких жил внутри плоскости. Ни дать ни взять — «стрекозиные крылья», разве что размером в несколько тысяч раз больше.
— М-да. — Лапарра снял с меня тяжесть взгляда своих прозрачных глаз, в которых затаилась не то боль, не то усталость. — Чертовщина, да и только! Масса равна нулю… а? Ладно, продолжай действовать по плану. Кстати, там, на пляже, ты больше ничего не заметил… подозрительного?
Я честно напряг память.
— Пожалуй, ничего… Разве что один из экспертов сказал, что ударная волна взрыва должна была докатиться до пляжа, и кто знает, чего бы она там натворила. Однако этого не случилось. Эксперт был весьма удивлен, я тоже.
— Еще?
— Еще? Гм… да вот, пожалуй, не знаю, стоит ли внимания… Шум на пляже поднялся невообразимый, все куда-то бегут, кричат, на три четверти отдыхающие — женщины и дети, а этот стоит одетый и смотрит совершенно спокойно…
— Кто — этот?
— Мужчина, примерно моих лет, невысокий, смуглый, а лицо интересное: скуластое, неподвижное, как маска. Вероятнее всего — уроженец Юго-Восточной Азии.
Лапарра встал, глаза его странным образом изменили цвет — поголубели. Такое с ним я видел только однажды, когда в отдел пришло сообщение о гибели его друга. Он несколько мгновений смотрел на меня так, что я даже перепугался неизвестно отчего: смотрел тяжело, пристально, но не прицельно, не видел он собеседника в этот момент, и протянул руку к столу.
В моем виоме «откололась» часть изображения, появился человек, в котором я с некоторым трудом узнал давешнего незнакомца с сааремского пляжа.
— Он?
— Откуда ты его знаешь? Кто это?
Лапарра выключил проектор.
— Это Зо Ли. До связи.
Я очутился один в пустой комнате, оглушенный поднявшимся в голове тарарамом.
Зо Ли, чистильщик из отряда «Аид-117», единственный свидетель трагедии на Ховенвипе… Почему он объявился на пляже в Сааремаа? Впрочем, пути человеческие неисповедимы. Ведь оказались же мы с Витольдом там в тот же самый момент.
— Думай, голова, — сказал я своему умеренно надоевшему отражению в зеркале стены, — картуз куплю…

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Эль-Пасо, февраль 16-208

Город Эль-Пасо расположен на реке Рио-Гранде, пересекающей Техасскую равнину. К началу описываемых событий он насчитывал тридцать тысяч жителей и фактически представлял собой климатический курорт, работающий круглый год.
И это случилось над Рио-Гранде утром в восемь часов, когда рабочий день города и его окрестностей только начинался.
Немногочисленные свидетели происшествия сначала не обратили внимания на легкое помутнение воздуха над одним из консольных мостов, соединяющих левый берег реки с пригородами Эль-Пасо с правым, на котором начинались пригороды мексиканского города Сиодад-Хуарес. Однако помутнение не исчезло, а сгустилось в прозрачное голубоватое облачко неправильной формы поперечником в километр. Оно медленно спустилось с небес на мост, откуда-то потянуло морозным ветром, хотя температура и так была ниже нуля.
В следующее мгновение с гулом и грохотом мост рухнул на лед замерзшей реки. Раздался стонущий крик монора — монорельсового трамвая, успевшего затормозить у обрыва буквально в одном метре. Замершие пешеходы с ужасом увидели, как сквозь ландшафт с рекой, тисовым лесом и коттеджами пригорода проросли багрово светящиеся копья, на высоте нескольких десятков метров пустили пучки «веток», которые соединились в ажурную решетку, выгнувшуюся куполом. Новые «побеги» рванулись вверх из узлов пересечения «ветвей», и вскоре взорам свидетелей предстала полукилометровой высоты решетчатая башня, асимметричная, неровная, но поражающая рисунком и особым впечатлением живого — не то растения, не то существа…
Воздух очистился, лишь в небе еще некоторое время держалась белая редеющая полоса, похожая на след капсулы метеоконтроля.
Километровая дуга моста осталась лежать неровной грудой металла и альфа-бетона на льду реки, сквозь который кое-где уже проступила черная недобрая вода.
Патруль спасателей, прибывший на место происшествия, оторопело подивился на башню, но сориентировался быстро и вызвал бригаду строителей, а также экспертов управления.
Но экспертам и ученым, прибывшим в Эль-Пасо к вечеру, осталось только развести руками: башня продержалась ровно сутки и, начав таять сверху, в конце концов исчезла без следа. Приборы и средства измерения на нее не реагировали совсем, будто ее и не было…

Ян Лапарра, начальник отдела безопасности УАСС

Пейзаж я выбрал осенний: опушку почти голого осинового леса, речной обрыв, низкие лохматые облака, готовые пролиться дождем: такой пейзаж не позволяет отвлекаться. Запахи мокрой листвы, травы, земли и дыма заполнили кабинет, и если бы не стол — иллюзия уголка природы была бы полной.
По черной доске стола все еще ползли световые строки бланк-сообщений.
Я бегло просмотрел последние и переключил прием и отработку информации на киб-секретаря.
Походив по «мокрой траве над обрывом», вспомнил рассказ Ромашина-младшего и вызвал координатора отдела:
— Прошу дать сводку происшествий за последние полгода.
— По Земле или районированную? — уточнил в ответ женский голос.
— Региональную, по Североамериканскому континенту. С момента гибели «сто семнадцатой» Шерстова.
— Ждите.
Я снова принялся обходить «опушку леса», мысленно возвращаясь к открытию Игната. То, что лаборатория «Суперхомо» объявилась на Ховенвипе, меня не удивило, территория заповедника, дикая и неухоженная, по всем статьям подходила для сверхсекретной лаборатории, о которой история сохранила только факт ее существования. Настораживало другое: совпадение места гибели группы чистильщиков с местом расположения лаборатории. В случайные совпадения таких событий я не верю не только по должности. «Суперхомо», то есть сверхчеловек… Над чем же работали ученые этой лаборатории со столь претенциозным названием? Или над кем? Над новым вариантом Голема? Над сверхчеловеком по Ницше, Гитлеру или все же — над гигантом по духу и мысли? Впрочем, какой «духовный гигант» может родиться у воинственных маньяков эпохи капитализма — нетрудно догадаться. Остается загадкой конечная цель работы лаборатории: человек, его тело и интеллект или сверхмашина, делающая его сверхчеловеком, диктатором, почти равным богу… А может быть, название лаборатории дано чисто условно и не отражает решаемых ею задач? И еще одно обстоятельство заинтриговало меня: более чем странные явления в местах катастроф. В Ховенвипе, по словам техника связи, он застал металлическое «насекомое» длиной в триста метров, свидетели извержения вулкана на Сан-Мигеле видели «скелет динозавра», в Орхусе во время взрыва прогулочного лайнера появился чудовищный ажурный «гриб» высотой в километр, а на месте взорванного лифтового комплекса на Сааремаа выросли колоссальные «стрекозиные крылья». «Насекомое» на Ховенвипе исчезло в тот же день, испарилось, как сухой лед, «скелет» и «гриб» тоже не продержались больше суток, а «стрекозиные крылья» стали уже вдвое меньше и, похоже, к ночи испарятся. Ясно как дважды два, что это явления одного порядка. Шехерезада! Ученые разводят руками, а эксперты техцентра плачут по ночам от беспомощности…
Напротив вдруг возник видеопризрак Анатолия Первицкого, моего заместителя.
— Не помешал? Или моя интуиция меня подвела?
Я пробежал глазами несколько лаконичных текстов сводки происшествий, выданных автоматикой стола. Черт, сколько их тут! Неужели так много за полгода? Поднял глаза на заместителя.
— Не подвела, ты мне нужен.
Первицкий, худой, высокий, рыжий, с запавшими глазами и ртом-пуговкой, снял с головы эмкан вычислителя.
— Тогда я весь внимание.
У него был один достаточно серьезный недостаток: он непроизвольно копировал мимику собеседника, на что многие, не знавшие его хорошо, часто обижались, думая, что он их передразнивает.
— Игнат на Сааремаа видел Зо Ли, случайно. Именно во время взрыва.
— Это уже становится закономерностью.
Первицкий имел в виду, что Зо Ли до Сааремаа видели в районах известных нам аварий, то есть и в Орхусе, и на Сан-Мигеле.
— Именно это и пугает. Зо Ли — единственный, кто уцелел после трагедии на Ховенвипе. Теперь сопоставь эти факты с тем, что там же функционировала двести лет назад лаборатория «Суперхомо».
Первицкий поморгал светлыми редкими ресницами.
— Не обижайся, я пока особой связи не вижу. При чем тут лаборатория? И почему ты уверен, что Зо Ли является виновником аварий? Я в это не верю.
— Если бы я тоже был уверен… Хочу проанализировать события, входящие в нашу компетенцию, за истекшие полгода, а ты пока свяжись с информслужбой «Аида» и попроси дать карту операций бригады по Аризоне. Нет ли поблизости от Ховенвипа чего-нибудь еще, требующего нашего внимания? Кроме того, найди тех, кто занимался расследованием аварий вместе со спасателями. Скорее всего ими занимались научники из отдела изучения быстропеременных явлений природы Академии наук.
Я продолжал изучение сводки. Из всех происшествий, случившихся на Североамериканском материке за полгода, мое внимание привлекли три: в Эль-Пасо, совсем недалеко от Ховенвипа, рухнул в реку совершенно исправный мост, в Хьюстоне — утечка энергии на кварк-станции и в Тампе — дикая, абсолютно непонятная вспышка страстей на стадионе под грифом «антисоциальное поведение». Все три случая укладывались по времени в цепочку: Ховенвип — Эль-Пасо — Хьюстон — Тампа… И через месяц после события в Тампе — Сан-Мигел и Орхус, добавил я мысленно. И последнее событие — на Сааремаа. А между ними?
Пришлось снова побеспокоить координатора.
— Прошу такую сводку по Атлантике и Европе. Сроки те же: полгода, с января по сей день.
Через несколько минут стол выдал набор бланк-сообщений. Я прочитал сводку, выбрал события, укладывающиеся в мою гипотезу, и записал данные в память машины срочных оперативных работ. После этого соединился с начальником «Аида».
Гриффитс внимательно выслушал мои соображения, подумал, выпятив толстые негритянские губы.
— Не думаешь же ты, — говорил Мартин на русском медленнее, чем на родном языке, — что Зо Ли мог явиться причиной происшествий? Тем более что в некоторых случаях его алиби безупречно.
— Не думаю, — признался я. — Но совпадения слишком разительны, а последствия в случае недооценки опасности слишком сокрушительны, чтобы не перестраховаться.
Гриффитс кивнул, снова выпятил губы.
— Согласен. Чем могу быть полезен?
— К тебе скоро обратятся мои работники. Вполне может статься, что дело не стоит и выеденного яйца.
— Допускать мы можем только обратное, к сожалению. Можешь весь аппарат «Аида» считать в своем распоряжении.
— Спасибо, такие силы не понадобятся.
Я включил аппаратуру кабинета и несколько минут размышлял, справится ли Игнат с заданием, размеров которого он еще не представляет. Как и я, впрочем. Помощник-то из Сосновского липовый: что может знать и уметь мальчишка в девятнадцать лет? Правда, по словам самого Игната, Витольд старателен и работоспособен, а такая оценка в устах инспектора стоит многого. С другой стороны, в самом Игнате я уверен полностью, как в самом себе. Инициативен, умен, силой бог не обделил… легче перечислить его недостатки, тем более что их, по моему мнению, всего два: любовь к сладкому и лиризм. Не сентиментальность, нет, хотя Игнат добр и чувствителен больше, чем положено мужчине по норме, вернее, больше, чем мне бы хотелось, и выражается это по-разному: в любви к стихам и к музыке, в тонко подмеченной характеристике литературного произведения, в поэтичности гипотез, касающихся многих аспектов работы безопасника, и так далее. Хотел бы я, чтобы у меня был такой сын. Ромашин, сын Ромашина…
С гонгом прямой связи — я поставил такой зуммер на канал связи с директором — напротив возник Филипп Ромашин, директор УАСС, отец Игната. Легок на помине…
— Думаешь? — В его вопросе прозвучали утвердительные интонации.
Я молча ждал продолжения. Лицо у Ромашина-старшего жесткое, властное, по-мужски красивое, взгляд острый, холодноватый, умный. Он должен нравиться женщинам, подумал я вдруг с неожиданной для себя самого завистью, мы с ним одногодки, а выглядит он лет на семь моложе…
С Филиппом я знаком уже восемь лет, с момента моего перехода на должность начальника отдела. Он тогда был вторым заместителем директора. Уже в то время я отметил в нем качества, которые ценю в руководителе: волю, гибкое, раскованное мышление, самообладание, чувство долга и умение работать с людьми. С годами эти качества не пропали, что только укрепило мое уважение к Филиппу. Работать с ним нелегко, но интересно.
— Что нового по Ховенвипу?
— Намечаю контуры задания. Работать будет Игнат.
— Знаю, он мне уже сказал. Что это за организация — «Суперхомо»?
— Не знаю.
Ромашин хмыкнул.
— По-моему, одного Игната будет мало. Я еще раз просмотрел отчеты комиссии по расследованию обстоятельств гибели группы Шерстова, новое расследование необходимо форсировать.
Меня не нужно было убеждать, но я имел в руках только отчеты той же комиссии, сводку странных происшествий с участием Зо Ли, единственного свидетеля гибели чистильщиков, да кое-какие туманные предложения. Новых данных не было. Не поздно ли я подключил Игната? Впрочем, раньше не было особых причин ворошить это дело, к тому же Игнат вернулся всего месяц назад.
— В начальной стадии расследования достаточно одного-двух человек, — сказал я. — Потом, по мере развития, буду подключать людей.
Ромашин кивнул, утвердил подбородок на сплетенных пальцах рук:
— Не нравится мне эта история… Несколько странных аварий с полумистическим финалом — и везде видели Зо Ли… Читал акт медэкспертизы? Почему так долго медики не могли определить, отчего погибли чистильщики?
— Власть авторитета.
— Как? Не понял.
— К сожалению, до сих пор встречаются случаи, когда заявление одного из корифеев считается верным априори только потому, что его сделал, видите ли, непререкаемый авторитет. Так было и в этом случае. Руководитель медкомиссии усмотрел виновником смерти чистильщиков редкий вирус, за изучение которого он лет сорок назад получил академическую степень. Вирус вызывает спастическое сокращение сердечной мышцы и почти мгновенную смерть. Слов нет, очень похоже… Профессору пробовали возражать, робко и недолго, но он сумел отстоять свою точку зрения. И лишь пять месяцев спустя нашелся медэксперт, один из оппонентов профессора, у которого остались сомнения и который решился сделать анализ и доложить о результатах.
— Ошибка с далеко идущими последствиями. Такие специалисты не должны работать в управлении. Как назовешь дело?
Я пожал плечами.
— Может быть, «Сверхчеловек», по названию лаборатории?
— Предлагаю «Демон». Кстати, почему ты связываешь в одну цепь Ховенвип, Зо Ли и «Суперхомо»?
— Почему я связываю? — хмуро удивился я. — Разве не Зо Ли связал эти события? Что касается дела — пусть будет «Демон».
Директор кивнул, бросил короткое: «Будь», — и исчез. Я снова остался один в кабинете, запрятанном в недрах оперативного центра УАСС, и вдруг подумал, что директору управления действительно известно о трагедии на Ховенвипе нечто большее, чем мне, иначе он не стал бы четко формулировать название новому расследованию. «Демон»… Кто демон, уж не этот ли Зо Ли?
Я невольно усмехнулся каламбуру и посмотрел на часы: первый час ночи восьмого июля двести восьмого года.
Проходя мимо комнаты Игната, я увидел, что зеленый кружок номера светится, очевидно, кто-то из хозяев забыл заблокировать дверной автомат. Непорядок. Я шагнул в дверь и увидел Ромашина-младшего сидящим на столе с пирожным в одной руке и стаканом молока в другой.
— Так, — сказал я. — Пир во время сна. Это же явное нарушение режима. Выйдешь из формы — уволю!
Игнат вместо ответа поставил недопитый стакан на стол, гортанно крикнул и прыгнул ко мне через всю комнату — это метров шесть — в манере школы «тигра». Я с трудом ушел от удара ногой в голову, зафиксировал ответный удар в живот, но Игнат непостижимым образом перехватил прием и ответил серией «колено — печень — шея». Ловок, шельма!
— Ну хватит, хватит, — буркнул я, потирая шею. — Что я тебе, тренажер? Будь я помоложе… Почему засиживаешься?
— Читаю кое-какие умные документы о древних военных организациях, союзах и спецслужбах типа НАТО, «Сентком-2000», Норд-Армад, Пентагон, ФБР, ЦРУ, МОССАД, Какурэдан и других.
— Зачем?
— Чтобы выиграть сражение, надо хорошо знать не только свои возможности, но и потенциал противника. Аксиома. Военные союзы давно вымерли, как динозавры, а мы все еще сражаемся с ними. Это сколько же ошибок надо было совершить предкам, чтобы потомки сотни лет их исправляли?
— Полегче, мой друг, полегче. — Я сел, с любопытством поглядел на страницу какого-то древнего манускрипта, воспроизведенного в глубине черной панели стола; я читал эти документы лет семь назад. — Мы тоже подчас совершаем ошибки, не заботясь о последствиях. Не все предки были одинаковы, и не всем их потомкам можно судить о прошлом с позиций холодного разума. Хотя, с другой стороны, не стоит забывать и о том, что человечество в недавнем прошлом напоминало канатоходца, балансирующего на тонком нерве командира одной из стратегических ракетных установок. Слова не мои. Я не спорить зашел. Поздно уже, предлагаю пойти в ближайшее кафе, посидим, поужинаем — и по домам. Идет?
Игнат поколебался немного, я понял, что он кого-то ждет.
— Понимаешь, — сказал он, — мне сегодня позвонить должны.
— Часом не сестрица стажера?
Игнат изумленно вытаращился на меня, я засмеялся.
— Не переживай, это не утечка информации, а только интуиция. Девица звонила в твое отсутствие и спросила, не берем ли мы в отдел стажерами девушек.
— Дениз спросила?!
— Ну да. Я ответил, что не слышал об этом. А что тут такого?
— Ничего особенного, просто не думал, что она настолько… осмелеет, что ли.
— Мне она показалась отнюдь не робкого десятка. А ты, оказывается, не знаешь, что такое треугольник любви.
Игнат с интересом посмотрел на меня.
— Это когда третий лишний?
— Это йога. Первый угол — любовь не торгуется, второй — не знает страха, третий — не замечает соперника.
— Арифметика любви? Что-то слишком рационально. Не хочешь ли ты сказать, что Дениз…
Я сделал протестующий жест.
— Ничего не хочу, разбирайтесь сами. Ну, так ты идешь?
Игнат не успел ответить, мяукнул сигнал вызова. Ну и звук!
Вспыхнул виом связи. Ну конечно, Дениз Сосновская.
Я похлопал Игната по виноватой спине — не переживай, мол, за меня, все понимаю, поздоровался с Дениз и вышел. И лишь в коридоре спохватился, что забыл предупредить Игната об осторожности контактов с Зо Ли. «Демон» не «демон», а береженого бог бережет, как говаривали встарь.

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Сан-Антонио, март 8-208

По разработкам центра изменения погоды Северной Америки, на юго-востоке Техаса в день восьмого марта должна была установиться теплая, без осадков, солнечная погода: температура до десяти градусов тепла, ветер слабый, облачность нулевая, относительная влажность воздуха — семьдесят процентов.
Утро восьмого марта в долине Сан-Антонио началось точно в соответствии с погодной программой дня, тихое, солнечное, теплое. Тем более удивительным для многочисленных жителей города, вышедших с утра в парки и скверы на зарядку, показалось событие, начавшееся без двадцати минут восемь. Привыкшие верить разработчикам погоды, жители Сан-Антонио с недоумением, а некоторые с негодованием наблюдали… снегопад!
Снег шел полосой шириной в несколько километров ниоткуда, с безоблачного неба! Он шел всего полчаса и так же быстро растаял, и случай этот, наверное, стерся бы из памяти старожилов уже на другой день, если бы не три факта. Первый — снегопад оказался полной неожиданностью и для метеоцентра, второй — несколько свидетелей явления обратили внимание на необычные ощущения, пережитые ими во время снегопада: мгновенный колющий мороз, от которого двум свидетелям стало плохо — вплоть до вызова машин «Скорой помощи», а третий — удивительное видение, не поддающееся никаким объяснениям, ибо оно противоречило здравому смыслу: после снегопада над городом возникла из воздуха сияющая снежно-белая конструкция, напоминающая гигантскую снежинку диаметром около двух километров, разве что рисунок «снежинки» не был симметричным.
Продержалась она примерно полдня — на нее любовались, не подозревая, что это такое, — и растаяла в четырнадцать часов, не оставив следа.
Снегопад и «снежинка» вошли в сводку не объяснимых наукой событий как курьез работы метеоцентра, и сообщение о них было передано в спецвыпуске новостей Интервидения. В информбанк Управления аварийно-спасательной службы оно не попало.

Игнат Ромашин

Утро выдалось росистое, хрустальное, синее. Над лугом, цепляясь за кусты ивы, стлался туман, пели птицы, и где-то в глубине лесной зоны ворочался кто-то тяжелый и угрюмый — судя по ворчанию и треску.
Я побегал по мокрой траве, окунаясь в низине в туман с головой, поискал ворчуна — он оказался громадным быком. Как он сюда попал — неизвестно. Я сделал зарядку и умылся росой. Спустя полчаса я уже был в семейной столовой.
— Чья сегодня программа?
— Моя, — сказал отец. — Надеюсь, всем понравится. А ну-ка, ставь руку.
Я с готовностью уперся локтем в стол и встретил твердую руку отца. С минуту пытался сломить его сопротивление, будучи не очень уверенным в успехе: я еще помнил, как эти руки с легкостью подбрасывали меня в воздух. Мать смотрела на нашу борьбу с улыбкой, и я знал, что душа ее сейчас поделена на равные части…
Борьба закончилась ничьей, хотя мне понравился мгновенный косой взгляд отца на мать.
— Жульничаешь? — обиделся я. — А еще директор УАСС!
Отец улыбнулся.
— Ничуть, хотя резервы у меня еще есть. А ты, брат, вырос, я бы даже сказал — возмужал. Там часто приходилось использовать физику тела на пределе?
Мать, разливая дымящийся бульон, замерла.
Я взглядом показал на нее, отец виновато заморгал. «ТАМ» означало — в экспедиции. Я небрежно пожал плечами.
— Мало. За нас все делали роботы.
Я вспомнил, как в трюме головного корабля армады с оружием, которую мы догнали в семи световых годах от Солнца, сработала автоматическая защита и на группу десанта обрушился огонь «драконов»: пули гудящими белыми шмелями жалили корпус десантного когга, прожигали металл переборок и перекрытий. Двое бойцов были ранены, третий убит пулей в голову… Если бы я не успел взорвать блок управления всей электроникой трюма, уйти в живых из бункера никому бы не удалось… Завтрак прошел в молчании, потом я заспешил, пожелал всем творческих забот и оставил родителей выяснять ту меру опасности, которой я подвергался в полете; мама ничего об этом, конечно, не знала, но догадывалась, а тут эта неосторожная фраза отца…
В отдел я прибыл на полчаса раньше остальных сотрудников. Сосновский заявился следом и молча выложил на стол две пронумерованные кассеты к видео.
— Здесь все, что удалось узнать.
Я перестал диктовать на информбраслет программу предстоящих дел и вынул из копира «таблетку» кассеты.
— Отлично. Сейчас мы с тобой летим в Северную Америку, на место гибели чистильщиков, по дороге введешь в курс дела.
Тайм-фаг мгновенно перенес нас из здания главного оперативного центра УАСС в Финикс, откуда нам предстояло добираться до места еще неизвестным мне видом транспорта.
Разница во времени между Брянском, где располагалось управление, и Финиксом составляла десять часов. В Финикс мы прибыли около шести часов вечера по местному времени, и я первым делом направился в линейный отдел американского филиала УАСС.
В отделе, занимавшем шестиэтажную башню в стиле «опрокинутая пирамида», диспетчер любезно выделил нам четырехместный триер с неограниченным запасом хода — аппарат имел устройство подзарядки от высотных, невидимых человеческому глазу энерголиний. Стартовали в седьмом часу вечера.
Я набрал курс на пульте «джорджа», как называли автопилот англичане и американцы, устроился поудобней и закрыл глаза.
— Рассказывай, что там у тебя нового. До цели минут сорок ходу.
Витольд встрепенулся — он любовался вечерним пейзажем Американского континента.
— Зо Ли — малаец, родился в Пинагре. Тридцать шесть лет, рост метр семьдесят восемь, вес семьдесят два килограмма — это данные его личного дела. По образованию он инженер-механик больших интегральных систем, в «Аиде» работает уже шесть лет. Имеет феноменально быструю реакцию на опасность, спортсмен — золотой пояс по тайбо.
— Ого! — не выдержал я, и не зря. В Системе всего несколько человек имеют золотой пояс абсолютного чемпиона по тайбо. Чтобы овладеть таким поясом, надо чуть ли не со дня рождения заниматься борьбой и не прекращать тренировки ни на один день.
— Серьезный парень! Что у него за школа по тайбо, узнал?
— Школа «скорпиона».
М-да, есть чему позавидовать! Школа «скорпиона» родилась в Южном Китае более двух тысяч лет назад и была наиболее сложной и секретной. Ни одна из школ тайбо — самообороны без оружия — не могла соперничать с ней по количеству приемов и знанию нервных узлов человеческого тела, даже школа «тигра», навыки которой освоил я. Где же он проходил обучение? Может быть, и в живых он остался благодаря своим способностям?
— Продолжай.
— Собственно, это все, что мне удалось узнать. Данные паспорта… личное дело… характеристика… Он не женат, родителей нет…
— Как это — нет? Он что же, в пробирке родился?
— Ну, не знаю… нет, и все… я не интересовался. Разве это важно?
— Может быть. А друзья у него есть?
— Близких, кажется, ни одного.
— Кажется или точно нет?
Сосновский молчал так долго, что я невольно засмеялся, представив, как он мучается.
— Так что же ты все-таки узнал? Личное дело и характеристику можно было изучить потом.
— Еще информация о лечении Зо Ли…
— Это другой разговор, но запомни: в таком поиске, как наш, нет мелочей, и анализировать события надо со всех, даже самых неожиданных сторон. С кем ты разговаривал о Зо Ли?
— Только с заместителем начальника американского «Аида» Ларри Хэмпстером. Те, кто его знал лично, сейчас в командировках.
— И что сказал Ларри?
Сосновский вздохнул.
— Он его мало знал. Сказал только, что кадровики готовили Зо Ли начальником группы, но Гриффитс назначил Шерстова, хотя в резерве стоял именно Зо Ли…
— Интересно. Зо Ли был обижен тем, что вместо него назначили другого?
— Не знаю, но Гриффитс дважды отклонял кандидатуру Зо Ли.
— Чем же он руководствовался? Впрочем, это я у него выясню сам. Итак, где же наш подопечный?
— Он две недели находился на лечении в клинике «Скорой помощи» в Мексикан-Хате, потом в Симуширском центре нервных заболеваний, однако, пролежав там пять дней, таинственно исчез из палаты, не оставив никаких объяснений. Я побывал у его лечащего врача, привез все, что дали: диагноз, методы терапии, мнение врачей.
— Странное поведение, странное… Исчезает из лечебницы, чтобы появиться в Сааремаа… Помнишь на сааремском пляже спокойного незнакомца? Это был Зо Ли.
На крохотной панели управления триера загорелся желтый огонек, означающий конец курсограммы, аппарат плавно притормозил.
— Мы почти у цели. Километров через сорок за рекой Сан-Хуан и начинается Ховенвип. Я сяду за управление, а ты понаблюдай за пустыней внизу.
Через несколько минут я выбрал место и посадил триер на дно неглубокого ущелья, заросшего молодыми елями, пихтами и папоротником. Под козырьком одной из стен ущелья струился ручей, вода в нем была необычайного темно-орехового цвета.
— Порядок, — сказал я, пробуя готовность мышц к мгновенному напряжению, — можно выступать. Пойдем так: впереди я, метрах в двадцати сзади — ты. Сначала просто обойдем местность вокруг пещеры, потом вернемся за снаряжением. Вопросы?
— Разве здесь надо кого-то бояться?
Я внимательно присмотрелся к лицу Витольда.
— Привыкай ходить в разведку, стажер. Бояться не надо, мы на Земле, но у меня неопределенное предчувствие… короче, пойдем так, как я сказал.
У меня и в самом деле появилось знакомое ощущение скрытого наблюдения, и хотя я внимательнейшим образом осмотрел местность вокруг триера и ничего не заметил, тем не менее в интуицию свою верил и спокойным поэтому быть не мог.
Прыгая с валуна на валун, я выбрался на длинную каменистую насыпь, прошел по ней до поворота, и вдруг под ногами тускло блеснула металлическая полоска. Присев на корточки, я разгреб щебень и присвистнул. Полоса оказалась… старым рельсом, непонятным образом сохранившимся в эпоху безрельсового транспорта в таком виде, будто им пользовались вчера.
О рельсах в докладной записке экспертной комиссии не было ни слова. Или мне невероятно повезло, и это след «Суперхомо», или я просто набрел на древнюю дорогу к какому-нибудь не менее древнему карьеру или руднику, и тогда это след ложный.
Рельсы, утонувшие в щебенчатой подсыпке, тянулись почти на километр, следуя изгибам ущелья, а потом нырнули в отвесную скалу, казавшуюся настоящей. Без техники делать здесь было нечего. И все же совпадение настораживало: «легальных» технических сооружений на Ховенвипе быть не могло, а все «нелегальные» так или иначе были связаны с военными организациями прошлого. Что ж, рельсовый путь, насчитывающий, по крайней мере, полтора столетия — именно столько лет назад перестали эксплуатироваться железные дороги, — появился в этой глуши неспроста.
Махнув рукой точно соблюдавшему дистанцию Сосновскому, я вскарабкался по склону ущелья наверх и попал совсем в другой мир. Надо мной нависли величественные вековые дубы, образующие сплошной тенистый полог. Подлеска в этом лесу не было совсем, под ногой зашуршал толстый пружинящий слой опавших листьев, сквозь который с трудом пробивалась трава; листья сменились ковром из мхов. С самых громадных деревьев свисали толстые ползучие кольца ядовитого сумаха и плети дикого винограда.
Через несколько сот метров лес внезапно кончился, и я оказался на длинном скалистом обрыве, на котором бледными копнами обосновалось несколько папоротников и росли крохотные голубоватые лесные цветы.
Под обрывом влево открылось волнистое пространство низких холмов до горизонта, поросших редкими куртинами полыни, а справа тянулся стеноподобный уступ алого с пурпурным оттенком цвета, усеянный выемками, выпуклостями, вертикальными рытвинами колоссальных размеров. Рытвины порой складывались в сложные узоры ниш и пещер. Между обрывом, на котором я стоял, и уступом располагались странные конусы зеленоватой пыли и щебня, будто ссыпанные сюда из огромных бункеров, и веяло оттуда, несмотря на вечернее время, зноем и раскаленной духотой, как из жаровни.
За уступом, высоту которого я определил метров в двести, шел хаос стенок, барьеров, башен и других замысловатых скальных образований всех оттенков красного цвета.
— Преисподняя! — сказал над плечом незаметно приблизившийся Сосновский. — Смотри, нам, кажется, сюда.
Место гибели группы было помечено металлическим шестом с флагом УАСС. Шест стоял на краю воронки, выбросившей из недр язык каменного крошева. До него было с километр, не больше.
Я нашел более или менее пригодный для спуска склон и сбежал на знойную равнину, стажер без особого труда преодолел этот путь следом.
Вход в пещеру со складом бактериологического оружия находился почти под тем самым местом, где мы вышли к обрыву из леса. Он был взорван, и груда каменных обломков большим языком лизала отверстие еще одной пещеры, почти скрытой от взора несколькими особенно большими блоками.
Мы в молчании осмотрели место высадки десанта Шерстова, поднимая облачка зеленой пыли. Я обратил внимание на то, что эта пыль лежала везде и покрывала даже обломки скал и валуны. Стена обрыва, камни и холмы были изъедены необычной коррозией, отчего стали пористыми, как пемза.
Делать здесь без аппаратуры было нечего, и я уже решил было поворачивать назад — эксперты следственной комиссии, работавшей полгода назад, наверняка все перерыли, — как вдруг снова почувствовал наблюдение. Оценить, откуда пришло ощущение взгляда, было трудно, но все же мне показалось, что наблюдали из ближайшей пещеры, той самой, полускрытой обломками весом в несколько тонн каждый.
Я зашел за один из обломков, сделал вид, что исследую его поверхность, и тихо сказал появившемуся стажеру:
— Оставайся здесь. Следи за ближайшими пещерами, да и по сторонам поглядывай, но особенно не высовывайся, уяснил?
Витольд смотрел на меня округлившимися глазами, в которых теснилось многоточие, но я не дал ему возможности выплеснуть это многоточие на язык.
— Главное, следи за мной. Мне почему-то кажется, что мы тут не одни.
Оставив стажера за камнем, я с беспечным видом направился ко входу в пещеру, посвистывая, перепрыгивая через трещины и груды более мелких камней, а сам зорко следил за тем, чтобы между мной и черным, непросматривающимся оком пещеры непременно находилось какое-нибудь препятствие.
Подъем к пещере был некрут, но мешали языки мелких и острых обломков, ступать по которым приходилось осторожно и с опаской. И чем ближе я подходил к мрачному зеву, тем меньше мне хотелось туда идти. Я остановился, всей кожей ощущая на себе чей-то внимательный взгляд, посвистел, делая вид, что заинтересовался камешком, и высунулся из-за ребристой глыбы, последней из самых крупных, упавших совсем недавно с вершины уступа.
Меня спасло мгновенное чувство опасности, возникающее остро и отчетливо. Увидеть в глубине пещеры я ничего не успел, но тут же, повинуясь инстинкту, рывком бросил тело обратно за скалу.
Вслед из-под свода пещеры гулко прогрохотала короткая автоматная очередь. Пули, сшибая ребра с глыбы и выбивая в ней борозды, легли впритирку к голове.
«Дьявол! — подумал я, ожидая новой очереди. — Да это же «дракон»! Автоматический ракетный карабин! Откуда он здесь?! И кто это нас так встречает?!»
Тишина наступила чудовищная, и я невольно взмолился, чтобы не психанул стажер, не выскочил из-за укрытия. Тогда мне придется переть на рожон, не имея ни одного шанса на успех, — без оружия против «дракона» не спасет ни реакция, ни физические данные, ни даже выучка безопасника.
Тишина не нарушалась ни одним звуком, и я решил попытаться обойти осыпь слева. Однако, едва я только метнулся за соседний камень, из пещеры снова ударила короткая — в пять выстрелов — очередь. Пули веером прошлись над спиной, я, холодея, почувствовал их прицельную, злую мощь.
Дьявол тебя задери! Стреляет, как снайпер! Эдак он, чего доброго, не даст нам никаких шансов довести расследование до конца. Надо уходить, пока не сорвался стажер. Тогда конец!
Я осторожно отполз назад, прижимаясь к острой каменной крошке, впивающейся в тело.
Карабин ударил на звук: пули, гудя и звеня, низким рикошетом ушли в небо.
Не похоже, чтобы он шутил — стрелок высокого класса. Только непонятно, почему он не сменит позицию и не расстреляет нас в упор. Боится, что мы вооружены? Или это не входит в его планы?
— Игнат! — раздался невдалеке приглушенный возглас Витольда.
— Жив! Сиди и не двигайся! — быстро крикнул я. — Держи пещеру на прицеле, не давай ему высовываться!
Оружия у нас не было, но я надеялся на психологический сбой неведомого противника, дающий нам шанс уйти, и не ошибся. Из пещеры никто не появился, лишь спустя минуту карабин щелкнул дважды одиночными выстрелами и замолчал совсем.
Мне удалось пробраться к Сосновскому, бледному и возбужденному, и я жестом показал, что надо делать, когда по тебе стреляют, а ты без оружия.
Витольд, старательно вжимаясь в горячий бок скалы, пополз прочь от негостеприимной пещеры. Я пополз следом, ожидая новой очереди. Но все было тихо, словно и не было здесь никого, кроме нас двоих, словно не гремели только что выстрелы, выстрелы по человеку в начале двадцать третьего века! Выстрелы, не звучавшие на Земле более века!
— Хорош сюрприз! — пробормотал я, с сожалением разглядывая свой безнадежно исполосованный о камни костюм, когда мы взобрались на знакомый скалистый обрыв. — Но ты молодец, варяг, выдержка у тебя есть.
Сосновский, все еще возбужденный и довольный похвалой, молча протянул мне тяжелый, черный, косо срезанный цилиндрик величиной с палец.
Я подкинул цилиндр в руке: это была неразорвавшаяся ракетная пуля «дракона», так называемая «инфрапуля», способная прожигать сорокамиллиметровую броню.
— Вошла прямо под камень сзади меня, — гордо сказал Витольд.
«Значит, последние выстрелы были по нему!» — сообразил я и вдруг отчетливо осознал, как близко от гибели мы побывали. Холодный ручеек страха протек у меня по пищеводу. Мать Витольда никогда не простила бы мне этого, и Дениз, и отец… не отец юноши, а мой собственный отец, Филипп Ромашин, доверивший жизнь Витольда мне. Хотя сам я и не был ни в чем виноват…
— Надо было взять кое-что из снаряжения сразу, — сказал я, посмотрев на часы. — Бинокли, рации, пробойники… Учись, стажер, не делать ошибок. Пошли отсюда, ждать нечего. Нас не очень вежливо выдворили с занятой территории, и теперь необходимо подкрепление. Но едва ли мы обнаружим стрелка.
По-моему, стрелять мог только больной человек. Единственное, что оставалось по-настоящему загадочным, где стрелок достал карабин, снятый с вооружения полтора века назад. Вместе с остальным вооружением. И еще было непонятно, почему стрелок не сменил вид боя. Начни он с ракет более крупного калибра — остались бы от нас рожки да ножки!
— Значит, у него не было ракет, — резонно заметил Сосновский.
Я кивнул. Мыслил стажер логично. Достать боеприпасы к «дракону» сложнее, чем раздобыть сам карабин.
Настороженность, привычная в косморазведке, вернулась ко мне, и хотя ни глаз, ни интуиция ничего подозрительного не отмечали, я не позволил себе расслабиться.
Стрелок задал нам такую задачу своей стрельбой, что факт этот весил больше всех известных мне загадок по обстоятельствам гибели группы «Аида»…
За деревьями показался нос триера. Мы спустились в ущелье.
— Вызвать патруль? — спросил Витольд, залезая в кабину.
— Нет смысла. Придется повторить поход в полном боевом, хотя, думаю, оружие не понадобится.
Спецключом я вскрыл бронированный кубик сейфа под задним сиденьем триера и достал оттуда пистолет.
Через пять минут мы повторили поход, но пещера была пуста. Она уходила в глубь скального массива на многие десятки метров, вычищенная ассенизаторами до блеска, местами узкая, петлистая, переходящая в просторные залы.
Мы облазили только часть ее до первого зала, обнаружив три боковых ответвления, два из которых были погребены под обвалами. Дальнейшие поиски были бесполезны, здесь требовалась целая армия поискеров с соответствующей аппаратурой типа хомодетекторов, и мы решили не тратить времени зря.
Я постоял в том месте, где прятался стрелок, поддал ногой разорванный фруст-пакет — упаковку патронов к «дракону», и опустил пистолет.
Позиция была выбрана удачно, склон осыпи, ведущей к пещере, просматривался отлично, и тот камень, за которым прятался я, не мог служить мне хорошим укрытием. Стрелок должен был снять меня первыми же выстрелами, стрелять он умел. Но… не сделал этого. Значит, просто отпугнул, и все. Потом спокойно сделал свое дело, ради которого явился, и ушел, даже не потрудившись уничтожить фруст-пакет…
— Мы ему чем-то помешали, — пробормотал я, измеряя на глаз расстояние до первых круглых каменных глыб. — Явись мы на полчаса позже — никого бы не встретили.
— Надо здесь все обыскать, — сказал Витольд, — причем с помощью больших исследовательских комплексов типа БИИМ, которыми оснащаются экспедиции Даль-разведки на другие планеты… Дай разок пальнуть, Игнат! — вдруг взмолился он.
Я поколебался, взвесил в руке «универсал», поставил планку на разряд-факел и протянул Витольду. Сосновский осторожно принял пистолет с благоговением юнца, никогда не державшего в руках оружия, прицелился и нажал на спуск. Ахнуло длинное кружево разряда, ближайшие камни разлетелись в пыль, дальние сдуло прямо к задымившимся конусам пыли. Когда пыль осела, на ставшей ровной, как стол, осыпи показались две блестящие нитки рельсов…

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Хьюстон, март 28-208

Хьюстонская энергостанция мощностью в две тысячи альбертов обслуживала сам Хьюстон с его полуторамиллионным населением, несколько заводов зонального масштаба по производству искусственного белка, пластмасс и органосинтеза, аграрно-промышленные комплексы, а также тайм-фаги, транспорт района и множество мелких потребителей в виде институтов, музеев, торговых центров и предприятий бытовых услуг. Располагалась она за городом, в двенадцати километрах от порта, в сосновом бору.
Утро двадцать восьмого марта не предвещало никаких неожиданностей, обычное рабочее утро середины недели. Было пасмурно, изредка накрапывал мелкий холодный дождь — не слишком веселая погода для конца марта.
В залах управления и машинных залах дежурные инженеры и диспетчеры готовились к смене, предвкушая отдых и личную жизнь. Станция на сорок процентов работала в режиме передачи мощности, то есть в хьюстонский район шло шестьдесят процентов вырабатываемой энергии, а остальные сорок передавались в другие районы материка, где уже кипела дневная жизнь.
Начальник смены Кен Кроуфорд привычно обежал глазами панели сигнализаторов состояния, отметил, что все параметры реакторной цепи в норме, перекинулся парой фраз с инженерами связи и защиты, терпеливо коротавшими дежурство в соседних креслах, и в это мгновение над окном оперативного виома загорелись три красных глаза и прозвенел приглушенный звонок.
Секунда, последовавшая за этим, ушла у всех троих на мгновенную проверку подконтрольных систем: натренированный мозг дежурных не требовал времени на переключение из состояния покоя в состояние готовности к действию. К выводу они пришли одновременно и действовали соответственно своим обязанностям; автоматика в подобных случаях не вмешивалась, счет шел на миллионные доли секунды.
— Второй резервный — пуск! — скомандовал начальник смены. — Утечка на базовых три и четыре. Третьему резервному — готовность!
— Центральная, Хьюстон в эфире, — сказал инженер связи. — Сигнал по зоне: будьте готовы к перебросу энергии по всем векторам отдачи, у нас утечка, причины пока неизвестны.
— Аварийной на выход! — сказал инженер защиты. — Третий и четвертый упали по мощности на ноль семь. Автоматика защиты в норме, компьютер рекомендаций не дает.
В течение последующих трех минут дежурные занимались анализом происшествия, после чего начальник смены вызвал центр управления энергосистемой южной зоны Северной Америки.
— Де-Риддер, на линии Хьюстон. Похоже, у нас нештатная ситуация. Третий и четвертый реакторы дают прогрессирующую утечку. Энерговыход в район прекратил. Отключаю оба.
— Отключайте, — отозвался Грегори Пенроуз, старший диспетчер центра. — Мы готовы. Аварийную пустили?
— На выходе, молчит. Что-то странное…
— Немедленно дай сигнал тревоги в УАСС!
Кроуфорд после двухсекундной заминки:
— Дал, будут минут через пять. Грег, третий и четвертый на нуле, но резервные тоже начинают снижать выход! Если через минуту ситуация не изменится, буду выключать станцию!
— И никаких догадок, в чем дело?
— Аварийная все еще молчит, координатор твердит о зоне поглощения энергии… дьявол! Что со связью?..
Это было последнее, что услышал старший диспетчер центра в Де-Риддере. Виом связи с Хьюстоном померк…
Спустя четверть часа от бригады спасателей, прибывшей в Хьюстон, поступило короткое сообщение:
— Станция выключена. По неизвестной причине произошел спонтанный разряд запасов активного вещества. Зал управления разрушен, есть жертвы среди персонала станции. Из здания реакторного кольца вырос «мыльный пузырь» диаметром около трехсот метров. Он колышется под ветром, внутри нечто вроде зернистой икры, каждая икринка размером с арбуз. Приступаем к изучению и ликвидации аварии…

Витольд Сосновский

Уже второй раз меня вызывали в кабинет начальника отдела вместе с Игнатом, разумеется, но привыкнуть к манере разговора Лапарры за такое короткое время я, естественно, не успел.
— Крайне любопытно! — сказал он, рассматривая нас по очереди своими прозрачными, почти не мигающими глазами. — Каким образом «дракон» мог оказаться у стрелявшего? В наше время проще достать лучевой пистолет, чем ракетный карабин.
Игнат пожал плечами. Было видно, что его занимает какая-то мысль, однако я не настолько опытный физиономист, чтобы разбираться в выражении его лица. Да и разбираться, по сути, было не в чем: лицо Игната постоянно спокойно, внимательно и серьезно, и лишь иногда в глазах мелькают иронические или насмешливые огоньки, говорящие о наличии у него чувства юмора и сбивающие, кстати, меня с толку.
— Ну хорошо. — Лапарра включил окна кабинета. — Еще одна загадка к сонму прежних, причем тревожная. Давно мы не работали по социально опасным.
— Утечка исключается? — быстро спросил Игнат.
Лапарра исподлобья взглянул на него.
— Маловероятна. «Драконы» на Земле имеются только в трех местах: в сейфах нашего отдела, у погранслужбы Даль-разведки и в Военно-историческом музее. Из наших хранилищ утечка исключена, что касается пограничников и музея… выясните. Теперь о ваших дальнейших планах. Насколько я понял, вы не нашли ничего нового по делу группы Шерстова…
— У нас было мало времени на тщательное расследование, — сухо сказал Игнат. — В ближайшее время планируем провести на Ховенвипе поиск с помощью больших комплексов. Кроме того, выявлены любопытные детали по конфигуранту Зо Ли.
Лапарра поднял брови.
— Поиск на БИИМах? На каком основании?
— Во-первых, потому, что Ховенвип — это около шести тысяч квадратных километров горного хаоса и обнаружить точное место базирования «Суперхомо» иным способом невозможно. Во-вторых, мы со стажером обнаружили старую железную дорогу недалеко от места гибели чистильщиков, о которой в отчете экспертов не сказано ни слова, и это по меньшей мере странно, дорогу обнаружить они были обязаны.
Игнат сидел так же неподвижно, как и Лапарра, и я подумал, что они здорово похожи, не внешне — внутренне.
— Зо Ли сбежал из Симуширского медцентра еще в середине февраля, и с тех пор его никто не видел… кроме свидетелей необычных аварий и катастроф вроде взрыва сааремааского орбитального лифта. Не появлялся он ни на работе, ни дома. Эксперты, работавшие по этому делу в январе, с Зо Ли не встречались, потому что подозревалось «бактериологическое» заражение группы Шерстова. Зо Ли как свидетель оказался не нужен. Странно, что медики после его побега не передали дело нам. И сами, по-моему, не искали. Во всяком случае, информации об этом в их статистическом отделе нет.
— Не ходите по старым следам, — нахмурился Лапарра. — Информация о Зо Ли была закрыта, поэтому медики молчат. О побеге малайца они сообщили своевременно.
Я растерянно посмотрел на Игната, тот, прищурясь, рассматривал Лапарру, словно не узнавая. Я его понимал: мы проделали работу, которую уже кто-то проделал до нас. Почему же начальник отдела не поставил нас в известность?
— Не удивляйтесь, — хмуро усмехнулся Лапарра, понимая значение наших взглядов и молчания. — Вы не спрашивали, хотя были обязаны. Учитесь мыслить самостоятельно. Вернемся к Зо Ли. Известно ли вам, как он вел себя в клинике?
— В общих чертах. Он пролежал всего пять дней и сбежал; давай, стажер, покороче, самое главное.
Я кашлянул, вспоминая памятный мне визит в Симуширский центр нервных заболеваний…
— Понятно, — сказал главврач, рассматривая мой сертификат — серебряный дискос с изображением Земли в ладонях и выбитым на обратной стороне именем. — Зо Ли, кажется, ваш сотрудник?
— В данный момент он свидетель, — веско проговорил я, — по очень важному делу.
Главврач удивился: получилось это у него отлично.
— Разве вам не сообщили?
К его удивлению прибавилась тревога.
— О чем?
— О том, что пациент Зо Ли сбежал из медцентра полгода назад? Он пробыл у нас на излечении всего пять дней.
Такого оборота событий я не ожидал и даже грешным делом нехорошо подумал об Игнате: он-то должен был меня предупредить. Я попытался сохранить достоинство, но по улыбке в глазах главного врача понял, что мне это удается плохо.
— Ах да, — пришел он на помощь. — Зо Ли был, кажется, из другого отдела, у него был такой же диск, но с другой эмблемой: в черном круге маленький золотой чертик.
Зо Ли действительно работал в другом ведомстве, золотой чертик в черном круге — эмблема «Аида», но я же не мог признаться главному врачу, что сам пока не состою ни в каком отделе, и мой сертификат — документ стажера, а не безопасника-официала, как бы ни хотелось.
— Зо Ли — работник «Аида», — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Где же он сейчас?
Главный врач медцентра развел руками.
— Извините, вопрос не по адресу. Мы в тот же день сообщили в ваше управление об исчезновении пациента. Если хотите, поговорите с лечащим врачом Зо Ли, это все, чем я могу быть полезен.
Я вздохнул.
— Да, пожалуй. Как мне его найти?
Главврач ткнул пальцем в замерцавшее индикаторное окошко на панели селектора.
— Шоллак на приеме, — отозвался слегка картавый мужской голос.
— Вацек, прими гостя. Комната двести шесть, — повернулся ко мне главврач. — Удачи вам.
Врач, лечивший Зо Ли, казался с виду моим ровесником. Глаза у него были дерзкие и веселые.
— Зо Ли поступил к нам из клиники «Скорой помощи», — сказал он, усаживая меня в кресло перед прозрачным окном-стеной, сквозь которое открывался вид на бухту Броутона. — Ему нужен был депрограммист, то есть психиатр, лечащий от навязчивых, внушенных идей. За пять дней, что он у нас находился, причин его болезни установить не удалось, хотя у пациента был целый комплекс маний.
— Чего? — переспросил я, озадаченный новым обстоятельством.
— Мания — это состояние болезненно-повышенного возбуждения при некоторых видах психоза или травмах мозга. Во-первых, он бредил каким-то сверхчеловеком по имени Джинн, которого нельзя выпускать на волю. Во-вторых, ему казалось, что за ним следят, — так называемая мания преследования. В-третьих, всем доказывал, что он ни в чем не виноват, — это комплекс несуществующей вины. Ну и тому подобное.
— Как же ему удалось уйти в таком состоянии?
Шоллак смутился.
— Понимаете, невероятно, но факт — он каким-то образом изменил параметры регистраторов, следящих за здоровьем, и автоматы открыли дверь палаты. До сих пор не знаю, как это ему удалось!
Я попросил у Шоллака информацию о Зо Ли, которая имелась в медцентре, получил кристаллы и регистрокарту после пятиминутных дебатов Шоллака с главврачом и покинул медцентр…
— Ум-гум… — неопределенно промычал Лапарра, выслушав меня, и посмотрел на Игната. — Зо Ли бредил сверхчеловеком… это не наш ли «Суперхомо»?
Игнат промолчал. Он всегда молчит, если ему нечего сказать. А вот у меня, увы, такого качества нет.
— Это все?
— Все.
Я виновато опустил голову.
— Мало! Неоперативно работаете. Есть древняя — ей около двух десятков веков — пословица: «Делай все не спеша, словно тебе еще жить тысячу лет, но так основательно, будто завтра умрешь». Итак, ваши отправные точки: Зо Ли, «дракон», лаборатория «Суперхомо». Вопросы?
— Нет, — сказал Игнат, который, как и я, не видел особых причин недовольства начальника отдела.
В своем кабинете мы сели на диван и стали не торопясь потягивать тоник, думая каждый о своем.
— Ничего я что-то не соображаю, — признался наконец Игнат. — Стадия накопления тумана продолжается.
Он встал и вернул бару пустые бокалы.
— Сегодня снова будешь заниматься Зо Ли. Попробуй узнать, где он в настоящее время, что с ним, почему удрал из лечебницы, не закончив курса лечения.
— Но, может быть, это уже известно? — рискнул я возразить. — Шеф только что врезал мне…
— Во-первых, не тебе, а мне, во-вторых, выяснение местонахождения Зо Ли — наша прямая обязанность. Кроме всего прочего, разузнай о Зо Ли все, что можно, у сотрудников по отряду. Для розыска нужен его физический и психологический идентификат, а мне почему-то кажется, что придется объявлять по малайцу всеземной розыск. Задание понятно?
— Неужели информация уцелевшего свидетеля катастрофы так ценна? Его же нашли без сознания, что он может знать? Да если бы он хоть что-нибудь знал, давно рассказал бы. И вообще странно, что этим делом занялись лишь полгода спустя.
— Вот именно! — поднял палец Игнат. — Вот именно, варяг, неспроста начальство заинтересовалось этим делом повторно. Надо нам поторопиться. Я постараюсь договориться с Даль-разведкой о предоставлении нам исследовательского киберкомплекса БИИМ, завтра же прочешем всю территорию Ховенвипа. Не дает мне покоя найденная нами железная дорога.
Я нехотя встал, показалось, что Игнат поручил мне самую неответственную часть задания, но высказывать свои сомнения вслух не решился.
— Тебе привет от Дениз, — сказал я через плечо уже на пороге. — Зашел бы как-нибудь, она там ждет твоих звонков каждый день…
Я оглянулся и впервые увидел на лице Игната нечто вроде растерянности. Но я говорил правду: Дениз каждый день спрашивала меня об Игнате.
По дороге в архив я прикинул, сколько времени понадобится мне на выполнение задания, и вспомнил эту прикидку к вечеру, когда дальнейшие события показали, что свободного времени у стажера отдела безопасности УАСС в общем-то меньше, чем ему хотелось бы иметь.

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Тампа, апрель 12-208

Двенадцатого апреля, в День космонавтики, тампинский стадион «Грин фиал» был заполнен с утра: спортивный праздник, посвященный началу проникновения человека в космос, собрал триста тысяч жителей города и многочисленных гостей центра туризма Флориды.
К шестнадцати часам над городом установилась прекрасная «летняя» погода. Синоптики превзошли самих себя: солнце сияло вовсю, ветер стих, воздух прогрелся до двадцати градусов. Стадион пел и смеялся, ждал основного события — футбольного матча между сборной города «Тампа» и испанской «Барселоной».
Матч начался в шестнадцать десять под нарастающий гул голосов и музыкальные аккорды: болельщики всех времен и народов мало чем отличаются друг от друга.
На двадцатой минуте защитники «Барселоны» остановили нападающего «Тампы» недозволенным приемом в пределах вратарской площадки. Стадион взорвался бешеным свистом и криками, судья остановил игру, но вместо того чтобы наказать виновных, дал свисток в пользу «Барселоны», усмотрев нарушение со стороны защитников команды хозяев поля. Часы над стадионом показывали половину пятого.
Стадион, недовольный решением судьи, ревел. И в этот момент все триста пятьдесят тысяч болельщиков ощутили волну холода, странное будоражащее волнение, нетерпение, гнев и десятки других негативных эмоций. Стадион превратился в ад!
Тысячи зрителей ринулись на поле, давя друг друга, набросились на судей и игроков. Тысячи других кинулись защищать этих последних, свалка росла, грозя перерасти в невиданное по масштабам побоище. Работники стадиона, отвечающие за общественный порядок, попытались вмешаться в события, но были сметены в первую же минуту. Над стадионом повис многоголосый рев разъяренной толпы — явление, чрезвычайно редкое для начала третьего справедливого века.
И почти никто из болельщиков, присутствующих на трибунах, не заметил странных световых эффектов над чашей стадиона, на высоте шестисот метров…
Когда к стадиону примчались машины «Скорой помощи» и городского линейного отдела УАСС, волна холода, а с ней и волна отрицательных эмоций пошли на убыль. Опомнившиеся болельщики с недоумением начали оглядываться, приводить себя в порядок, искать виновника переполоха. К счастью, судья остался жив…
А над стадионом таяла полупрозрачная фигура — нечто вроде гигантской когтистой лапы — не то облако, не то след капсулы метеоконтроля…

Игнат Ромашин

В три часа дня я вспомнил о своем предположении, нуждающемся в проверке, и, внутренне его отвергая, все же решил перестраховаться.
— Я, кажется, забыл выключить дома утюг, — обратился я к соседям по комнате, с утра занятым расчетами и моделированием какой-то аварийной ситуации. — Если шеф начнет искать, буду через полчаса как штык.
— Нам и так надоело отвечать, что тебя нет, — поднял голову от панели драйвера один из инспекторов, Дайнис Пурниекс, флегматичный, белобрысый, в распахнутой на груди рубашке. — Кстати, час назад он тебя искал весьма настойчиво.
— Зачем? — поинтересовался я.
— Очевидно, затем, чтобы еще раз дать втык за оперативность, — сказал суровый Аристарх Видов, снимая с головы эмкан.
— Ну у вас и осведомленность! — Я с любопытством посмотрел на Видова. — Прямая связь с бункером начальника отдела?
— Стараемся, — отозвался Аристарх.
— Если серьезно, то тебе в помощь придается военный историк из СЭКОНа. — Дайнис аккуратно закатал рукава рубашки. — Очень красивая женщина, зовут Люция.
Я озадаченно пожал плечами: новость была из разряда неожиданных и не совсем приятных.
В это время мягко прозуммерил координатор связи комнаты, и динамик интеркома проговорил голосом Лапарры:
— Игнат, спустись в холл к седьмому информу.
— О! — выпрямился Дайнис. — Сейчас и получишь.
— Да ну вас! — Мне было не до шуток.
В громадном холле, отделанном под инму — китайское «дерево с туманными картинами» и крипп — искристый лунный базальт, я подошел к стойке седьмого информа, еще издали увидев Лапарру. Рядом с ним стояла поразительной красоты женщина в летнем костюме, который во все времена назывался сафари. Смуглая, с фигурой и грацией богини, с волосами, схваченными у затылка рубиновым обручем и свободно падающими за спину. Глаза дерзкие и предостерегающие одновременно, черные, как пространство, губы крупные, четкого рисунка и без малейших признаков косметики. Вкус недурен. И, по всему видно, шутить не любит.
— Знакомьтесь, — буркнул Лапарра. — Ромашин-младший.
— Игнат, — слегка поклонился я.
— Люция, — подала руку незнакомка. Я не решился поцеловать ей пальцы, почувствовав, что выйдет не слишком по-светски.
— Люция Чикобава — военный историк, — продолжил Ян. — Будет работать в твоей группе по делу «Демон». Я введу ее в курс дела, ты сообщишь подробности.
Приказ есть приказ, оспаривать его бессмысленно, да я и не стал бы. С женщинами в одной связке я не работал, да еще с такими.
— С инструкцией отдела вы хорошо знакомы? — спросил я, невольно глядя на ее губы, и получил в ответ короткий изучающий взгляд.
— Достаточно. — Голос у нее был гортанный, бархатистого тембра, глубокое контральто. — Я вижу, вы не рады. Но это решение директора вашего управления. Если не возражаете, встретимся вечером. В восемь вас устроит?
— Вполне.
— Тогда до встречи. А у вас, Ян, я буду в шесть.
Люция повернулась и пошла по залу к одному из выходов, а мы молча смотрели ей вслед.
— Она пять лет работала в погранслужбе, — сказал Лапарра через минуту. — Имеет степень историка-универсалиста, хорошая спортсменка.
— Похожа на индонезийку. Больше вы с отцом ничего не могли придумать? Я же завалю задание.
Лапарра фыркнул.
— Шутишь, значит, все в норме. Ну, будь, встретимся в девять.
Он подошел к лифту, а я, размышляя о высших законах, соединяющих людские судьбы, поднялся на седьмой горизонт управления, в зал тайм-фага.
Станция тайм-фага занимала весь седьмой горизонт южного крыла здания. Так как работникам управления приходится переноситься во все точки земного шара и за его пределы на планеты Солнечной системы и других звезд, то и станция пассажирского ТФ-сообщения была самой крупной для официальных организаций: зал тайм-фага занимал площадь в тридцать тысяч квадратных метров, и располагалось в нем полторы тысячи кабин.
Я нашел свободную кабину, набрал код Москвы и через секунду вышел из тайм-фага Басова, на площади Славы. От площади до моего стодвадцатиэтажного дома идти всего полчаса, но я все же взял такси — в сердце закопошилась тоскливая, как ненастье, тревога.
Дома оказался отец — разговаривал в гостиной по виому, переодетый в домашний халат. Рано он сегодня.
Я прошел в свою комнату, открыл стенной шкаф и хмыкнул. Потом переложил из угла в угол виброласты, флайтинг для глубоководной охоты, пакет надувной лодки с баллончиком газа, пакет со значками и орденами, который я так и не удосужился отдать однокашнику, тихо присвистнул и уставился в пустую нишу: «дракона» в шкафу не было.
— Пришел? — весьма оригинально отреагировал отец, появляясь на пороге. — Что ищешь?
Я оглянулся.
— Па, ты из моего шкафа ничего не брал?
— Нет, конечно, это же твой шкаф.
— Понимаешь… — Я почесал переносицу. — Домой из полета я привез кое-какие трофеи, думал удивить друзей… ну, и до сих пор не сдал облачение. Короче, пропал мой карабин.
Отец с интересом посмотрел на меня и заглянул в нишу.
— Пропал «дракон»? Ты хоть представляешь, что говоришь? Везде искал? Может быть, оставил в тире?
— Я не ходил с ним в тир, не успел. Он был здесь.
— А если мать переложила?
— Зачем? — Я снова принялся перекладывать вещи, уже зная, что карабина в шкафу не найду. Предчувствие не обмануло меня. Еще на Ховенвипе у меня мелькнула мысль, что по мне вели огонь из моего собственного карабина, но тогда я лишь посмеялся над собой. Вот, значит, где стрелок его достал!
Отец, прищурясь, ждал объяснений, и я вкратце пересказал ему события на Ховенвипе, опустив кое-какие подробности нашего с Витольдом отступления. Он слушал молча, с непроницаемым лицом, но я-то знал его хорошо, почти как себя.
— А патроны? — спросил он, когда я закончил. — У тебя же их не осталось.
— Патроны он мог достать в другом месте… тем более что не перевелись на свете безголовые разини вроде меня. Никогда не думал, что такое может случиться.
Не произнеся ни слова, отец вышел из комнаты.
— Ты явно не представляешь, что произошло, — донесся из кухни его голос. — Звони немедленно Лапарре, иначе рискуешь вылететь из отдела.
От неожиданности я выронил рубашку и, переодеваясь на ходу, зашел на кухню, изумленно уставился на отца, набиравшего программу ужина на домашнем комбайне «Комфорт-8».
— Ты серьезно?
Отец, не оборачиваясь, повел лопатками.
— Вполне может быть, что ты вооружил какого-то маньяка из тех, которых все-таки иногда рождает человечество. В таком случае ты подверг риску ни в чем не повинных людей.
Я медленно вернулся в комнату, размышляя над словами отца, вдруг подумал: а ведь для того, чтобы взять карабин у меня, сотрудника отдела безопасности, надо быть очень информированным человеком! Сверхинформированным! Надо знать, что я был в экспедиции под кодовым названием «Погоня», что вернулся и привез карабин и что не сдал его вовремя в сектор учета… Кто мог знать такие подробности? Только Умник — главный оперативный компьютер отдела…
Я выдвинул из стены пульт домашнего координатора и набрал телекс отдела. К счастью, Ян был на месте. Я рассказал ему то же, что и отцу.
— У меня даже мысли подобной не возникало! — угрюмо проговорил Лапарра. — На кой ляд тебе карабин? Ты же не коллекционер. Да и куда смотрел сектор учета, хотел бы я знать?! Будто у меня забот не хватает…
— Кто же мог предполагать…
— Ты мог, обязан был предполагать, не опускайся до оправданий. За то, что не сообщил о карабине учетчикам, ты свое получишь, как и они, что не потребовали. Давай в отдел, будем думать, как выходить из положения.
Я вспомнил скалы Ховенвипа, мерзкий посвист пуль, влипавших в камень рядом с телом, и понял отца. И Лапарру. Карабин «дракон» в руках маньяка — это пострашнее стихийного бедствия!
— Бежишь? — окликнул меня отец, продолжая колдовать на кухне. Вмешиваться в разговор с Яном он не стал.
— Извини, ты, кажется, прав, па, я в отдел.
— А что я матери скажу?
— Ты же видишь, в какое положение я попал. Придумай что-нибудь, скажи — пошел в спортзал.
Я вздохнул, представив, как огорчится мать — в последнее время мы почти не разговаривали по вечерам, и шагнул за порог. Вечер я себе испортил окончательно. И не только себе…

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Атлантический океан, район подводной горы Роккевей, апрель 28-208

Не видимая глазу холодная масса воздуха диаметром около двух километров опускалась с неведомых высот к океану. Чем ниже она опускалась, тем интенсивнее охлаждался воздух, зона низких температур расширялась, закручивалась, выдавливая теплые слои воздуха к Американскому материку и порождая барометрические волны — инфразвук с частотой в доли герца.
Первые слабые толчки воздуха достигли автоматических датчиков синоптической сети и включили режим повышенной опасности. Дежурные геопатруля главного центра изменения погоды Северной Америки с любопытством приняли сообщения автоматов и взялись за проверку данных. Они еще не догадывались, в чем дело, да и не могли догадаться: программа погоды над Атлантикой не предусматривала глобальных изменений в течение ближайших суток, а так как, кроме людей, никто не мог вмешаться в программу, то, по мысли дежурных, сведения о зарождении тайфуна были просто интересным казусом, сбоем в цепи автоматической сети регистраторов.
Между тем область холодного воздуха все увеличивалась, скапливаясь над поверхностью океана и закручиваясь все сильнее в спираль. Ветры из-под ее основания устремились к берегам материка, поднимая зыбь на спокойной доселе глади воды. Первый смерч образовался спустя полчаса после падения «массы холода» — невероятно быстро по меркам метеорологов. Затем образовались еще два смерча. Захватив гигантские массы воды, они слились в один и устремились в сторону Африки, постепенно наращивая скорость.
Лишь через двадцать минут опомнившиеся дежурные метеоцентра выслали к восточной окраине Северо-Американской котловины истребители ураганов. Битва с тайфуном длилась пять часов, почти ночь, поэтому никто из пилотов-истребителей не заметил необычных эффектов, сопровождавших тайфун до его распада.
Причин возникновения необычайно холодной массы воздуха, которая и породила тайфун, отыскать не удалось. Загадка тайфуна «Роккевей» вошла в сводку происшествий климатологов Академии наук Земли и была похоронена под слоем других информационных сообщений, требующих дополнительного анализа.

Витольд Сосновский

С высоты в четыреста метров Ховенвип выглядел иначе, чем с горизонтали земли. Я долго разглядывал хаос кроваво-красных, причудливо-чудовищных гребней, фестонов и шпилей, среди которых проглядывали иногда ровные столообразные участки, и меня все больше увлекала красота этого дикого уголка природы, не тронутого, хотя бы внешне, руками человека. Теперь нам предстояло разобраться в том, что же люди соорудили в глубинах этих гор и ради чего они когда-то посягнули на такую неповторимую ни в одном из районов Земли красоту.
— Не налюбовался? — подошел ко мне Игнат. С ним был невысокий, но плотный — этакий крепыш-боровичок — начальник летающей лаборатории БИИМ-3 по фамилии Юранов. У начальника были седые виски и совершенно ледяные глаза.
— Красиво, — сказал я, невольно краснея.
— Вид хорош. — Юранов бросил взгляд вниз, как прицелился.
Летающая лаборатория — шестиугольная платформа размером с треть поля зимнего стадиона, накрытая прозрачным изнутри куполом, медленно дрейфовала на юго-восток над заповедником Ховенвип. Десять человек ее команды готовились к пуску аппаратуры научно-исследовательского комплекса.
— Итак, что мне вводить в программу? — обратился к Игнату начальник БИИМа. — Какова сфинктура объекта?
— Сфинктура?
— Что, незнакомый термин? Ввели его около двухсот лет назад, и происходит он от слова «сфинкс». Обозначает степень загадочности объекта, качественные характеристики его таинственности.
— В таком случае сфинктура плато Ховенвип — искусственные сооружения в его недрах: туннели, машины, аппаратура, кабели связи, волноводы, энерговоды и тому подобное.
— Годится. Этот комплекс проходит последние полевые испытания перед дальней звездной заброской, ваш запрос решили удовлетворить в первую очередь. После Ховенвипа нам предстоит работать под водой — это уже заказ археологов.
Они направились по кольцевому коридору ко входу в центральный зал лаборатории, разговаривая на ходу. Я поплелся сзади, с одной стороны захваченный потрясающей дикой красотой Ховенвипа, а с другой — осознающий свою ненужность на борту этого летучего агрегата.
Зал лаборатории был круглым, с прозрачным потолком и мерцающими стенами от работающего вхолостую панорамного виома. У пульта управления интеллекторными системами сидели операторы в черно-голубых комбинезонах с короткими рукавами. Напротив входа в зал в сплошном кольце виома выдавалась ниша, в глубине которой прятались еще один пульт и кресло. Юранов направился к нише и поманил нас за собой.
— Это пульт пилота и начальника исследовательской группы. На время испытаний командую парадом я. Садиться не предлагаю — некуда, так что придется потерпеть.
Начальник сел в кресло, привычно ткнул пальцем в квадрат сенсора общего включения.
— Внимание! Сфинктура третьего типа, класс подземный, степень опасности не определена, принимаем индекс «Ад-01». Готовность три минуты.
Я с любопытством выглянул из ниши в зал. Операторы лаборатории уже надели ежистые шлемы эмканов, по залу разбежались, словно рассыпанные горстью, странные звуки: попискивания, тоненькие звоночки, шелесты, басовитые тихие гудки.
— Людей внизу нет? — оглянулся начальник лаборатории. — Можем ли мы использовать жесткую компоненту в излучении интравизоров?
— Людей внизу быть не должно, — сказал Игнат, подумал и добавил: — Но полностью гарантировать не могу. Наши патрули, конечно, прочесали Ховенвип с утра, перед запуском БИИМа, но…
— Понятно.
Юранов не спеша натянул эмкан и вдавил красный грибок кнопки в углу пульта. Над лесами и горным хаосом Ховенвипа разнесся вопль сирены.
Прозрели стены ниши, исчез зал за спиной, мы оказались висящими в воздухе без опоры. За то время, пока длился наш разговор, лаборатория добралась до холмистой серой равнины, почти лишенной растительности.
— Откуда начнем? — обернулся Юранов к Игнату.
Тот нашел глазами участок плато, от которого мы успели удалиться на несколько километров, и кивком указал на него.
— Вернемся к уступу, видите? Оттуда можно пойти по разворачивающейся спирали. Местность там уже обследована, однако новые данные не помешают.
— Разве здесь уже работал БИИМ?
— Работали эксперты с обычной переносной аппаратурой и, как мне кажется, участок захватили недостаточный для всестороннего анализа.
Юранов повернул лабораторию назад, и через несколько минут мы снова очутились над стопятидесятиметровой стеной, испещренной узорами выбоин, трещин и пещер. С высоты было особенно заметно, что стена отделяет каменные джунгли от джунглей лесных.
— Ориентир — белый флаг слева, у двух пещер.
На пульте метнулись световые стрелы и сложились в красную надпись: «Пуск программы». Снова над скалами раздался грозный вой сирены.
В зале, отделенном от нас призрачной стеной светозавесы, звуковая обстановка не изменилась, но мне показалось, что воздух вокруг странно загустел и завибрировал на грани слышимости, и где-то внутри меня родилось ощущение тревожного напряжения гигантского копья, нацеленного в спину из зала и готового вот-вот сорваться и ударить…
Я поймал оценивающий взгляд Игната и криво улыбнулся, хотя обмануть его, конечно, не мог.
— Не пугайтесь, не оборачивайтесь, — произнес начальник БИИМа, в то время как руки его бегали по сенсорной клавиатуре пульта. — Включилась АРЗ. С непривычки ощущение не из приятных.
Я расшифровал аббревиатуру АРЗ как «антирадиационная защита» и успокоился.
Лаборатория прошла над стеной. Из зала за спиной донеслись оживленные голоса операторов. Я из любопытства высунул голову из-за светозавесы и удивился: зал тонул в темноте, лишь напротив каждого пульта, слабо освещенного призрачной иллюминацией индикаторов, светились экраны дисплеев, не рассеивая мрака уже на расстоянии ладони.
Внезапно лаборатория замедлила движение.
— Девятый, Левченко! — резко окликнул начальник лаборатории. — Ваш канал выпал из резонанса, извольте не зевать!
— Автомат отрабатывает повышение радиационного фона, — отозвался невидимый Левченко обиженным тоном. — Прошу две минуты на топосъемку.
— Следите внимательней за изменением рельефа. Даю две минуты. Всем остальным — повтор серий.
Юранов жестом поманил Игната. Я тоже придвинулся ближе.
— Посмотрите-ка, это вам знакомо?
На черной, доселе непрозрачной панели справа от пульта проявился странный светлый узор, похожий на рисунок червяка-древоточца на коре дерева.
— Штреки?
— Система пещер, в которой некоторые естественные ходы соединены искусственными туннелями. Глубина самой нижней пещеры около ста шестидесяти метров.
Игнат некоторое время рассматривал изображение, потом покачал головой в сомнении:
— Никак не сориентируюсь…
— Это флаг, — ткнул пальцем в панель Юранов.
Игнат кивнул. Судя по всему, ему было интересно, а мне становилось скучно.
Словно почувствовав перемену в моем настроении, Игнат посоветовал мне пройти в зал, а Юранов, откровенный и лаконичный, как скальпель хирурга, добавил:
— Там у входа есть кресло наблюдателя, подключитесь к машине, отвечающей за синтез полученных сведений и отмечающей к тому же все выявленные элементы искусственности вашего объекта. Если же не хотите терять время — берите машину и летите по своим делам. Работы у нас часа на три-четыре, плюс обработка результатов поиска. Закончим — сообщим.
Игнат поразмышлял, посматривая на мою удрученно-ждущую физиономию, и принял последнее предложение.
— Не очень романтическая профессия, — сказал он в пинассе, глядя на уплывающую от нас лабораторию, похожую на отломившийся снежный купол одной из гор. — Да, стажер?
— Не очень, — пробормотал я, чувствуя угрызения совести. Думал я в это время о своей профессии и о том, что доминантой спасателя во все времена было терпение. То есть именно то, чего мне не хватает. Игнат, конечно, об этом не скажет, но подумает, ушел-то он из лаборатории из-за меня. Хотя, с другой стороны, дел у нас достаточно, а начальнику БИИМа мы были не нужны.
— Вот это уж точно! — сказал вдруг Игнат одобрительно.
Я не особенно удивился. Видимо, снова утратил контроль над лицом, врагом моим.
Мы сделали круг над голубоватыми холмами пыли, и вдруг взгляд Игната остановился. Что он там увидел, внизу?
— Черт побери! — раздельно сказал Игнат. — Как это я с первого раза не заметил?
Я не успел ничего спросить, как мы уже пикировали вниз и через минуту головокружительной карусели приземлились на обрыве возле букового леса. И только выйдя из кабины пинасса, я понял, в чем дело.
Деревья в лесу неестественным образом были искривлены, наклонены в сторону обрыва. Вернее, не искривлены, а как бы расплавлены и раскатаны — других терминов не подберешь — в плоские языки, доскообразные стены, изогнутые лопасти, усеянные наплывами и утолщениями. Ветви деревьев тоже изменились, превратились в канделябры и фестоны, а листья вытянулись в длину и походили на зеленые перья с жемчужным отливом.
Игнат обошел несколько буков, дотрагиваясь до них рукой, присвистнул и присел на корточки. У ног его начиналась россыпь каких-то мелких зеленых пузырей, густо усеявших взгорбок обрыва.
— Знаешь, что это такое? Догадайся.
Я подошел, неосторожно наступил на один из пузырей, и тот превратился в мокрое пятно.
— Тише, медведь! Это трава, понял? Жди меня здесь, попробую вызвать бригаду экспертов-биологов. Такого, брат, мы еще не видали.
Я кивнул, ошеломленный настолько, что был в настоящий момент только зрителем, а не помощником инспектора безопасности.

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Остров Сан-Мигел, Азорские острова, май 12-208

Сан-Мигел ничем не выделяется из островов Азорской гряды. Гористый, с обилием термальных источников, он суров и не слишком приветлив и требует постоянного внимания со стороны Атлантического сектора УАСС Земли, потому что входит в сейсмически активную зону земного шара.
Три сейсмостанции, установленные на острове, контролируют малейший шорох в его недрах, и уже больше века в районе Азор не случается мощных землетрясений и вулканических взрывов: аварийные бригады геопатруля вовремя предотвращают попытки бунта земных недр.
Известно, что активность недр не проявляется внезапно. Прежде чем родиться землетрясению или вулкану, идет долгая подготовка в глубинах астеносферы и мантии Земли, на границах континентальных глыб и срединных океанических хребтов — в местах разломов земной коры. Земля уже давно была окутана глобальной сетью автоматических сейсмостанций и вычислительных геокомплексов, выдающих долговременные прогнозы поведения недр во всех точках планеты; машины, как правило, ошибались редко. Но то, что случилось двенадцатого мая на острове Сан-Мигел, ни автоматы, ни люди предусмотреть не могли.
В полдень сейсмостанции острова зарегистрировали необычные электрические явления в районе кальдеры вулкана Фурнаш, расположенного в его восточной части. Пока озадаченные диспетчеры геопатруля сверяли сводки по Атлантике с поступившим сигналом, в недрах Сан-Мигела зародились странные звуки, сопровождаемые вибрацией, с амплитудой в десятые доли миллиметра. По всем признакам вот-вот должно было начаться извержение вулкана, в то время как карты прогнозов выдавали на ближайшие сутки и вообще на год вперед полнейший штиль в районе Азор.
Спустя полчаса скрипы и участившиеся подрагивания почвы на всех островах Азорской дуги показали, что давление лавы ближайшего к поверхности океана магматического очага превысило допустимую норму и лава начинает пробиваться из глубин по древнему жерлу вулкана Фурнаш. Еще через пять минут последовал первый громовой удар неожиданно проснувшегося вулкана.
Когда к Азорским островам прибыли модули геопатруля, остров Сан-Мигел был окутан тучей пепла, дыма и пара, сквозь которую проглядывались факелы пламени и языки лавы, сползавшие в океан.
После двухчасовой схватки стихия покорилась людям, вулкан успокоился, дым рассеялся, и взорам спасателей предстал удивительный новый ландшафт острова: из свежего поля лавы торчали изъязвленные порами каменные клыки — все, что осталось от конуса вулкана Фурнаш. В радиусе километра поле лавы тоже было пористым и покрытым зеленоватым налетом. Такой след оставляет ТФ-космолет, стартующий с поверхности Земли в рейсовом режиме. А из центра лавового поля торчал странный предмет: не то искореженная ферма какого-то моста, не то скелет апокалиптического зверя длиной в километр!
Из двухсот жителей и отдыхающих на острове удалось спасти сто семьдесят девять человек. Трое из них умерли по пути в клинику на Азорах от внезапной остановки сердца, остальные твердили о жутком холоде, предшествовавшем извержению, о «чудовище, пляшущем над вулканом», о необычном беспричинном страхе, охватившем их перед извержением, и о прочих странных вещах…

Игнат Ромашин

Результаты разведки, проведенной над Ховенвипом с помощью киберкомплекса БИИМ, которыми оснащали дальние звездные экспедиции, стали известны только к вечеру.
По своему личному каналу я получил кассету, разобрался в сопроводительном послании. Всего в кассете было пять кристаллов. Три из них содержали записи физико-геологических свойств плато Ховенвип, в четвертом были витайры — цветные объемные снимки подземного мира Ховенвипа, выполненные в различных диапазонах электромагнитного спектра, в пятом — обнаруженные объекты искусственного происхождения, вернее, их изображения.
Отработав обязательную дневную норму физподготовки: час — разминка и тренировка гибкости и подвижности мышц, час — доведение до автоматизма приемов тайбо, — я позвонил домой, сказал, что задержусь, создал в кабинете вечернее освещение и сел в кресло, смакуя возникшее чувство соприкосновения с тайной.
Первый витайр отображал всю сложную систему подземелий Ховенвипа. Я сравнил новый снимок с имеющимся в архиве и сразу заметил отростки туннелей, неизвестные ранее. Но не это привлекло мое внимание: на схеме пересекающихся извилистых ходов горели огоньки найденных искусственных объектов. В основном — прямые туннели, одетые в бетонно-броневой каркас, но были и другие находки: бункера, трубопроводы, камеры, какие-то агрегаты и машины. Кое-что из этого было уже исследовано в процессе следствия по делу погибших чистильщиков — ряд пустых камер вокруг бункера с бактериологическим оружием, стены и военные машины, однако я нашел и совершенно новые объекты, о которых ни документы архива, ни материалы следствия ничего не упоминали. Например, странная полость в форме идеального шара, рядом бункер, соединенный с полостью металлической трубой, сложный агрегат в узком каменном мешке — скорее всего старинный термоядерный реактор, станция с электропоездом — недалеко от того места, где мы с Витольдом нашли в ущелье рельсы. Все эти находки группировались примерно в четырех километрах от места гибели чистильщиков, немудрено, что эксперты не смогли полностью разгадать тайну Ховенвипа, скрытую скальной толщей в полтораста метров. Больше всего меня заинтересовала шаровидная пустая полость, к которой подходили пучки труб разного диаметра и десятки кабелей. Эвакуированный центр управления всем подземным хозяйством лаборатории? Стендовый зал? Полигон?
— Отлично! — сказал я вслух, встал и, разминаясь, заказал в баре горячее молоко. Ян будет доволен. Сначала дикая биологическая аномалия с буковым лесом на плато, теперь подземная лаборатория. Интересно, что скажут ученые мужи о причинах лесных изменений? Мутации? Генетический дрейф? Так быстро лес не мутирует. Ну и задачка! А «Суперхомо» гораздо более мощная организация, чем мы думали. Восемь квадратных километров площади, около двадцати шести километров подземных выработок! И все это ради… ради чего? Какой такой «сверхчеловек» создавался в лаборатории? Какими путями? «Био», «физико» или «психо»? И почему даже в архивах Пентагона и «Сенткома-2000» о лаборатории — ни слова? Почему только в одном-единственном документе из тысяч других сверхсекретных есть указание на отчисление «Суперхомо» ста восьмидесяти миллионов долларов? За что? За какую «научную» деятельность?..
— Так, — сказал я и с удовольствием отпил несколько глотков горячего молока. — Умели предки держать тайны в секрете.
Просмотрев остальные снимки, я вернулся к шаровидной пещере. Этот подземный зал занимал меня все больше, но, как известно, на песке догадок не построишь фундамента факта, а отправных пунктов для цепи логических умозаключений я пока не нашел. Стадия накопления тумана в деле «Аид-117» продолжалась.
Я прикинул в себе степень несоответствия желаний и возможностей для дальнейших плодотворных размышлений, как вдруг почувствовал чей-то мгновенный взгляд. Ощущение тут же прошло, но я уже знал, что в кабинете я не один. Кто-то абсолютно бесшумно вошел в комнату и остановился у двери, настороженный и опасный, как боль в сердце. Он был достаточно опытен — взглянул на меня лишь раз, зная, что прямой взгляд тут же выдаст наблюдателя, и все же он не учел моего опыта.
Пока я допивал молоко, нарочито медленно, ощущая на губах не вкус молока — вкус тревоги и прикидывая, что лучше: прыгнуть к стене с сейфом или упасть на пол, — вошедший приблизился и остановился за спиной.
В следующий миг мягко мурлыкнул вызов интеркома. Одновременно с ним я нанес удар ногой в пространство за спиной, попал, получил ответный удар в шею, ослабленный наклоном, отскочил и оглянулся. У двери мелькнул человеческий силуэт, дверь бесшумно пропустила его и сомкнулась. Я потрогал гудящую шею, удар был нанесен по всем правилам тайбо — прием «косой флинт», и если бы я не уклонился с ответным ударом — лежал бы сейчас без сознания у стола, а таинственный незнакомец не торопясь сделал бы свое дело.
Я швырнул стакан на пол, запоздало кинулся к двери.
В конце коридора успел заметить мелькнувшую тень — человек нырнул в лифт и был таков, догонять его не имело смысла.
Я постоял в коридоре, унимая дыхание, вытер лицо ладонью и усмехнулся. С ума сойти можно! На Земле, в самом надежном и спокойном месте, в Управлении аварийно-спасательной службы, застрахованном от всех и всяческих случайностей, подвергнуться нападению! Расскажи кому — не поверит!.. Или это чья-то неудачная шутка?
Сквозь открытую дверь снова послышался сигнал вызова: автомат знал, что я из здания не выходил, и был настойчив. Я закрыл дверь, прошел к столу. Звонила Люция.
— Извините ради бога. — Я развел руками. — Я не смог вернуться к восьми, был на Ховенвипе. Вы знаете, что там обнаружена, говоря словами экспертов, аномальная интуссусцепция букового леса?
— Знаю. — Люция сдержанно улыбнулась. — Вы сможете меня принять сейчас?
«Уже поздно», — хотел было сказать я и тут же мысленно обругал себя устрицей.
— Конечно. И простите, пожалуйста, больше не повторится.
Звонила она, по-моему, из спортзала: из-за зеленой стены декоративного домашнего кустарника слышались удары по мячу, возгласы, смех и плеск воды.
— Бывает. — Люция снова улыбнулась. — Вы чем-то расстроены?
— Скорее озадачен. — Я невольно оглянулся на дверь. — Тут у меня побывал странный посетитель… Сколько вам нужно времени, чтобы добраться до управления?
Она поняла подтекст моего вопроса: одета она была в пушистую полупрозрачную кофточку и отливающие металлом брюки — костюм для прогулки, а не для работы; я снова мог оценить красоту Люции, красоту зрелую, сильную, властную и тревожную, — и ответила: «Десять минут».
— Жду, — сказал я, взглянув на часы. — Комната номер двадцать один.
Я выключил работающий проектор, собрал рассыпавшиеся кристаллы информсообщений и положил в сейф. Поднимая стакан с пола, неожиданно обнаружил под креслом маленький значок: в черном круге золотой чертик. Эмблема бригады «Аид»!
Хмыкнув, я подкинул значок на ладони и спрятал в карман. Интересно, как прореагирует на мое заявление Лапарра? Шеф, скажу я, на меня кто-то покушался, но, увидев, как мощно я пью молоко, перепугался и скрылся в неизвестном направлении. А для отвода глаз подкинул значок «Аида». Иди, отдохни день-другой, скажет в ответ затравленный моим юмором Лапарра, и я пойду, вдохновленный… Может, все-таки кто-то просто пошутил?
Я вспомнил удар в шею и покачал головой. Такими вещами не шутят. И все же не верится, что это всерьез. Цель? Какая цель этого дурацкого нападения?..
Я сел на диван и расслабился. Десяти минут вполне достаточно для возвращения спокойствия и рабочего тонуса.

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Орхус, восточное побережье Ютландии, май 26-208

К концу двадцать второго века город-порт Орхус, расположенный на восточном побережье полуострова Ютландия, славился как один из немногих городов-музеев Земли. Фахверковые дома Орхуса представляли собой редкое сочетание образцов древнего зодчества — внешне и современного жилищно-бытового обеспечения — внутри. Жители города пользовались привилегией собственноручно ухаживать за его архитектурными памятниками и содержать их в чистоте и первозданном виде. Именно памятники архитектуры, такие, как романо-готический собор, церковь Фру-Крике, комплекс зданий «Старого города», и привлекали в Орхус многочисленных любителей старины и ценителей древнего искусства архитектуры.
Вечером двадцать шестого мая на улицах, площадях и в скверах города было много отдыхающих, в основном пожилых, любящих тишину, уют и неторопливость бытия. Многие собирались у видеорам послушать последние новости в мире, другие неторопливо прогуливались по улицам-лабиринтам старого Орхуса, встречались с друзьями, обменивались мнениями по поводу последних событий науки, техники и спорта. И лишь один человек из тысяч прохожих выделялся своим неадекватным моменту поведением. Он был напряжен, постоянно оглядывался, то и дело смотрел в небо сквозь какой-то прибор с окулярами и решеткой антенны. На него обращали внимание, но не трогали: мало ли чем может заниматься увлеченный делом человек. Но по тому, как он действовал во время происшествия, начавшегося в девятом часу вечера, можно было понять, что только он один и знает причину этого происшествия.
Все началось с резкого похолодания. Зона холода захватила центр города и двинулась в сторону залива Орхус-Бугт.
Вместе с похолоданием к людям пришло чувство тревоги, неуверенности, желания бежать и прятаться, многих охватил беспричинный страх. Стоило одному крикнуть в испуге, как паника завладела улицей, другой и захлестнула город.
А затем в порту взорвался прогулочный лайнер «Дания», перед отплытием заправлявшийся энергией из ближайшего воздушного энергоканала. В результате взрыва пострадали ближайшие к заливу кварталы города, а стоящие у причалов катера и яхты были выброшены на берег гигантской волной.
Трагедия разыгралась буквально в течение пяти-шести минут. Патрули УАСС прибыли в порт спустя четверть часа и работали до ночи, туша пожары и спасая пострадавших при взрыве. Они первыми стали свидетелями поразительного явления: спустя несколько минут после взрыва в центре залива сформировалась необычная фигура, напоминающая громадный гриб сморчок. Пока шли спасательные операции, «гриб» достиг километровой высоты и застыл, накренившись над городом на сравнительно тонкой ножке. Был он сделан словно из мутного стекла, и рисунок узора на его боках — из-за чего он и походил на сморчок — медленно и непрерывно менялся. Наутро он съежился, ножка «гриба» сократилась и увлекла его под воду.

Кит Дуглас, инспектор-официал американского филиала «Аид»

Когда нас вызвал Мартин Гриффитс и сказал, что нужна помощь чистильщиков, он ни словом не обмолвился, какая работа предстоит. А через час мы с Фарди выгружались на южной оконечности Ховенвипа, в смешанном буково-дубовом лесу. С воздуха я заметил, что небольшой участок леса оцеплен и в нем полно людей, но счел это естественным явлением. Встречал нас высокий широкоплечий парень с малоподвижным лицом и цепкими серыми глазами. Говорил он по-английски безукоризненно, и я поначалу не смог угадать его национальность, что меня поразило: в таких делах опыт имею немалый. Передвигался парень несколько необычно, словно крадучись и в то же время совершенно нескованно, и я по этому штриху определил в нем профессионала-безопасника: ребята туда подбирались лучшие из лучших по всем параметрам, хотя хочу отметить, что и в «Аиде» работают не хлюпики.
Парня звали Игнат Ромашин. Русский. Я с опозданием вспомнил, что у директора управления тоже фамилия Ромашин, хотел спросить — не родственник ли, но удержался. Работал он, как я и думал, в отделе безопасности. Его напарниками были двое: красивая смуглянка по имени Люция, военный историк, и совсем мальчишка, стажер, смущенный осознанием своей непрофессиональности и потому готовый пойти в огонь и в воду — только дай ему команду. Впрочем, мне он понравился, а вот я ему едва ли — ростом не вышел.
Что поделаешь, в детстве я немало натерпелся из-за своего роста, да и сейчас метр семьдесят два — рост нормального двенадцатилетнего парнишки. Но в работе это не мешает, а что касается личной жизни… я знаю, по крайней мере, одну женщину, для которой малый рост не имеет никакого значения.
Ромашин быстро ввел нас в курс дела. Фарди начал было по обыкновению ворчать, поглядывая на Люцию, но я его остановил. О «Суперхомо» я ничего не слышал, но случай с группой Шерстова в этом проклятом Ховенвипе еще был достаточно свеж в памяти. Наверное, я никогда не устану мериться силами со злым гением предков, создавших чудовищный военно-промышленный комплекс, следы которого то и дело вскрываются под пластами времени.
Я не приверженец тринадцатого пункта инструкции спасателей, именуемого в просторечии «срам» — сведение риска к абсолютному минимуму, тем не менее, прежде чем идти в атаку на подземелье Ховенвипа, продумал с Ромашиным все варианты возможных осложнений. В том, что неожиданности будут, я не сомневался. Фарди тоже. Причем он высказался об этом весьма недвусмысленно — такая у него была манера поведения. Ромашин, кажется, тоже понимал толк в таких вещах, но я чувствовал, что у него есть свое мнение насчет целесообразности риска, и я Фарди не поддержал, хотя впоследствии пожалел об этом.
Мы пригнали из Мексикан-Хаты грузовой катер с необходимым снаряжением и материалами, в том числе с установкой направленного взрыва и роботом-универсалом. Затем определили первый маршрут и установили вокруг намеченной зоны маяки, высвечивающие в воздухе при появлении человека грозные надписи: «Стой! Опасно для жизни! Работает «Аид».
В десятом часу утра приступили к выполнению плана. Проникнуть в сеть подземных ходов решили в ущелье, где Ромашин показал старую железную дорогу, сохранившуюся благодаря микробиологической консервации.
— Пойдем таким образом: впереди я, потом Фарди, потом вы, Игнат, — сказал я сухо, ожидая возражений со стороны Ромашина; обычно неспециалисты спешат проявить свою храбрость и показать презрение к опасности, но в «Аиде» это не проходит. Вопреки моим ожиданиям Ромашин спорить не стал, только пожал плечами, и я вздохнул с облегчением: он, очевидно, тоже угадал во мне профессионала и тем самым укрепил мое мнение о нем. Приятно работать в такой компании, на редкость молчаливой, но оперативной.
— Сначала надо пробить дорогу, — сказал вечно угрюмый Фарди, исследуя скалу, в которую упирались рельсы. — Вероятно, когда-то скала поворачивалась на шарнирах и открывала вход, но теперь ее придется взрывать.
— Может быть, поищем механизм? — робко предложил стажер. Ромашин полушутливо называл его варягом, парень внушал уважение своими габаритами.
— Потеряем время, да и управлялся вход скорее всего централизованно, изнутри. Я, пожалуй, начну с разрядника, Кит?
Фарди взял гравитудный разрядник — широкий черный диск на рукояти, подсоединил к нему энерговод и направил диск на скалу.
Я жестом предложил остальным отойти.
Звонкий удар потряс теснину ущелья, поверхность скалы покрылась частой сеткой трещин. От серии невидимых силовых шлепков скала стала расползаться грудой обломков, облако дыма и пыли скрыло под собой машины и Фарди с его грозным оружием. Только иногда в перерывах между грохотом гравитационных залпов доносилось его не менее мощное чихание.
Наконец канонада стихла, пыль осела, и Фарди, серо-белый от пыли, как мельник, привел в действие робота, похожего на помесь металлического паука и осьминога. Робот принялся разгребать кучу щебня, оставшуюся от скалы. Вскоре мы увидели черный зев туннеля. Это был именно туннель — искусственный ход в глубины каменного щита Ховенвипа. Диаметр его я определил в три метра. Перебравшись через груду не убранного полностью щебня, я заглянул под своды туннеля, и у меня отпало всякое желание идти туда.
— Пожалуй, в первую вылазку пойдем только мы двое, — сказал я Игнату. — Незачем рисковать всем. Что это? — Я заметил в руках стажера маленький серебристый конус.
— «Светлячок», — сказала Люция. — Индикатор опасности. Выдается косморазведчикам. Штучка на молектронных чипах и биоточных датчиках. Нацепим на всякий случай?
Я поколебался немного, не очень-то верю в микротехнику психопрогноза, но значок взял.
— Фарди, пойдешь сзади, для страховки, а Витольд и Люция останутся у входа.
В начале туннеля поставили робота и включили его прожекторы. Под сводами туннеля все звуки усиливались и приобретали металлический оттенок, словно стены его были сварены из металлических плит. Клацание шагов рождало дребезжащее эхо, уносящееся вперед, в темноту, куда не доставали лучи прожекторов робота. Две нитки рельсов уходили в эту темноту, как в воду, отблескивая в свете прожекторов словно вчера отполированными плоскостями.
Я мельком посмотрел на «светлячок» — тот уже замерцал малиновым угольком, оценив степень опасности подземелья, — и тут же забыл о нем, интуиция еще раньше начала подавать тревожные сигналы, ничего нового «светлячок» добавить не мог.
Пройдя всего около полусотни метров, тщательно просвечивая каждый метр туннеля, мы наткнулись на преградившую путь решетку, сваренную из металлических прутьев толщиной в палец. Я старательно осмотрел ее, не касаясь руками, хотя электрических полей приборы не отметили, и отошел к замершему Игнату.
— Боюсь, при ликвидации решетки сработает какая-нибудь ловушка, не раз сталкивался с коварством древних военно-защитных систем.
— Но уничтожать ее придется, иначе не пройти. Или есть другой выход из положения?
Я вздохнул. Хорошо, если ловушка рассчитана на случайного искателя приключений, но если она предназначена для активной защиты при нападении противника — о последствиях такой защиты можно только догадываться.
Подошел Фарди с роботом, и мы втроем облазили туннель у краев решетки с интравизорами и анализаторами источников энергии. Скрытой проводки не обнаружилось, похоже, решетку отпирали и закрывали вручную. А может, секрет входа в подземелье был сложнее, чем казался на первый взгляд.
Поднимая диск разрядника, я вдруг услышал тоненький… детский плач! Замер с поднятой рукой. И только потом понял, что «плачет» индикатор опасности на груди, «светлячок». Хмыкнув, я с минуту размышлял, чувствуя растущую тревогу, потом решительно отослал ворчащего Фарди с Игнатом поближе к выходу, встал под защиту робота и снова поднял разрядник. Прозвучал резкий, как щелчок кнута, удар «плоского» импульса, вырванная из гнезд решетка отлетела в глубь туннеля, со свода посыпались куски отслоившегося бетона. В тот же миг глыба бетона над нами стала мягко оседать вниз, где-то близко зашипел сжатый воздух.
— Поле! — скомандовал я роботу и метнулся к выходу, не дожидаясь, пока обрушится весь коридор.
Робот послушно включил силовой «зонтик» и дал мне возможность избежать каменной могилы. Увидев меня бегущим, Игнат и Фарди сориентировались надлежащим образом, и мы втроем выскочили под открытое небо. Словно дождавшись этого момента, в глубине туннеля сверкнуло неяркое пламя — защита робота не выдержала. Вздрогнули скалы, внутри горы с тяжелым гулом что-то рушилось и падало. Отбежав от дыры, мы смотрели на вырвавшееся из отверстия туннеля облако пыли и молчали. Гул стих, и стало слышно, как Фарди делится сам с собой впечатлением от бега и что он думает по поводу хитроумия древних вояк. Но оказалось, что еще не все окончено. В тот самый миг, когда Фарди выдохся, в теле горы словно вздохнул великан: качнулись стены ущелья, из туннеля вылетели хриплый рык, хрип, стон, затем длинный и торжественный грохот обвала. Скала над входом в туннель медленно съехала вниз, словно клином закупорив трехметровое отверстие.
Пыль, поднятая новым катаклизмом, осела, установилась пугливая птичья тишина.
— Все! — сказал Фарди и сплюнул. — Нарвались на ОСОТ.
Игнат посмотрел на меня вопрошающе, и я пояснил:
— Общая система охраны тайны, наш узкоспециальный жаргон.
— Надо было работать по всем правилам, — продолжал Фарди. — Здесь на неделю одной только подготовки… а теперь застрянем на месяц, если не больше, пока будем разбирать завалы. — Он махнул рукой. — Что будем делать, Кит?
Игнат с виноватой полуулыбкой взял меня под локоть.
— Это я виноват, хотел все сделать быстро… хотя все равно повторное расследование обстоятельств гибели группы Шерстова надо было начинать отсюда. На земле — только намек на тайну их гибели, остальное под землей. Понимаете?
Я понимал. Случай с группой «Аид-117» был беспрецедентным по масштабам, в таком количестве чистильщики не гибли ни в одной из операций. Выходит, не только меня одного не удовлетворили объяснения экспертов, если спустя полгода делом «Аида-117» занялся отдел безопасности.
Игнат правильно понял мой взгляд.
— В этом деле много странного, — подтвердил он. — Итак, придется работать по полному профилю?
— Да уж придется, — буркнул Фарди. — Только на скорый результат не рассчитывайте. Если сработала ОСОТ — входы в подземный лабиринт завалены все до единого и пробиться к интересующим вас объектам будет нелегко. Черт бы побрал все эти лаборатории!
Мы одновременно посмотрели на скалу, скрывшую за собой вход к загадкам «Суперхомо».

ИНФОРМАЦИЯ К РАССЛЕДОВАНИЮ
Сааремаа, июнь 8-208

Сааремаа — это наполовину пляж, наполовину порт рыболовных судов-автоматов, плюс базы отдыха и скансены — музеи под открытым небом. Пляж занимает все юго-западное побережье острова и замыкается, с одной стороны, причалом прогулочных яхт и базой виндсерфинга, с другой — рабочей зоной орбитального лифта. Лифт снабжает спутники Приземелья в основном продукцией сааремского рыбозавода.
Орбитальный лифт — это комплекс эстакад, складов, платформ для погрузки и разгрузки магнитопланов, станций обслуживания и собственно лифт с его энергохозяйством.
Все началось с непривычных ощущений у операторов управления лифтом.
Первым пожаловался на недомогание оператор связи — самый старший по возрасту из обслуживающего персонала. Потом и остальные почувствовали похолодание и беспричинный страх. Однако это не помешало им продолжать работу: времени на анализ собственных ощущений ритм работы лифта не оставлял.
Техника реагировала на необычное условие более резко.
Сначала ощутимо упал энергопотенциал основного столба лифта, соединяющего старт-камеру на Земле и финиш-камеру на орбите. Снизился энергопоток на обе камеры. Автомат включил резерв, но одновременно с этим — редчайшее совпадение! — отключилась нагрузка. Энергия устремилась в накопитель, состоящий из набора пакетов так называемого квазижидкого металла. Накопитель не выдержал перегрузки в канале лифта, соединявшем спутник и вокзал на Сааремаа, произошел разряд, и на стартовый стол величиной с две цирковые арены обрушился реактивный удар силой в два миллиона тонн! Ударная волна разнесла в щепы вокзал и служебные пристройки. Семь человек обслуживающего персонала лифта не успели даже понять, что произошло.
Но до пляжа ударная волна не дошла, хотя от лифта до берега по прямой было всего около четырех километров. А потом из догоравших зданий комплекса с шипением полезли вверх белые ростки, утолщаясь, расширяясь и пенясь. Через несколько минут над лифтовым хозяйством воспарили радужные, полупрозрачные, с необычайным рисунком… «стрекозиные крылья»! Они гнулись от ветра и шевелились, как живые, пока не срослись боками, превратясь в колоссальную наклонную плоскость.

Игнат Ромашин

В кабинете Лапарры находился его заместитель Анатолий Первицкий, худой и узловатый, как ствол саксаула. Глаза у него запрятаны под нависшими надбровьями, и кажется, что он смотрит, как из колодца, настороженно и оценивающе. Кстати, мужик он мировой.
Лапарра ходил по кабинету, сунув руки в карманы и вглядываясь в светящийся изнутри пол. Первицкий неподвижно сидел за столом и что-то читал.
— А-а, — поднял голову Ян, заметив меня, и остановился. — Явился, не запылился. Так что там у вас стряслось?
— Обвалы, — коротко ответил я, пожимая руку Первицкому. — По-видимому, сработала ОСОТ лаборатории, все выходы из системы подземелий, известные нам, завалило одновременно.
— Этого следовало ожидать. — Лапарра снова пошел кругами по кабинету. — Неподготовленный «штурм унд дранг» еще никогда не выручал спасателей.
— ОСОТ, кажется, по терминологии чистильщиков, система охраны тайны? — тихо спросил Первицкий, отрываясь от чтения.
Я кивнул.
— Пункт «срам» инструкции у тебя, кажется, не в почете… Сядь, Ян, чего мечешься?
Лапарра остановился, озадаченно посмотрел на заместителя, подумал и сел у стола.
— Что же теперь, начнешь разбирать завалы?
— Слишком долго, и нет гарантии, что в туннелях не осталось ловушек. Нет, я начну проходку шахт сверху, прямо к интересующим объектам. Завалы тоже придется разбирать, но в последнюю очередь. Ты говорил с Гриффитсом? Тех двоих, что он дал, мне мало.
— Будет сколько надо. Главное, определить — есть ли какая-нибудь связь между деятельностью лаборатории «Суперхомо» в прошлом и гибелью чистильщиков в настоящем. Свежая информация от биологов есть? Что они успели определить?
— Практически ничего. Разводят руками и рвут остатки волос на головах. То, что произошло с буками и дубами, совершенно невероятно, с их точки зрения. Вопросов ко мне больше нет?
Лапарра и Первицкий переглянулись.
— Как Люция? — помедлив, проговорил Ян.
— Почти никак. Мы редко видимся, она в основном пропадает в архивах, но отдачи нет. Пользы тоже.
— Польза будет, особенно когда вы проникнете в лабораторию. Она хороший мастер своего дела. Тебе есть новое задание. Два часа назад возле Пскова произошла авария на атмосферном заводе. Эксперты уже там, тебе придется связаться cо старшим комиссии и выяснить все, что удастся.
— Почему именно мне? А Ховенвип?
— Авария произошла странная, симптоматика ее очень схожа с катастрофой лифта на Сааремаа.
— Ну и что? Авариями занимаются линейные отделы, зачем впутывать туда еще и нас? Не проще ли позвонить в техсектор после расследования и узнать подробности?
Лапарра молча смотрел в угол кабинета. Первицкий качнул головой. Я ответил ему вопросительным взглядом. Честное слово, экивоки начальства на странность некоторых аварий находились пока для меня под горизонтом событий. Лапарра уже второй раз намекал на какую-то связь между открытием «Суперхомо», трагедией на Ховенвипе и случаем в Сааремаа. Какая между ними может быть связь? Да еще новое событие — авария на атмосферном заводе… Не люблю разбирать ворох недомолвок, особенно если не вижу, куда клонит начальство. С другой стороны, Ян учил меня строить цепь доказательств параллельно цепи интуиции без ссылок на мнения авторитетов, дабы у самого не создавалось предвзятого мнения до окончания расследования. Выходит, в данном случае я тоже должен думать сам?
— Хорошо, — сказал я. — Лечу в Псков. Карабин не нашли?
— Пока нет. — Лапарра посмотрел на заместителя, и тот сказал:
— Ищем. Установили контроль за боезапасом к «драконам». Кстати, сегодня утром кто-то пытался проникнуть в сейфы пограничников Даль-разведки.
Я вспомнил загадочного посетителя, пытавшегося на время вывести меня из строя, и мне стало не по себе. Во взгляде Первицкого ясно читались укор и сожаление, он не мог примириться с тем, что такую оплошность с карабином допустил достаточно опытный инспектор-официал. Я внезапно понял, что оба моих непосредственных начальника вынуждены теперь исправлять чужие промахи. Мои промахи!
— Ступай, — сказал Лапарра. — Стрелок никуда не денется. Если он умный, стрелять больше не будет. Вторая попытка применить карабин — это конец его свободе. — Ян слегка усмехнулся. — Разобрался, как он попал в дом?
— Элементарно — через окно. Летом они у нас не закрываются.
— Хорошо, иди. «Дракон» мы отыщем, не подведи в главном.
Лапарра не объяснил, что считает для себя главным, но я и так понял. Было бы обидно для нас обоих, если бы Ян переменил свое мнение обо мне. Уже на пороге меня окликнул Первицкий:
— Игнат, постой.
Я обернулся.
Анатолий смотрел на Лапарру, а тот смотрел на меня, и было в их молчании нечто такое, от чего мне снова стало не по себе.
— Что с вами? — удивился я. — Словно боитесь сознаться в собственных грехах. Или случилось что-то еще?
— Пока нет, — пробормотал Лапарра. — Но может выясниться, что во время, предшествующее аварии, или во время нее там видели…
— Зо Ли, — с иронией вставил я.
Молчание, наступившее вслед за моими словами, многое бы подсказало подготовленному уму, но я торопился уйти, и мысли мои были заняты предстоящим делом.
Наконец Ян вздохнул, перестал взглядом сверлить во мне дырку и неопределенно мотнул головой:
— Я думал, ты и в самом деле догадываешься… Короче, вполне может статься, что у атмосферного завода перед аварией крутился именно Зо Ли. Так вот, этот человек опасен! Выводы сделай сам.
Я кивнул и вышел.
В голове стоял туман, рожденный не обилием сведений, а обилием недомолвок и тем смыслом, который вкладывали в них мои уважаемые начальники. Впрочем, эта мода была мне знакома, отец не раз помогал мне решать логические задачи как в школе, так и в жизни именно таким путем.
В Псков я добрался в четвертом часу дня. Заметив на Синегорской площади полосатый триер технической службы УАСС, я подошел, и водитель, откликнувшись на просьбу, быстро домчал меня к месту происшествия.
Атмосферный завод — это круглая платформа диаметром около сотни метров, накрытая решетчатым куполом, и служит он для поддержания стабильного состава воздуха тропосферы и озонового слоя стратосферы. Маршруты таких заводов рассчитываются заранее, а компьютеры ведут их туда, куда прикажут люди.
Этот завод не плавал в воздухе — лежал на брюхе, придавив всей массой молодой подлесок на берегу реки Великой, и являл собой печальное зрелище, нечто вроде раздавленной черепахи. Но не это привлекло мое внимание в первый момент. Из-под брюха завода вытягивался странный хвост — корявая черная труба, диаметр которой по мере удаления от завода возрастал, причем возрастал скачками: метра два тянется труба толщиной с пинасс, потом утолщение, снова падение диаметра и снова утолщение, но уже больше прежнего. Труба пересекла реку, ни на что не опираясь, и конец ее грозно смотрел в небо исполинской пушкой, а стенки трубы сплошь усеивали гнезда шипов в метр длиной.
Возле завода стояли четыре аппарата: два пинасса — такие же полосатые, как и доставивший меня триер, третий — красно-синий триер линейного отделения УАСС Псковской области и куттер экспертов управления.
Человек пятнадцать в костюмах спасателей ковырялись у смятого ударом о землю кожуха завода и возле гигантской трубы, еще четверо что-то выясняли между собой. Один из собеседников, широкий, плотный, с крупным мясистым лицом, глянул на меня вопрошающе из-под тяжелых век. Я скромно поздоровался и представился.
— Младен Лилов, — ответил он, оказавшись начальником экспертной комиссии. Его спутниками были научники, специалисты научно-техническго центра управления. — Что привело вас сюда? — Лилов кивнул остальным и отвел меня в сторону. — Не вас лично — отдел?
Я кивнул на трубу.
— И эта штука тоже. Я был свидетелем аналогичного случая с сааремским орбитальным лифтом. А когда такие совпадения повторяются с разрывом всего в несколько дней, приходится отрабатывать тринадцатый пункт инструкции…
— «Срам», — пробормотал Лилов, — в приложении к безопасникам. Разумно. И все же, что именно вас интересует?
— В первую очередь — причина аварии и подробности. Во-вторых, эта труба. Свидетелей нашли?
— Их всего двое, место, как видите, здесь не очень оживленное. Мы их давно отпустили.
— Координаты дадите?
Лилов позвал через плечо:
— Шарафутдин, подойди на минуту.
Подошел высокий смуглый парень.
— Дай координаты свидетелей.
Парень с любопытством посмотрел на эмблему спецсектора на рукаве моей куртки и отошел.
— Причина? — продолжал Лилов. — Причина, к сожалению, неизвестна. Тут вы правы: случай чем-то похож на аварию с лифтом. Я там не был, но знаю. Пойдемте в куттер, расскажу, как это было.
Мы уселись под дымчатым колпаком куттера, повеяло приятной прохладой.
Авария на атмосферном заводе — дело почти невероятное, настолько завод напичкан всякого рода системами защиты и безопасности. Однако авария все же произошла. Случилось это так.
Завод на высоте двухсот метров пересекал неширокую реку Великую, как вдруг резко возросло энергопотребление гравитационных двигателей. Платформа пошла на снижение, автомат защиты мгновенно повысил расход энергии на двигатели, но это не помогло — энергия словно утекала в бездну. Последовал полусекундный анализ ситуации всеми наличествующими на борту завода «кибермозгами», координатор принял решение выстрелить контактный волновод к ближайшей энерготрассе, чтобы избежать катастрофы; энерготрассы — невидимые потоки энергии, обегающие Землю и сплетающие всеобщую энергосеть, — в районе Пскова были расположены на километровой высоте, казалось бы, ткни в небо — и попадешь.
Однако решение координатор принял правильное, но капсулу волновода выстрелил в… землю, под себя! А затем завод массой около двухсот тонн рухнул на берег реки…
— Ну и ну! — сказал я, когда Лилов закончил. — Внезапный «шизофренический синдром» мозга завода? Или одна из случайностей, подвластных только теории вероятностей?
Лилов взглянул на меня из-под каменных век.
— Может быть, случайность, а скорее всего координатор в момент принятия решения был обесточен. Труба же, по словам свидетелей, выросла сразу после падения завода.
Лилов оглянулся на экспертов, ползающих возле трубы со своей спецтехникой.
— Уже есть результаты?
— По трубе никаких. Масс-детекторы, как и детекторы полей и частиц, молчат. Материал трубы науке неизвестен. Единственное, что доступно исследователям, это возможность ощутить ее материальность: на ощупь она твердая и холодная. Что касается завода… там сейчас работает бригада специалистов по двигателям и энергетиков. Посудите сами — куда могла деться энергия МК-батарей? Допустить спонтанный разряд энергии в землю мы не можем, на этом месте образовался бы приличный кратер. Разряд в воздух? Был бы повышен радиационный фон… Ничего этого нет. В то же время завод полностью лишен запасов энергии. МК-батареи превратились в пыль, словно кто-то высосал из них весь гигаваттный ресурс!
Лилов поморщился и отвернулся.
Я его понял. Если эксперт не может разгадать причину аварии, это не только задевает его профессиональное самолюбие, но и ложится пятном на техсектор УАСС. Такие случаи были редки, но поднять настроение Лилова подобное соображение не могло. Как и эксперта Ларина, расследовавшего причины катастрофы на Сааремском лифте. И того, кто расследовал причины гибели чистильщиков на Ховенвипе. Не слишком ли много «редких» случаев за последние полгода?
— Спасибо, — сказал я. — Значит, по-вашему, причина аварии — мгновенная утечка энергии в…
— В подпространство, — с иронией закончил Лилов. — Утечка куда? Абсурд! Поговорите с физиками, может быть, в районе Пскова мы открыли новое физическое явление?
Шутка начальника экспертной комиссии была из разряда невеселых.
К нам подошел тот же парень по имени Шарафутдин и протянул белую пластинку звукозаписи.
— Адреса и телексы свидетелей аварии.
Поблагодарив, я обошел завод кругом, постоял рядом с трубой, потрогал ее черную стенку: твердая, шершавая, не холодная и не теплая, но ощутимо материальная. Зато шип, вырастающий из трубы, оказался студнеобразным: при касании он вдруг потерял свои очертания, расплылся желеобразной массой и лишь через несколько секунд восстановил форму.
— Вот именно, — проговорил Лилов, наблюдая за мной. — Кстати, обратите внимание. — Он подвел меня к лесной опушке, где тоже работали эксперты.
Я застыл, изумленный.
То, что я издали принял за сосны и ели, таковыми не являлись. То есть, несомненно, они были когда-то деревьями, но в данный момент представляли собой карикатуры на деревья, сплющенные, изуродованные, скрученные неизвестной силой в декорации к неизвестному спектаклю. И в то же время они были зелеными, пропитанными соками, живыми.
— Любопытно, — медленно проговорил я, вспоминая Ховенвип. И слова Лапарры о том, что события на Ховенвипе могут быть связаны с событиями в Сааремаа. — Весьма любопытно, если не сказать больше. Что ж, изучайте, мне нечего сказать, кроме… вы, случайно, не верите в колдовство?
Лилов шутку не принял, хотя я не очень-то и шутил. Назад меня вез на триере все тот же Шарафутдин, высадил на окраине Пскова, в зоне действия городской транспортной сети, и умчался.
После ужина я первым делом отправился по указанным адресам свидетелей аварии на атмосферном заводе.
Первый из них, инженер-строитель Вадим Волкобоев, жил в самом Пскове, в старинном — ему было не менее полутораста лет — многоэтажном доме, первом из модульных зданий нового типа. Правда, в сравнении с современными зданиями дом выглядел несколько помпезно — все же вкусы современников отличались от вкусов строителей полуторавековой давности, да и материалы изменились, тем не менее дом был своеобразен — нечто напоминающее гроздь винограда, и неплохо вписан в ландшафт старинного города, города-памятника.
В день аварии Волкобоев работал с комплексом роботов-диггеров на расчистке левого берега Великой — предполагалось соорудить здесь пляж и водный стадион для одного из детских учебных городков Пскова.
Проверив запуск программы и убедившись, что киберкомплекс начал работу, Волкобоев собрался искупаться и в это время почувствовал охвативший его холод. К холоду прибавилось еще и ощущение невосполнимой потери — абсолютно чуждое натуре Волкобоева ощущение. Инженер осмотрелся и увидел, как над рекой, метрах в двухстах от него, атмосферный завод, к которому он привык, как к детали пейзажа, вдруг накренился, клюнул носом и врезался в берег реки.
— Ну я и побежал, — закончил Вадим, пожилой, полный, с залысинами. — Переплыл, значит, реку, думал, может, спасу кого… не знал, что завод без людей. Одного, правда, встретил. Странный такой парень, быстрый, а лицо какое-то… равнодушное, что ли, безразличное. Я ему — привет, есть кто живой? А он увидел меня, обежал завод, значит, кругом и исчез. Вот и все, собственно. Потом подбежал второй, Сергей, кажется. Тут полезла эта труба, с шипением таким жутким… мы и вызвали ваших…
Я уже успел оценить способность хозяина создавать в квартире уют. Исподтишка во время его рассказа пытался составить психологический портрет, отгадать главные черты характера, но то ли проницательности не хватило, то ли отвлекали мысли о случившемся, то ли Волкобоев был сложнее, чем казался на самом деле. Так и не запомнилось мне в нем ничего существенного, кроме словечка «значит».
— А ощущения ваши «морозные» когда пропали? — спросил я.
— Да вы знаете, не помню. Когда плыл — было холодно, это точно, а потом… — Волкобоев пожевал губами. — Не до ощущений, значит, было.
Я кивнул, вспоминая свои ощущения на сааремском пляже. Лапарра был прав, почерк аварии на заводе почти полностью совпадал с почерком катастрофы на орбитальном лифте. Ощущение холода, таинственное исчезновение энергозапаса завода и утечка энергии на лифте… разве что финалы аварий не совпадали: колючая труба, выросшая за минуту, совсем не походила на «стрекозиные крылья». А вот волшебное превращение леса в зоне аварии — это уже ниточка к Ховенвипу. Прав Ян и в том, что направил меня в Псков, это дополнительные данные к расследованию. Надо срочно послать стажера в Сааремаа, там тоже должна появиться сила, изменяющая растительность.
— А роботы ваши? — вспомнил я. — Продолжали работать без вас?
— В том-то и дело, что нет. Прихожу, а комплекс стоит, автомат защиты вырублен, значит. До сих пор ломаю голову — по какой причине. Пришлось восстанавливать питание.
— Скажите, а в лес на другом берегу реки, где упал завод, вы не заходили?
— Я там все исходил, люблю грибную охоту.
— И ничего особенного до аварии не замечали?
Волкобоев недоуменно поднял брови.
— А что я должен был заметить? Лес как лес…
Так, ясно, что лес претерпел трансформацию во время или после аварии, иначе Волкобоев заметил бы.
Я достал кнопку витайра Зо Ли, сдавил пальцами, и между нами возникла объемная фигура чистильщика.
— Вы этого человека видели у завода?
— Его, — кивнул Волкобоев, — только одет он был по-другому. А что? Он таки виноват?
— Скорее всего он, как и вы, оказался там случайно. Но интересно было бы поговорить с ним. Встретите, сообщите мне, пожалуйста, вот номер.
Попрощавшись с инженером, я отправился по другому адресу. Разговор с Сергеем Поздняковым не занял много времени. Он подтвердил все то, о чем говорил Волкобоев, разве что субъективные его ощущения были несколько иными: он, например, после падения завода видел над рекой странные картины — не то летящие огненные языки, не то громадных светящихся птиц. Одна из «птиц» снизилась возле завода и превратилась в шипастую трубу.
Я недоверчиво сощурился, и Поздняков торопливо добавил:
— Не хотел говорить, но галлюцинациями не страдаю. Так что хотите верьте, хотите нет…
Уже в двенадцатом часу ночи я вломился в кабинет Лапарры и застал его в позе роденовского «Мыслителя».
— Каковы успехи? — спросил он, не меняя позы.
— Ты не ошибся. — Я сел напротив и с удовольствием вытянул ноги. — Случай идентичен с катастрофой cааремского лифта. Только выросло там другое — труба с шипами. Пощупать можно, измерить ничего нельзя. Однако по двум точкам нельзя построить график закономерности какого-то явления.
— Почему ты решил, что имеются только две точки?
— Ах, так их больше? — с сарказмом воскликнул я. — Простите, шеф, меня об этом никто не уведомил.
Лицо Лапарры осталось таким же угрюмо-спокойным, как и всегда, но мне почему-то стало неуютно.
— В свое время получишь исчерпывающую информацию. Какие еще особенности ты отметил на месте?
— Общим у свидетелей было ощущение интенсивного похолодания. И вот что интересно: под Псковом в зоне аварии видоизменился лес. Практически точно так же, как и на Ховенвипе.
Лапарра поднял голову, взгляд его просветлел, словно он только что понял, о чем идет речь.
— Биологи это подтверждают?
— Я не спрашивал, но это видно и непосвященному. Я уточню. Выходит, смерть чистильщиков, взрыв лифта на Сааремаа и падение завода у Пскова суть явления одного порядка.
— Об этом говорить рано. Тебе. Что с Зо Ли?
— Ведет он себя по меньшей мере странно, нестандартно.
— Ага. — Лапарра помолчал. — Нестандартно. Тебя не удивляет, что он появляется именно там, где потом происходят аварии? Это хорошо, что удивляет. Меня тоже. Интересно, не правда ли? Кстати, звонили из архива Института социологии. Старший архивариус выразил удивление по поводу того, что сотрудники УАСС отрывают от дела целый сектор в поисках несуществующей информации.
— Не понял.
— Люция дала туда запрос на поиск документов о «Суперхомо», и оказалось, что месяц назад ту же информацию потребовал сотрудник нашего отдела Золин.
— Золин?! Может быть, Зо Ли?
— Пусть будет Зо Ли. Информации больше не нашлось. Кроме того, звонили из нашего архива и передали, что месяц назад ту же информацию запрашивали из американского филиала «Аида» и все материалы, которые нашлись, были отправлены в Нью-Гемптон.
— Так материалы все же были? И теперь они…
— У Зо Ли, — докончил Лапарра. — Вот мозгую, что делать.
— Постой, но как же… архив обычно выдает дубликаты документов, копии.
— Заказ из «Аида» был на подлинники.
Я почесал в затылке и попрощался с полноценным семичасовым сном.

Люция Чикобава, военный историк, член СЭКОНа

Глядя снизу вверх на руководителя следственной комиссии отдела, я вдруг остро захотела увидеть Игната. Очевидно, потому что главный следопыт, как его за глаза звали сотрудники, чем-то напоминал Ромашина-младшего, то ли строгим лицом, то ли ощутимо сильной фигурой. Заметив, что я перестала его слушать, он остановился и махнул рукой.
— Иногда я жалею, что ты женщина.
— А что было бы, будь я мужчиной? — наивно спросила я.
— Я бы стал женщиной, — улыбнулся главный следопыт. — И мучил бы тебя, как ты других. Я прошу, Люци, не лезь там на рожон. Расследование обстоятельств чьей-то гибели — дело серьезное и опасное, а уж связанное с «Аидом» и вовсе не женское. Безопасники — мужики тертые, профессионалы, им не впервой…
Главный следопыт СЭКОНа — звали его Павел Жданов — был мне симпатичен и сдерживать себя умел. Почти как Игнат. Вот откуда у меня ощущение, будто они похожи.
— Хорошо, попробую не лезть на рожон, — вздохнула я. — Хотя смертельно надоело ходить в теоретиках, которые всегда бывают правы лишь относительно. Правы абсолютно только экспериментаторы-практики. Знаешь, почему я не хочу выходить за тебя замуж? Потому что твоя забота переходит всякие границы. Это надоедает очень быстро, приедается. До связи, Паша, не сердись.
Я оставила Жданова в состоянии грогги, чувствуя облегчение, что наконец смогла объясниться. В общем-то, он неплохой парень, весьма перспективный, как говорит начальство. Мы дружим уже третий год, и я знаю все его плюсы и минусы. Да, он отличный спортсмен, великодушный человек, умный, но… без фантазии, что ли, без тех неожиданных нюансов души, которые ведают оригинальными поворотами поведения и факторами принятия решений. Как, например, у Игната. Похоже, что Игнат близок к моему идеалу, пора в этом признаться. И знаю-то я его всего несколько дней, а уже готова и в огонь, и в воду…
Ох, Игнат, Игнат, какой рок столкнул меня с тобой? И почему так несправедливо устроено: не ты жаждешь встреч со мной, как многие другие, а я? Жажду наперекор гордыне, объяснимой для любой красивой женщины. Я ведь знаю, что недурна и неглупа, так в чем же дело? Ни жены у тебя, ни невесты — девочка Низа не в счет, детская привязанность, не больше, — но и интереса особого в глазах твоих я не вижу…
Покинув здание ВКС (Рязань, парк Победы), я переоделась дома (Джакарта, район Танджунгприок) в тюник из дымчато-серого индшифона, сколола волосы на виске изумрудным бандо с белым пером, критически осмотрела себя в зеркале и только тогда разложила на столике документы (копии, естественно), которые мне удалось отыскать по делу «Демон». И в это время позвонил Игнат.
Выглядел он, как всегда, спокойным и уравновешенным, однако я каким-то восьмым чувством угадала, что он озабочен или встревожен.
— Заняты?
Взгляд Игната скользнул по мне, и я поняла, что выгляжу, как павлин в клетке. Интересно, что он подумает? Я сижу дома разодетая и жду гостя?
— Собралась поработать с документами, — пролепетала я, злясь на себя за этот лепет.
В глазах Ромашина мигнул и погас веселый огонек.
— Это терпит?
— В общем-то, да…
— В таком случае жду вас в Мексикан-Хате. Потом объясню зачем. Полчаса хватит?
Я подумала, вернее, сделала вид, что думаю.
Настроение у меня, несмотря на растущую злость, поползло вверх, как столбик ртути в старинном термометре. Игнат был первый в моей жизни мужчина, кто, образно говоря, владел копьем Геракла, раны от острия которого залечивались прикосновением древка. Сам того не зная, отношением ко мне Игнат то причинял боль, то усмирял ее, а я не могла прямо сказать ему об этом.
В Мексикан-Хату я прибыла, успев переодеться, как и рассчитывала, через двадцать минут после разговора с Игнатом. Он ждал меня у выхода вместе с Витольдом, стажером отдела, которого называл варягом. Парню шел девятнадцатый год, и он был бы интересен, если бы не подвижность лица, отражавшего малейшие оттенки настроения. По-моему, для мужчины это недостаток.
Игнат галантно поцеловал мне руку, и мы направились к стоянке летающего транспорта, разговаривая на ходу о всяких пустяках вроде концертной программы эмоциоансамбля «Четыре стихии»; кстати, Игнат на удивление эрудирован в этой области. Он с рассеянным видом посматривал на меня искоса, а потом вдруг спросил, чем я расстроена, и я подивилась его чуткости: трудно увидеть в человеке зерно плохого настроения, если он того не хочет.
— Это необъяснимо, — коротко ответила я.
Разговор прервался.
О причинах вызова я не спрашивала, было ясно, что летим мы на Ховенвип. Подошли к стоянке, Игнат предложил мне выбрать машину по своему вкусу.
Не люблю водить комфортные пинассы и триеры типа «Шус», снабженные киберняньками, — так я называю невыключаемые системы безопасности, и в загородных полетах предпочитаю водить юркие быстроходные машины с неограниченным запасом хода и ручным управлением.
Таких машин на стоянке было всего две: серый каплевидный «Скат» и ярко-зеленый «Дхаммакханд», похожий на голову хищной птицы.
Игнат сунул в щель замка свой сертификат официала УАСС — скоростные аппараты разрешалось водить не всем, — и мы влезли в кабину «Дхаммакханда».
— Куда? — спросила я, нашаривая эмкан управления и занимая место пилота.
— Северо-восток, — сказал Игнат, подмигивая в сторону удивленного его решением стажера. — Пейнтед-Дезерт, заповедник Ховенвип. Там нас встретят.
— Пристегнитесь, — посоветовала я, отвечая Игнату понимающей полуулыбкой. Стажер не знал, что я когда-то, еще до погранслужбы, работала испытателем летающей техники на полигоне в Австралии.
Триер набрал высоту и плавно увеличил скорость.
Не буду описывать полет. По-моему, напарник Игната впервые ощутил на себе, что такое скорость: я нарочно выбрала самый нижний горизонт, чтобы земля под нами сливалась в одну многоцветную полосу.
Через двадцать минут мы были над Ховенвипом. Я засекла на указанной Игнатом частоте маяк посадочной площадки, но он попросил вдруг подняться метров на восемьсот.
Поднялись, зависли.
— Теперь взгляните чуть влево, за те скалы. — Игнат показал рукой. — Площадку видите? Что она вам напоминает?
Я несколько минут рассматривала в частоколе скал ровное, как стол, пространство. Площадка была невелика — три на четыре сотни метров, и усеяна ржавыми пятнами, похожими на термические удары. В центре площадки виднелось правильной формы полукольцо, к которому вела невысокая оплывшая насыпь. Насыпь кончалась у скал, окружающих площадку, но я разглядела, что именно в этом месте стену скал прорезает ущелье. Дорога?.. Стартовая площадка, вот что это такое. Причем очень старая, в наше время старты грузовиков любого тоннажа не оставляют следов на грунте.
— Похоже на старинный космодром, — сказала я. — Вернее, на стартовую площадку грузовых ракет.
— Я предполагал нечто подобное, — кивнул Игнат. — Видимо, «Суперхомо» была связана еще и с космическими исследованиями. Вот где открывается поле дополнительного информационного поиска.
— Соседство стартодрома с лабораторией еще не говорит об их связи, — возразил Витольд в манере Яна Лапарры. Скорее всего копирует бессознательно тех, кто ему нравится.
— Не говорит, но настораживает. — Игнат сел за пилота сам. — Спасибо, Люция, сегодня нам не раз пригодится ваш опыт военного историка.
Сели у разрушенной временем гряды рядом с тремя куттерами и шеренгой машин непонятного мне назначения. Вне кабины оказалось жарко, и я порадовалась, что надела среднеширотный костюм с терморегуляцией.
Игнат, извинившись, отошел к группе людей, возившихся в полукилометре от нас, возле широкой металлической колонны. Колонна вибрировала и гудела.
— Комбайн для шахтной проходки, — пояснил Витольд в ответ на мой взгляд; отойти от меня и догнать Игната он не решился. — Скорость проходки десять метров в час. Пойдемте и мы.
Игнат уже подзывал нас к себе.
— Сейчас идем вниз, готовы?
— Вопрос излишен, — сухо сказала я.
Игнат молча пошел вперед, и я подумала, что, будь на его месте Паша Жданов, не обошлось бы без оправданий и извинений.
Вход под землю оказался рядом с грызущим камень механизмом.
Шахта была уже оборудована подъемниками, и спуск вниз на глубину двухсот метров занял всего две минуты. На дне шахты нас ждал мужчина небольшого роста, скуластый, с твердым взглядом уверенного в себе человека. Звали его Кит Дуглас. Это был тот самый чистильщик, с которым мы начинали разведку Ховенвипа.
Я впервые оказалась под землей, поэтому с интересом стала разглядывать ровную и прямую пещеру, в которую мы проникли через ее потолок.
Пещера была освещена люминесцентными лампами, прикрепленными к стенам через равные промежутки. По дну змеились разноцветные кабели, стояли какие-то аппараты. Трое людей в таких же оранжевых комбинезонах, как и у встретившего нас, работали невдалеке у одной из стен пещеры.
— Метров сорок, — сказал Кит Дуглас, видимо, продолжая разговор. — Извините, — оглянулся он на меня, — что напоминаю: подземелье не обследовано, будьте осторожней. Фарди, — позвал он.
От группы работающих отделился долговязый парень с дубленым мрачным лицом, кивнул мне, узнавая, поздоровался с Игнатом за руку.
— Присмотри сзади.
Фарди угрюмо кивнул, не удивляясь. Так гуськом мы и пошли: Игнат и Дуглас впереди, потом Витольд и я и последним Фарди. Страховка чистильщиков общеизвестна, но я с ней сталкивалась всего второй раз.
Ход вывел нас на балюстраду громадной полости в форме идеального шара диаметром никак не менее трехсот метров. Потолок полости был проломлен, и в пролом была видна часть туннеля, освещенного все тем же белым светом люминесцентов.
— В стенах — генераторы поля, — сказал Дуглас. — Выключены сравнительно недавно, с полгода назад. Питание подводилось от автономного термоядерного реактора типа «Токамак-супер».
— Реактор до сих пор работает? — удивился Игнат.
— Работал в полностью автоматическом режиме, но выработал ресурс и отключился.
По ступенькам лестницы, вырубленным в пористом материале стенок сферы, мы спустились на дно полости. Запах здесь стоял едкий и неприятный, отчего запершило в горле и на губах появился металлически-горький привкус. Я нагнулась: пол сферы казался покрытым толстой шубой пыли зеленоватого цвета, но это была не пыль. Дуглас наклонился тоже, ковырнул пальцем пол и легко выломал кусок, пористый, как вспененный пластик.
— Гранит, — сказал он. — Был. Сантиметров десять — как пенолит, потом постепенно возвращается к твердости настоящего гранита.
— Похоже на след ТФ-удара, — пробормотал Витольд. — Помнишь, я рассказывал о лаве на Сан-Мигеле?
Игнат повертел в руках рассыпающийся на хлопья ком, понюхал и выбросил.
— Интересно. А что там? — Он кивнул на пролом в куполе пещеры.
— Естественный ход. Пошли, посмотрим. — Дуглас обернулся. — Вы подождите здесь, пожалуйста.
Они поднялись на балюстраду, и голоса их вскоре донеслись уже из пролома в куполе.
— Не провались, здесь везде тот же «пенный» слой…
— И куда ведет ход?
— Как раз это самое интересное: выход расположен точно над тем местом, где погибли люди Шерстова.
Молчание.
— Как далеко отсюда выход?
— Три километра с небольшим…
Голоса постепенно стихли, доносился лишь звук шагов — словно люди шли по хрустящему льду. Я с интересом огляделась, пытаясь представить, что находилось в этом шарообразном бункере.
— ТФ-удар, — повторил Витольд, растирая в ладонях комок материала стены.
— Ошибаетесь, — немедленно отозвался басом Фарди. — «Молекулярное таяние» — нарушение молекулярных связей вещества… Кит! — вдруг крикнул он. — Мне можно идти?
— Иди, — глухо донеслось сверху.
Фарди, ни слова не говоря, исчез. Мы с Витольдом обменялись взглядами и засмеялись.
— Довольно мрачный товарищ, — сказала я. — Вы уже разобрались, что это за бункер?
— Я здесь всего второй раз, — признался стажер. — А эта полость вообще ни на что не похожа. Хранить здесь что-нибудь неудобно, лабораторию не разместишь.
— Ну почему же? — возразила я. — Если в стенах полости стоят генераторы поля, то она была скорее всего хранилищем чего-то особо опасного, например, плазмы.
— Неплохая идея, — послышался сверху голос Игната: я не слышала, как он вернулся. — Поднимитесь сюда, Люция.
Мы поднялись на балюстраду, потом по лестнице через люк в потолке коридора выбрались в туннель с неровными стенами и полом, видимо, естественную пещеру. Игнат стоял с Дугласом метрах в двухстах от нас, подсвечивая себе фонариком под ноги.
— Осторожнее, смотрите, куда ступаете, — предупредил он.
В скудном свете редких светильников мы приблизились к стоящим, и я увидела на полу и на стенах какие-то бахромчатые наросты, ярко-розовые в свете фонаря и омерзительно живые при близком рассмотрении. Мне даже показалось, что эти наросты, напоминающие по форме сросшиеся морды летучих мышей, дышат и смотрят на нас.
— Знаете, что это такое? — спросил Дуглас, заметив мою гримасу. — Это обыкновенный пещерный лишайник. А выглядит так потому, что полгода назад мутировал, претерпел биотрансформацию. Лес на плато сверху видели? Игнат вам покажет. Зрелище, честно говоря, жуткое.
— Я поработаю в паре с Фарди, — сказал Игнат, — а Кит проводит вас на место вашей основной работы, они нашли не то архив, не то информарий…
— Ни то, ни другое, — покачал головой Дуглас. — Размеры маловаты. Но документы там кое-какие имеются. Пойдемте разбираться?
— Ведите, — твердо сказала я, ощущая, как в душе появляются горячее желание работать, быть полезной и ожидание зловещих тайн.
— Я найду вас, — сказал Игнат, — и буду недалеко.
Стажер неловко повернулся и наступил на розовый нарост видоизмененного лишайника. Я отчетливо услышала слабый тоненький вскрик…

Ян Лапарра

Душ чуть снял усталость, хотя полностью отстраниться от действительности я, конечно, не мог. Да мне и не дали бы этого сделать. В кабинете ждало сообщение Игната о событиях на Ховенвипе, о новых находках. Кричащий лишайник и трансформированный лес были самыми загадочными и самыми тревожными из них. Мне вспомнился отчет Гриффитса о ликвидации склада с оружием на острове Диего-Гарсия в Индийском океане: на корпусах автоматов и лазерных карабинов были выгравированы цинично-издевательские надписи на английском: «Контроль за рождаемостью»… Интересно, встретим ли мы находки подобного типа на Ховенвипе?
Я привычно передал бразды правления отделом Первицкому, сказал, что буду к вечеру, и убыл на Американский континент.
Игнат встретил меня в шесть вечера в Мексикан-Хате, откуда мы летели к Ховенвипу на грузовом куттере. По дороге он поделился впечатлениями от подземелий заповедника, но я видел, что его волнует другое. «Дракон», догадался я, карабин, из которого кто-то может выстрелить в других людей… Но вслух я ничего не сказал, пусть поволнуется, это полезно после таких проколов.
Сели возле громадных серых холмов пыли и щебня. С двух сторон площадку отгораживали скальные обрывы, отороченные «мехом» лиственного леса, с третьей — вертикальная стена с узором пещер и ниш; четвертая открывалась на холмистое плато, край которого терялся в дымке за горизонтом. Несмотря на вечерний час, здесь было душно, жарко, от пыльных холмов несло зноем и пересохшим болотом.
Я сначала побродил по обезображенному неизвестной силой лесу, потом снова спустился вниз, ощущая гнетущее беспокойство.
Бригада чистильщиков, выделенная Мартином, времени зря не теряла. Плато было продырявлено в трех местах, и возле каждой шахты трудились люди и роботы.
Игнат подвел меня к одной из них, подъемник унес нас в недра плато. Жара сменилась холодом каменного склепа. Выбрались на пересечении узких горизонтальных коридоров-ортов явно искусственного происхождения. Орты освещались белыми люминесцентами, на их стенах со следами грубой обработки уже висели указатели: «Бункер», «Сейф», «Центр» и «Центр-2». Игнат уверенно зашагал в сторону указателя «Центр».
Коридор вывел в небольшой естественный грот, перегороженный рыжей от ржавчины металлической стеной. В стене чернел прямоугольник двери, сама дверь — из толстой брони, с орнаментом из выпуклых змеек — лежала на полу грота. Мы вошли.
Помещение, открывшееся взору, было невелико: круглое, с куполовидным потолком, вдоль стен — потухшие пульты и панели индикации, устройства скоростной печати, над пультами — экзары разного калибра, преимущественно разбитые. Пять кресел, три столика с ножками в виде сказочных драконов. Но не это приковало мое внимание. На полу, захламленном битым стеклом, осколками пластмассы, коробками, бумагой, гильзами, в разных позах лежали четыре скелета. Одежда на них полностью истлела, лишь на одном сохранились лохмотья черного цвета. В руках скелеты держали старинные пистолеты, вернее, их ржавые слепки, время не пощадило и металл оружия. В двух креслах у пультов тоже сидели скелеты, у одного на костях коленей лежал автомат. Я представил, какая драма разыгралась здесь около двух веков назад, и на мгновение неприятное чувство гадливости охватило меня.
— Убиты, — сказал Игнат, наблюдая за мной. — По всем признакам мы обнаружили императив-центр «Суперхомо». Сюда сходятся цепи сигнализации и управления всеми бункерами, благодаря чему мы обезвредили многие ловушки, рассчитанные на непрошеных гостей.
— Может быть, их ухлопали по приказу? — предположил я.
В зал вошел низкорослый Дуглас. Под эмблемой «Аида» на его рукаве выделялся шеврон руководителя группы.
— Добрый день. Вы правы, их уничтожили по спецприказу. С тех пор в подземелье никто не проникал.
— Понятно, — сказал я. — Последние хозяева лаборатории решили не рисковать. За что же их убили?
— Эти уже не ответят. — Дуглас кивнул на скелеты. — Может быть, прояснят дело документы? Мы нашли два хранилища, в одном архив, в другом техническая библиотека, в ней работает ваша Люция. Архив с трудом просверлили, там броня в два метра толщиной, но открыть пока не удалось.
— Пошли посмотрим. — Игнат повернулся к выходу. В коридоре он уверенно направился в сторону указателя «Сейф».
Через сто метров коридор повернул налево, в его стенах изредка открывались глубокие ниши и узкие ответвления. Издали доносились голоса, металлические лязги и прерывистое гудение. Впереди мелькала спина кого-то из чистильщиков. Человек оглянулся и тут же свернул, а Игнат вдруг насторожился, я увидел это по его напрягшемуся лицу.
— Ты что? — вполголоса спросил я.
Он остановился у бокового прохода, куда свернул идущий впереди, прислушался.
— Могу поклясться… подождите здесь. — Он шагнул в узкий коридорчик, исчез в темноте. Ни звука, ни шороха, тишина, словно не человек шел, а его тень.
Я переглянулся с Дугласом. Не знаю, о чем думал начальник аидовцев, но у меня мелькнула мысль о Зо Ли. В этот момент из бокового хода донеслось шипение, возглас Игната, и на нас выплеснулась волна такого зловония, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Следом выскочил Игнат, зажимая нос рукой.
Задыхаясь от кашля, мы отбежали по коридору метров двадцать, но волна запаха погнала нас дальше, пока мы не наткнулись на одного из чистильщиков, копавшегося в груде снаряжения. Он с удивлением посмотрел на нас, принюхался, ни слова не говоря, разворошил кучу снаряжения и достал респираторы.
— Этилмеркаптан, — глухо сказал из-под маски Дуглас и засмеялся. — Игнат, очевидно, спугнул скунса.
— Откуда здесь скунсы? — с недоумением спросил я. — На глубине свыше ста пятидесяти метров под землей?
— И все же мы нашли семейство скунсов. Сначала думали, что сработало одно из хитроумных устройств защиты лаборатории, удар запахом по обонянию действует не хуже дубинки, однако же скунсы…
Игнат покачал головой, задумался.
— Зо Ли? — спросил я негромко.
— Я мог и ошибиться. Что ему здесь делать?
Помолчали. Дуглас в это время привел команду подчиненных, и те принялись дезодорировать коридор. Через четверть часа вонь исчезла, хотя желудок все еще не мог забыть тошнотворного запаха, в котором, казалось, смешались все гнусные запахи гниения пищевых отбросов и разложения трупов животных…
— Ф-фу! — выдохнул Игнат, снимая респиратор. — Пойду все же проверю.
Он исчез и вскоре вернулся, сопровождаемый Дугласом.
— Никого, там дальше тупик, ничего не видно. Пошли.
— Погоди, — остановил я Игната. — Человек ведь туда заходил? Куда он делся? Ты не ошибся коридором?
Ромашин посмотрел мне в глаза и бросился назад. Он понял: вошедший в боковой проход человек не мог выйти через другой выход, раз коридор заканчивается тупиком. Мы тоже никого не видели. Значит, либо незнакомец получил такую дозу этилмеркаптана, что потерял сознание, либо… он не хотел, чтобы его видели.
Я подбежал к тому месту, где мы видели неизвестного. Ничего не понимавший Дуглас рысил сзади. Из коридора вышел Игнат, подсвечивая путь фонарем.
— Никого. Странно…
— Проверь другие коридоры, может, он вошел не сюда.
— Проверил, тупики. Но он вошел в этот, я помню точно.
— Что с вами? — полюбопытствовал Дуглас. — Что вы обнаружили?
— Здесь все коридоры заканчиваются тупиками? — спросил я. — Нет выхода в параллельные штреки?
— Есть, конечно, хотя точно не помню, в каком месте. По-моему, какой-то из ближайших ортов и ведет к параллельному туннелю.
Игнат нырнул в проход, где его атаковал испуганный скунс.
Коридорчик заканчивался тупиком: бугристая, фиолетово-коричневая стена, ничем не отличающаяся от стен штрека. Но Игнат сунул руку в эту стену, и она по локоть вошла в «камень». Инспектор хмыкнул, пошарил рукой, и стена исчезла. Коридор здесь не кончался, уходя куда-то в полумрак. На ладони Игната лежал плоский брусок с окошечком и тремя кнопками.
— КОТ, — сказал он. — Как же я сразу не догадался…
КОТ — это «конструктор теней», стандартный аппарат, создающий видеоизображение любого предмета. Он может воспроизвести в зависимости от программы даже тело человека в движении и применяется весьма широко — от театра, для быстрой смены декораций, до косморазведки. Здесь он кому-то понадобился для маскировки коридора, создал видимость глухой стены.
— Ерунда какая-то! — сказал сзади озадаченный Дуглас.
Он был прав. Логики в происшедшем я пока тоже не видел. Допустим, это был Зо Ли, неуловимый, вездесущий, чем-то или кем-то напуганный, скрывающийся даже от друзей и от нас тоже. Но зачем ему возвращаться на Ховенвип? Что он может здесь искать? Стоп! Как это что? Он уже, бесспорно, владеет какой-то тайной «Суперхомо», но этой тайны ему мало! Есть еще что-то, необходимое ему позарез, и это «что-то» находится в данный момент здесь!
— Связь с поверхностью есть? — повернулся я к Дугласу. — Немедленно перекрыть выходы из подземелья! Никого не выпускать, вплоть до применения силы! Только… — Я помедлил. — Пожалуйста, осторожнее. Скорее всего это все-таки Зо Ли. Другому просто незачем торчать на Ховенвипе.
Дуглас продиктовал по рации мой приказ и бегом направился к своим людям. Игнат побежал следом.
Запоздалая реакция, подумал я, он настороже и не будет ждать, пока его накроют в подземных лабиринтах…
Я оказался прав. Прочесывание подземелий лаборатории ничего не дало, хотя чистильщики применили всю свою технику по отысканию новых, неизвестных ходов и пещер. Зо Ли ушел. Он, очевидно, ушел сразу же, как только разрядил в Игната дапль — пистолет запахов, баллончик из-под этилмеркаптана потом нашли в клетке ближайшего подъемника!
— Вот так скунс! — почесал в затылке Дуглас. — Но зверюшек мы, честное слово, видели.
Это могло быть и совпадением, а могло быть и работой того же КОТа, неизвестный конспиратор пользоваться им умел.
Архив лаборатории, или, как его назвали чистильщики, «Сейф» открыть в этот раз так и не удалось. Мы с Игнатом поговорили с Люцией — она тоже ничем похвастать не могла, в библиотеке оказалась литература по всем отраслям науки — от психологии до космологии, и только, — и улетели с Ховенвипа поздно ночью по местному времени, так и не дождавшись результатов.
В Москве шел четвертый час дня, и я решил провести совещание по делу «Демон». Игнат в шутку называл такие совещания брифингами. Однако не успел я начать, как позвонил Ромашин-старший.
— Очень хорошо, — сказал он, бегло оглядев компанию. — Как раз все, кто нужен. Прошу ко мне.
Виом погас, я посмотрел на Игната. Тот пожал плечами: мол, ты же начальник отдела.
— Что ж, — сказал я. — Шеф приказал быть. У него и поговорим.
В кабинете директора уже сидели трое: старший эксперт техцентра УАСС Младен Лилов, его я знал хорошо, хотя он был доступен лицезрению практически только на оперативке у директора, и суровый на вид незнакомец, седоголовый, с залысинами, худой, длиннорукий и нескладный.
— Садитесь. — Ромашин кивнул на стулья.
Я бегло оглядел свою «гвардию»: Игната, Первицкого, Витольда Сосновского, и пожалел, что не дал Игнату в помощники более опытного человека еще в начале работы. Расселись. Директор тронул сенсор, стена слева превратилась в кабинет с таким же столом-пультом. За столом сидел Мартин Гриффитс, напротив — уже знакомый мне Кит Дуглас.
— Начнем, — сказал Ромашин и посмотрел на меня. — Докладывайте, Ян. Дело номер одиннадцать «Демон». Краткую историю, меры, выводы, предложения.
Из всех присутствующих только Лилов и худой незнакомец не были в курсе событий, и мой рассказ предназначался, очевидно, для них.
Я быстро и сжато пересказал историю дела «Демон».
С минуту в кабинете было тихо, потом Филипп сказал:
— Это поле событий. Ваши выводы, обобщения.
Выводов и обобщений у меня не было, были только предположения, нуждающиеся в проверке. Не люблю скороспелых заявлений и быстрых действий в таких делах, тем более что застряли мы пока на периоде накопления информации, по Игнату — на «периоде накопления тумана». Надо было думать, размышлять, разрабатывать рабочий вариант и лишь потом обобщать, делать выводы и предложения. Поэтому я уклонился от прямого ответа и рассказал о принятых отделом мерах.
Филипп улыбнулся глазами, он меня понял.
— Ясно. В данном деле наиболее тревожны следующие моменты: совпадение биоаномалий на Ховенвипе и в месте падения атмосферного завода под Псковом, стрельба из «дракона», изъятие информации о «Суперхомо» из архивов управления и Института социологии Земли, осведомленность таинственного похитителя «дракона» о работе отдела безопасности. Если это не Зо Ли, то кто? Если Зо Ли, почему не объявлен его целевой розыск?
— Не было уверенности, что Зо Ли замешан во всех этих событиях, да и сейчас нет.
— Сегодня, сейчас же, дать ориентировку по розыску Зо Ли, составить его идентификат личности и разослать всем линейным отделениям правопорядка. Одна его стрельба говорит о том, что он социально опасен. Разберитесь, зачем он стрелял, какие цели преследовал. Кстати, он должен быть каким-то образом связан с отделом комплектации и снаряжения Даль-разведки. Патроны к «дракону», пистолет-дапль с этилмеркаптаном, аппаратура КОТ… Начните поиск и с этой стороны. Возможно, выйдем на того, кто ему помогал. Теперь главное. Почему вы думаете, что аварии, известные нам, тоже дело рук Зо Ли?
— Я так не говорил, — запротестовал я; у меня внезапно резко и сильно заломило в висках, как всегда, в самое неподходящее время.
— Ну не так, но смысл тот же. Основания?
— Фактов у нас действительно нет, — сказал я сухо. — Могу предложить гипотезу, объясняющую почти все. Во время разыгравшейся на Ховенвипе трагедии Зо Ли случайно овладел неким фактором, назовем его фактором «Д», который является конечным результатом деятельности лаборатории «Суперхомо». С его помощью он и совершает «диверсии», те самые необъяснимые с точки зрения логики аварии.
— Малоубедительно, Ян, — прогудел Гриффитс.
— Говорил же — фактов нет, — разозлился я. — Это гипотеза. Предлагаю использовать ее в качестве прикидочного варианта дела. Не нравится — предлагайте свои версии.
— Ты сказал, что твоя гипотеза объясняет почти все, — проговорил Первицкий. — Почему почти?
— Потому что она подразумевает несколько вопросов типа «зачем». Зачем, например, Зо Ли творить с помощью фактора «Д» безобразия с риском попасться на месте преступления? Он же прекрасный работник… был, во всяком случае. Все о нем отзываются хорошо. Второе: зачем он стремится проникнуть в подземелья «Суперхомо»? А именно это он и пытается сделать. Такое впечатление, будто он знает о лаборатории нечто такое, чего мы не знаем, и хочет… что? Завладеть новым фактором «Д»? И третье: зачем он стрелял в Игната со стажером?
— М-да, — сказал Гриффитс после недолгого молчания. — «Суперхомо» — твердый орешек. Но исследования лаборатории не закончены, и мы надеемся найти сведения, проливающие свет на все загадки.
— Я тоже надеюсь, — вставил Филипп. — То, что Зо Ли неким образом связан с авариями и катастрофами, еще предстоит доказать. Вполне вероятно, что речь здесь идет о новом физическом явлении. Но не исключена возможность, что это…
— Пришельцы, — серьезно сказал Игнат.
— Вот именно. — Ромашин-старший остался невозмутим. — Веселого тут, кстати, мало. Вспомните интуссусцепцию букового леса на Ховенвипе. Ни один из земных факторов так повлиять на лес, изменить его так сильно за считанные секунды или минуты не мог. На плато рядом с подземным хозяйством лаборатории обнаружен космодром. Почему бы «Суперхомо» не быть связанной с космическими исследованиями? Она работала под эгидой Института военно-космических исследований и могла экспериментировать с чем-то или с кем-то в космосе. Помните, полтора века назад на Луне был обнаружен объект «Зеро»? Об этом тогда много писала западная пресса, еще до Соединения… Ну конечно, откуда вам помнить дела давно минувших дней? Дело в том, что с этим объектом работала одна из тайных лабораторий Пентагона, вдруг это была именно лаборатория «Суперхомо»? Поднимите архивы еще раз, поищите, с этой стороны мы быстрей выйдем на разгадку лаборатории. Итак, если вы не хотите делать выводы, попробую я.
Дело под кодовым названием «Демон» движется слишком медленно. Действия неизвестного стрелка подпадают под статью «объявлено вне закона». Отсюда — усилить меры по его розыску, пока не произошло более тяжкого преступления. Ускорить исследования «Суперхомо», направить туда наиболее опытных специалистов. Материалы подавать мне на стол через каждые шесть часов (Гриффитс кивнул). Для исследования феномена «Демона», или, как его назвал начальник отдела, фактора «Д», то есть собственно причин аварий, привлекаются группы экспертов и науч… э-э, ученых техцентра под руководством Младена Лилова и доктора физики Вахтанга Басилашвили.
Вот кто этот седой и длиннорукий — физик, научник техцентра, если вспомнить общепринятый в управлении жаргон.
— Вопросы? — сказал Филипп.
— Один, — снова вмешался Игнат. — Не лучше ли назвать операцию «Чеширский кот»?
Ромашин-старший посмотрел на него, потом на меня.
— Пусть решает начальник отдела. Добавлю: не плодите гипотез. Безжалостно отсекайте ненужное, отвлекающее в сторону. Бритва Оккама — наше самое мощное оружие. На расследование даю сроку… — он на мгновение задумался, — пять дней. Все свободны.
В коридоре я сказал Игнату вполголоса:
— Дерзить отцу — последнее дело, мальчик, это плохо кончается. — Повернулся к остальным. — Прошу в мой кабинет, коллеги, договорим.
Предстояло построить схему взаимодействия с подключенными к делу организациями, уточнить обязанности и наметить план работы на те пять дней, которые дал нам директор управления.

Игнат Ромашин

Басилашвили и Лилов оказались дотошными мужиками. Только к обеду они перестали терроризировать вопросами меня и Лапарру, и оба мы наконец вздохнули с облегчением.
— Попытайся все же сначала узнать, почему Зо Ли стрелял в вас, — сказал Ян, морщась от головной боли.
Для меня его болезнь — новость, он никогда не жаловался, а тут вдруг признался.
— Хорошо, — сказал я. — У меня уже есть кое-какие соображения по этому поводу, проверю — сообщу.
— Во-вторых, перекройте с Дугласом подступы к «Суперхомо», но так, чтобы со стороны это не было заметно. Подключаю к тебе группы Пурниекса и Видова. Третье: проверь отдел подготовки экспедиций Даль-разведки, твой отец прав — утечка информации происходит, вероятнее всего, там. И последнее: возьми у Первицкого перечень странных аварий по Америке, Атлантике и Европе и проверь районы аварий на предмет биоаномалий. Появятся соображения — доложишь.
— Значит, интуиция меня не подвела: ты дал мне не всю информацию.
Лапарра снова поморщился и с силой потер виски.
— Я хотел проверить сам, но не успеваю. Не нравятся мне экивоки твоего отца на космос. При чем тут события столетней давности? Объект «Зеро»? Ну, с этим я сам разберусь. Занимайся своими делами и побыстрее заканчивай «копить туман», пора намечать вектор основных усилий по «Демону». Пять дней — слишком малый срок для расследования такого дела.
Я кивнул, помолчал.
— Что у тебя с головой? Надеюсь, ничего серьезного?
Лапарра вскинул на меня глаза, криво улыбнулся.
— Предлагаешь «поплакать в жилетку», так тебя понимать? Спасибо. С головой у меня действительно не все в порядке, побаливает, результат давней травмы… пройдет. — Он подозрительно посмотрел мне в глаза. — Что, заметно? Плохо выгляжу? С чего это ты такой заботливый с утра?
Обидный вопрос, но тон его запрещал обижаться. Лапарра явно был не в форме сегодня, мог бы и в «жилетку поплакать», я бы понял. Отец как-то сказал, что спасателями становятся по зову сердца, а не следуя доводам разума и уж тем более не из-за «романтики риска». Еще он сказал, что если вдруг захочется отдохнуть от этой работы, значит, выработал ресурс доброты, пора уходить из управления. Яну еще далеко до этого, тем не менее забота и поддержка нужны и ему.
Он все еще смотрел на меня вопросительно, потом выражение глаз изменилось, они стали печальными и усталыми.
— Ладно, иди, — проворчал он. — Благодарю за заботу…
Я ушел из кабинета, унося в душе согревающее чувство взаимопонимания. Надо все же поинтересоваться в медцентре, опасны ли его боли. Не может быть, чтобы это было неизлечимо.
В отделе я первым делом сообщил соседям приятную весть, что они вместе со своими опергруппами теперь находятся в моем непосредственном подчинении. Дайнис и Аристарх не возражали, прекрасно разбираясь, когда я шучу, а когда нет. Дайниса я сразу направил на Ховенвип для блокировки выходов и входов «Суперхомо», а ребят, Видова и стажера, послал по местам событий, имевших место в Америке, Атлантике и в Европе после трагедии на Ховенвипе, взяв у Первицкого список происшествий с участием Зо Ли.
— А ты, — сказал я сам себе, — умри, но найди причину ненависти к нам неизвестного стрелка!
Лапарра был уверен, что стрелял Зо Ли, но я пока этой его уверенности не разделял. Вспомнился термин «сфинктура» — коэффициент неизвестности. «Сфинктура души» Зо Ли мне тоже была неизвестна, но натура его из бесед с сослуживцами и из личного дела вызывала симпатию, никакой «психопатологии» в его прежнем поведении не ощущалось, да и рапорт главврача медцентра УАСС, где мы все были на учете, категорически утверждал, что Зо Ли абсолютно нормальный человек, в роду которого не было выявлено больных с передающимися по наследству нарушениями психики.
Смущали, правда, два обстоятельства: то, что врачи знали генеалогию Зо Ли до определенного предела, ниже которого предки чистильщика вполне могли оказаться больными, и то, что в личном деле черным по белому было написано — «пассионарность к власти». Я полистал справочник и нашел, что пассионарность — это характерологическая доминанта, непреоборимое внутреннее стремление, чаще неосознанное, к осуществлению какой-либо цели. Не очень украшающая человека характеристика, но и не такая уж страшная, если работают сдерживающие центры, а у Зо Ли они работали… до катастрофы.
— До катастрофы, — повторил я. — А после? Травма головы, например, — вот вам причина нарушения психики! Нечаянный поворот к этой самой «пассионарности к власти»…
Нет, как бы он ни был мне симпатичен, но психопатологию Зо Ли сбрасывать со счетов нельзя. В этом случае меняется лишь формула оценки его действий, суть остается той же — «вне закона».
Пообедав, я вдруг вспомнил об объекте «Зеро» и решил навести справки независимо от Лапарры. Интересно, почему отец связал воедино «Суперхомо» и объект «Зеро»? Неужели только из-за того, что компания бравых ребят из Пентагона обслуживала все военные лаборатории? И вообще что это за история с объектом «Зеро»? Ничего раньше не слышал…
И я пошел в архив. А в коридоре нос к носу столкнулся с Дениз.
— Или я грежу, или ты сестра Витольда, — сказал я неосторожно с радостным удивлением. И тон моего возгласа заставил щеки Дениз вспыхнуть.
— Решила навестить брата, — проговорила она своим низким контральто, от которого нежность вскипала у меня в душе и пенящейся волной ударяла в голову, прося язык перевести ее в слова. — Он уже две ночи не появляется дома.
— С ним все в порядке, — отрапортовал я. — Успокой мать, сегодня он будет спать в своей постели.
Я невольно сравнил Дениз и Люцию. Ценю в женщине чистоту, непосредственность, готовность к ответной ласке, нравственный контроль и нечеткое представление о своей красоте. Люция же в отличие от Дениз, обладая первыми четырьмя достоинствами, слишком хорошо знала себе цену. Она была, безусловно, красива, но ее красота обжигающая, с характером пляшущих языков пламени. Такая красота беспокойна, заставляет держаться в напряжении и неуверенности в завтрашнем дне. А красота Дениз тихая, даже не очень заметная с первого взгляда, но чем больше к ней присматриваешься, тем больше она завораживает… Считайте это признанием, инспектор.
— Я тоже порядочная свинья, — сказал я смело, зная, что от истины недалек. — Не звонил двое суток.
— Трое…
Я изобразил раскаяние.
— Вот видишь! Но у нас тут такое наклевывается, что умыться некогда. Не оправдываюсь, констатирую факт. А чтобы компенсировать вину, предлагаю сегодня вечером встретиться в парке у Есенина, в восемь. Идет? Программа твоя.
— Идет. Опоздаешь — снова приду в управление. Иди по своим делам, я же вижу — спешишь.
Не удержавшись, я чмокнул Дениз в щеку, вскинул руку и пошел прочь. А потом с полдороги вернулся и сказал серьезно:
— Закрой глаза, загадай желание, и оно исполнится.
Дениз послушно закрыла глаза, и я поцеловал ее в губы…
В архив я вбежал вприпрыжку, изумив сослуживца, идущего навстречу. Отыскал свободный стол и набрал шифр запроса.
— Нужны данные по космическим исследованиям начала позапрошлого века. Луна, Море Спокойствия, объект «Зеро».
— Ряд Б-аш, массив сто тридцать пятый, код сорок три сто семьдесят, — ответил киб-регистратор.
Сведения об объекте «Зеро», дошедшие до нашего времени, оказались скудными. То ли потому, что в свое время были засекречены и спрятаны, то ли по причине тривиальной — часть документов не выдержала испытания временем. Вот что я прочитал.
В две тысячи девяносто шестом году работники частной космической компании «Демоны мрака», сотрудничавшей с военными фирмами, занимаясь разработкой рудников редкоземельных элементов в районе Моря Спокойствия на Луне, наткнулись на глубине километра на громадный, около четырехсот метров в поперечнике, шар! Автоматы-комбайны, ведущие прокладку штреков, остановились: водоплазменные буры не брали его оболочку. Начали допытываться, в чем дело, просветили породы, обнаружили шар. Поскольку идеальная форма и неизвестный материал оболочки объекта явно указывали на его искусственное происхождение, открытие было засекречено, и научная общественность Земли так ничего и не узнала, кроме самого факта находки. Исследования объекта «Зеро» вели сначала лаборатории компании «Демоны мрака», а потом Институт технологии военно-космических сил блока капиталистических государств. Результаты исследований канули в неизвестность, а рудник с объектом «Зеро» в один прекрасный день взлетел на воздух, и теперь в том месте располагается воронка диаметром около трех километров. Вот и все.
Я перечитал сообщение и отправился на Ховенвип. По пути довольно придирчиво перебрал варианты — как могли сотрудничать Институт технологии военно-космических сил и лаборатория «Суперхомо», но ничего путного не придумал. Объект «Зеро» не вписывался в произошедшие на Земле спустя сто десять лет события. Идеальный шар, почти равный по возрасту Луне! След древнейшего во Вселенной разума? «Зерно жизни», сброшенное неизвестными сеятелями и не сумевшее прорасти за миллиарды лет? Здесь моя фантазия истощалась, уткнувшись в барьер штампов мышления.
Встретивший меня Дуглас был чем-то взволнован.
— Мы все-таки взломали «Сейф», — сказал он, ведя меня по лабиринту подземного хозяйства «Суперхомо», — но не учли, что хозяева сильно не хотели, чтобы кто-то посторонний в этот «Сейф» проник. Это, несомненно, архив. В контейнерах — блоки кассет магнитозаписи, есть и документация на бумаге, вернее, была. Мы вскрыли один из неповрежденных контейнеров, внутри прах либо пустые кассеты. Сработали устройства уничтожения.
Мы подошли ко входу в «Сейф» — арка в виде целующихся динозавров, вырезанная лазерами дверь с выпуклыми змейками, у двери робот-проходчик с набором лазерных насадок-сопел. Внутри кубического помещения крошево пластмасс и стекла на полу. Запахи здесь витали неаппетитные: кислые и неприятные. В глубине помещения люди в знакомых оранжевых комбинезонах устанавливали над одним из контейнеров решетки гамма-голографа и неизвестную мне аппаратуру. В углу между ними я заметил нишу с двумя темными пультами, разбитые экраны дисплеев.
Дуглас принял мое молчание за недовольство и виновато развел руками:
— Лазер — самый простой и быстрый способ, а времени у нас мало. Код замка оказался слишком сложным, причем рассчитанным на биологические особенности какого-то конкретного человека в прошлом. По-видимому, только этот единственный сторож и мог открыть дверь архива снаружи… Попробуем теперь узнать содержимое контейнеров, не вскрывая. Может быть, механизмы уничтожения документов у каждого контейнера индивидуальные.
— Пробуйте, — вздохнул я; сказать мне больше было нечего. — Выход здесь только один?
— Есть второй, аварийный люк. Замок там проще, на электронике, но питание давно сдохло, так что и там пришлось бы резать.
— И куда ведет коридор от люка?
— Это и не коридор вовсе, а естественный лаз, он выходит на поверхность в стене обрыва, неподалеку от того места, где вас обстреляли.
Я задумался. Какая-то неоформившаяся мысль зудящей мухой беспокойства вторглась в мои размышления. Контейнер… где-то я видел подобные этим… Стрелок из «дракона»… Вход в архив… Нет, сначала контейнеры.
Я подошел ближе, осмотрел продолговатый ящик высотой в мой рост. Линия, разделявшая ящик на две части, какие-то встроенные в него цилиндры, окошко из черного стекла, под окошком вязь знаков и цифр и нечто вроде эмблемы: переплетенные латинские буквы «D» и «G» в черном треугольнике.
— Такие контейнеры применялись для транспортировки грузов на модульных космических кораблях, — сказал Дуглас. — Ну что, показать, где выходит лаз из «Сейфа»?
Я с сожалением выпрямился. Подсознательное ощущение какого-то открытия ушло.
Мы вылезли в раннее утро Ховенвипа, и Дуглас показал мне пещеру, где выходил на поверхность ход из архива лаборатории. Я хмыкнул, недоверчиво осмотрел пещеру. Сомнений не было — именно из нее неизвестный обстрелял нас с Витольдом из «дракона». Совпадение? Не может быть таких совпадений, если учесть информированность стрелка о делах на Ховенвипе.
Лаз выходил в ста метрах от входа в пещеру на высоте метра, и я не обратил на него внимания при первом осмотре с Витольдом, после «знакомства» со стрелком; мне с моими габаритами пролезть в него было бы затруднительно.
— Вы этот аппендикс проверили?
— Еще нет, — помолчав, ответил Дуглас. — На объемной карте он виден отчетливо, по-моему, пуст.
— И все же проверьте на всякий случай, пожалуйста.
Побродив с полчаса, мы ничего нового не обнаружили, но сам факт связи пещеры с важнейшим объектом лаборатории давал известную ниточку для дальнейших размышлений. Стрелок не хотел, чтобы его застали в этом месте, а может быть, и прятал что-нибудь в узком естественном каменном коридорчике.
Я зашел в библиотеку, побеседовал с Люцией, недовольной своей работой, вернее, отсутствием ощутимых результатов, и покинул Ховенвип. Пока добирался в управление, думал о том, что мне сообщил Дуглас о контейнерах. Космические перевозки… космодром на плато, рядом с подземельями «Суперхомо», железная дорога, соединяющая один из выходов из подземелий с космодромом, — именно на нее я наткнулся в ущелье, до встречи со стрелком… Лаборатория была связана с космическими исследованиями и с Институтом технологии военно-космических сил. Я вдруг вспомнил эмблему на контейнере: черный треугольник с буквами «D» и «G»… «Demons gloom» — «Демоны мрака», частная космическая компания по разработке радиоактивных месторождений… и объект «Зеро»…
— Гоп-ля! — сказал я вслух, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. В этот момент я был гений! Связь «Суперхомо» и объекта «Зеро» существовала! Вернее, лаборатория каким-то образом была связана с компанией «Демоны мрака», а это уже говорит о многом. Интересно, как отец смог догадаться о связи «Суперхомо» с «DG»? Интуиция? Опыт? Сумма знаний? Вот уж кого действительно можно назвать гением. И не потому ли он дал название операции — «Демон»?
В отделе я немного успокоился, сожалея, что позволил себе расслабиться, и вызвал Лапарру. Начальник отдела, редко моргая, выслушал меня внешне спокойно.
— Все? — спросил он, когда я закончил.
Я кивнул, предчувствуя головомойку.
— Чем я приказал тебе заниматься?
— Стрелком, отделом подготовки экспедиций…
— Уже есть результаты?
— Пока нет.
— Выходит, ты просто растратил время на никому не нужное дублирование. Я же сказал, что займусь объектом «Зеро» сам.
Лапарра несколько секунд смотрел на меня хмуро, с неудовольствием, и я почувствовал, как у меня растут уши, растут, растут, ими уже можно обмахиваться, и я несколько раз хлопнул ими себя по щекам: поделом, «гений»!
— Связь лаборатории с «Демонами мрака» существовала, — сказал наконец Лапарра. — Может, и с объектом «Зеро» тоже. Твой отец догадывался об этом с самого начала. Занимайся по плану, не отвлекайся, и вот еще что: я дал ориентировку на фигуранта всеземного розыска Зо Ли, но применил ограничение. Как говорил Гилле: «Свободный черт лучше связанного ангела». Задерживать Зо Ли не надо, при обнаружении только установить наблюдение.
Я в сомнении покачал головой.
— Едва ли он позволит водить себя. Судя по всему, он в отличной форме, экстрасенс и мастер конспирации… — Подумав, добавил: — Идеал для безопасника.
— Разве в управлении нет оперативников такой квалификации? Вот и выдели в группу наблюдения лучших. У тебя все?
Я кивнул, и Лапарра отключился. «Так тебе и надо», — подумал я сердито. Хотя, если разобраться, бьют меня не за то, что виновен, а за то, что попался. Не надо было сразу лезть к Яну со своими «гениальными» прозрениями, он не глупее и работает пока быстрее. Итак, со стрелком на данный момент имеем «зеро» информации, займемся отделом подготовки…
Я набрал телекс Первицкого, и в это время позвонил Кит Дуглас. Я интуитивно понял — неспроста. Очевидно, начальник группы чистильщиков решил реабилитировать «Аид» в глазах отдела безопасности. Интересно, что они раскопали?
— Мы проверили отросток пещеры, ведущий к запасному люку «Сейфа», — начал Дуглас без предисловий. — И почти у самого люка нашли вот это. — Он отодвинулся в сторону, я увидел небольшой футляр какого-то прибора. Прибор имел цилиндрическую форму, на одном его торце крепился черный рупор, на другом две миниатюрные шкалы, верньер и сенсорная клавиатура.
— Это не забытый работниками лаборатории прибор, как мы подумали, а современная штучка. Внутри кристаллическая начинка, молектронные диафрагмы, чипы, резонаторы МД и прочая микрошелуха. Короче, это широкодиапазонный радиопередатчик с программным управлением. Прислать?
— Непременно! Спасибо, Кит, от души! Присылай в отдел тотчас же, комната двадцать один.
Дуглас вскинул вверх сжатый кулак и исчез. Ей-богу, приятный парень. А я подумал, что Ян отругал меня не зря. Только имея такой козырь, как находка передатчика, я мог идти к начальнику отдела с докладом. Права поговорка: «Семь раз отмерь — один раз отрежь». Итак, найдена одна из причин, из-за которой стрелок открыл по мне с Витольдом стрельбу. Ясно как дважды два, что он хотел проникнуть в «Сейф», то бишь архив лаборатории, но не успел, мы его спугнули, когда он подбирал код к электронному замку люка, не ведая, что тот обесточен.
Наконец-то мы вышли на реальный след, по которому можно восстановить картину событий тех дней.

Младен Лилов, официал-эксперт технического центра УАСС

Мы с Басилашвили заканчивали последнюю серию вычислений по тем данным и материалам, которые удалось получить в отделе безопасности, когда позвонил Игнат Ромашин и попросил явиться с полученными результатами.
Мы переглянулись.
— Разогнался, — усмехнулся Басилашвили. — Он думает, что мы семи пядей во лбу и сейчас все ему объясним и покажем.
Длиннорукий худой физик понравился мне дотошностью и способностью к редким по красоте и неожиданности обобщениям. Гипотезы, разработанные нами в результате исследования феномена «Демон», — это в основном его заслуга. Мне показалось, что мы с ним примерно одного возраста — мне шестьдесят. Поэтому я сказал:
— Молодость всегда нетерпелива.
Басилашвили снова усмехнулся, встал, накидывая куртку.
— Если вы считаете молодость недостатком, то по сравнению с Игнатом я еще более нетерпелив.
Я недоверчиво посмотрел на физика. Тот тихо рассмеялся.
— Сколько мне, по-вашему, лет? Двадцать восемь! А все это, — он одним движением руки очертил свою фигуру, — только видимость. О катастрофе на мысе Светлом в Хронополисе вы, наверное, слышали? Я один из немногих уцелевших.
Я вспомнил этот случай. Во время одного из экспериментов лаборатория времени «провалилась» в прошлое, из тридцати трех человек научно-технического персонала Хронополиса в живых осталось только одиннадцать, ровно треть… Когда их обнаружили, никто не хотел верить, что это те самые молодые сотрудники лаборатории, — выглядели они, по крайней мере, семидесятилетними… Да, Хронос, бог времени, не любит, когда без спроса вторгаются в его владения. Я с уважением посмотрел на физика, но тот шел к двери, худой, высушенный жутким зноем пустыни времени…
В кабинете Ромашина собрались другие сотрудники отдела, с которыми мне уже выпала честь познакомиться. На столе я заметил небольшой цилиндр с черным раструбом излучателя и узнал радиопередатчик, разработанный нами для отдела комплектации «Аида». Странно, зачем он понадобился Ромашину?
— Что, знаком? — перехватил мой взгляд Игнат.
— Передатчик с усилителем биополя, — сказал я. — Разработка Саши Первенцева из лаборатории нейристорной микротехники. Они сделали, насколько я помню, три экземпляра с разными характеристиками и передали в «Аид». Откуда он у вас?
Глаза Игната сузились, стали холодными и чужими.
— Это сюрприз! Вы знаете, где нашли передатчик? В одном из подземных коридоров «Суперхомо», у люка «Сейфа». А чистильщики, кстати, не знают, что сделан он для них.
— Еще и «Аид» здесь замешан, — пробормотал молодой парень, всюду сопровождавший Игната, повернувшись ко мне. — Не помните, кто давал заказ на разработку передатчика?
Я пожал плечами.
— Спросите у Первенцева, я знаю только то, что уже сказал.
— Спасибо и за это, — медленно проговорил Игнат. — Мы займемся передатчиком позже. Еще раз убеждаюсь, что в формуле успеха большую роль играет Его Величество Случай. Но к делу. Предоставляю слово ученым.
— Давай ты, — сказал я Басилашвили.
— Мы успели проанализировать события, странность которых уже оговорена, поэтому повторять начальные условия нет надобности. Мы имели: катастрофу на плато Ховенвип — фактов почти нет, кроме констатации гибели людей от «остановки сердца» и видоизмененного леса; рухнувший в реку мост в Эль-Пасо; утечку на энергостанции в Хьюстоне; взрыв орбитального лифта Сааремаа; аварию атмосферного завода под Псковом. Объективных данных очень мало, субъективных больше, я имею в виду оценки происшедших событий свидетелями. Наши выводы: параметры всех аварий схожи, отклонений в пределах вектора случайного смысла практически нет. Причиной всех аварий может служить некая зона активного поглощения энергии. Именно она способна вызвать утечку на энергостанции, разрушить опоры моста, поглотить защитное поле лифта и ударную волну взрыва и вызвать у людей те ощущения холода, которые запомнились им прежде всего. Зона, очевидно, невелика, около километра в диаметре. Почему она образовывалась в моменты, соответствующие авариям, мы не знаем. Если же она существует постоянно, то шанс обнаружить ее имеется: над водоемами — по термическому следу на воде, в воздухе — по инверсионному следу.
— Почему зона должна оставлять следы?
— Поскольку она поглощает энергию, а это, по-моему, бесспорно, то из-за резкого падения температуры воздуха область вокруг зоны должна служить ядром конденсации тумана. Отсюда и туманная полоса, то есть инверсионный след. На воде также должны оставаться следы в виде переохлажденных полос, видимых в инфракрасном спектре со спутников погоды, например, рассасываются они медленно.
— Понял, продолжайте.
— Как я уже сказал, причин возникновения такой зоны мы не знаем. Могу предложить гипотезы о сущности самой зоны. Первая: зона — это устойчивая комбинация каких-то полей. Вторая: реализованная кем-то область двенадцатимерного пространства, и третья — иная вселенная.
По тишине, наступившей вслед за речью Басилашвили, и по взглядам безопасников я понял, что они о нас думают. Ромашин изучающе посмотрел на своих подчиненных.
— Что скажете?
— Надо подумать, — Дайнис Пурниекс почесал затылок. — Я не имею полной информации по данному делу. Но вот вопрос: может ли ваша зона поглощения трансформировать растительность в местах появления, как на Ховенвипе и в других районах?
— Гипотеза нуждается в экспериментальной проверке… — начал Басилашвили, я его перебил:
— Свойства зоны могут не исчерпываться эффектом поглощения энергии. Объект-носитель зоны вполне может оказаться чьим-то зондом-разведчиком, у которого центральный мозг-координатор просто «сошел с ума».
— Наш обмен фантазиями непродуктивен, — сказал рассудительный Аристарх Видов. — Объяснять сущность самой зоны, мне кажется, преждевременно.
— Ничуть, — возразил Басилашвили. — Отрабатывая гипотезы, мы быстрее выйдем к истине, тем более что задача сводится к максимально быстрому обнаружению зоны, или просто Демона. А обнаружить — значит предотвратить грядущие аварии. Если у вас есть новые факты, данные свидетелей, прошу передать информацию. Кстати, обращаю ваше внимание на тот факт, что «мощность» аварий по цепи Ховенвип — Псков растет, то есть растет масштаб разрушений и жертв.
— Мне непонятно одно, — обратился к Ромашину Дайнис. — Какую роль во всем этом играет фигурант всеземного розыска Зо Ли?
— Вопрос не по адресу, — ответил Игнат, о чем-то размышляя. — Достаточно того, что он видел аварии, но не явился к нам и не рассказал. Младен, — обратился он ко мне, — ваши сведения не лишены сумасшедшинки, чем и ценны. Задание остается тем же: исследование моделей Демона, его возможностей, причин возникновения, а также воссоздание причинно-следственной связи событий, о которых мы говорили. И вот еще что: летите на Ховенвип и тщательно исследуйте подземное хозяйство лабораторий «Суперхомо» вместе с экспертом «Аида», особенно необычный бункер в форме сферы. Координаты я вам сообщу, а там поможет старший группы чистильщиков Кит Дуглас. Результаты немедленно мне на стол. Не возражаете?
Я не возражал, как и Басилашвили. Он понимал свою задачу. Работа предстояла интересная, и если б не тревожный ее подтекст — заинтересованность отдела безопасности УАСС, — работать было бы одно удовольствие. Впрочем, в наше время чисто физических проблем не существует, любая порождает комплекс проблем этики, морали и ответственности за последствия.

Витольд Сосновский

Суровый Видов (я его несколько побаивался) тут же ушел.
— Аристарх, — сказал Игнат, — возьми двух ребят посмышленей и поработай в отделе подготовки экспедиции Даль-разведки. Надо осторожно выяснить, от кого неизвестный стрелок из «дракона» мог получить информацию о моем возвращении из экспедиции и о том, что карабин еще у меня. Это первое. Второе — с чьей помощью он добыл патроны к карабину. Вполне возможно, это разные люди, но через них мы наверняка выйдем на личность стрелка.
Мы стояли на террасе технического центра УАСС. Над головой нависала наклонная ячеистая стена километрового здания, под нами склон холма уступами обрывался в Десну. Вид был хорош, и даже три спицы орбитальных лифтов одна за другой не портили пейзаж.
Игнат задумчиво смотрел вниз, на реку. Было видно, что мысли занимают его не очень веселые. Кто бы мог его развеселить, отвлечь от дум, так это Дениз. Она это умеет.
— С этим куда? — напомнил о себе Дайнис, второй помощник Игната. В руках он держал передатчик, найденный в пещерах Ховенвипа.
— С этим? — очнулся Игнат. — Как и решили, в лабораторию микротехники. Найдешь Первенцева, объяснишь ему ситуацию и выяснишь, кто давал задание на разработку передатчиков. Да, еще узнай, нет ли других подобных заказов. И помни о тайне расследования.
Дайнис кивнул и исчез так же быстро, как и Аристарх.
Игнат посмотрел на квадрат видео, на котором промелькнули цифры времени, кивнул на полускрытые кустарником скамейки.
— Сядем, варяг. Расскажи-ка подробней, что вы отыскали с Видовым в местах пришествия Демона. Твой отчет я передал физикам не читая.
Мы уселись в тени ивы, и я рассказал Игнату все, что узнал сам.
Кроме известных нам происшествий на Ховенвипе, в Эль-Пасо, Хьюстоне и других местах, не менее загадочные события произошли в Сан-Антонио — с пустого неба выпал снег полосой в три километра, в Орхусе упал спутник связи и взорвался прогулочный лайнер, в Корке глиняный плывун снес участок старинной магнитной дороги. Конкретных причин этих событий линейные отделы УАСС не доискались, и нам теперь предстояло довольствоваться лишь констатацией фактов и отработкой аварийных ситуаций на вычислительных комплексах. И везде в местах, посещенных Демоном, проявились неожиданные и порой жуткие последствия. В Хьюстоне после утечки энергии вырос из реактора «мыльный пузырь» с «зернистой икрой» внутри. В Эль-Пасо после падения моста из его опор выросла алая ажурная башня. В Орхусе после взрыва лайнера вырос гигантский «гриб». В Сан-Антонио сформировалась из ничего двухкилометровая «снежинка». Все эти сооружения свидетелям, да и экспертам, изучавшим их, казались омерзительно живыми, несущими угрозу, и имели еще одно общее свойство: они исчезали спустя некоторое время, от десяти часов до полутора суток. И еще один момент: растительность в местах пришествия Демона претерпела чудовищные изменения формы, клетки деревьев, травы, кустарников переродились, хотя и продолжали нести свои основные функции. И ни одна из форм не походила на другую, хотя многие виды деревьев повторялись, росли и в Америке, и в Европе.
— Понятно. — Игнат помолчал. — То есть непонятно, почему флора реагировала на Демона так сильно. Тебе придется заканчивать начатое. Звони в отделы управления, занимавшиеся ликвидацией последствий аварий, еще раз слетай на места, поговори с очевидцами, короче — разберись и в физике, и в психологии. И посети еще американский метеоцентр. Басилашвили предложил хорошую идею насчет следов Демона в атмосфере и на воде. И вот еще что, увидишь Дениз, скажи ей… впрочем, не надо, я сам.
Игнат пожал мне локоть, и я ушел, унося в душе смутное желание подбодрить его, а он остался сидеть, погруженный в свои думы.
В метеоцентре я пробыл недолго. Работники там дежурили опытные и в полчаса нашли мне то, чем я интересовался. Синоптики в самом деле нашли следы, похожие на те, которые, по мысли ученых, должен был оставлять Демон.
В Сан-Антонио, например, перед странным весенним снегопадом отмечалась полоса тумана, откуда и выпал снег. В Атлантике спутники погоды заметили термические полосы, напоминающие выходы на поверхность океана холодных подводных течений, которых раньше там и в помине не было. Я не очень надеялся, что этот случай несет нужную информацию, но по времени он укладывался в цепочку Ховенвип — Псков, и я внес его в реестр загадок. Кстати, у побережья острова Сан-Мигел, на котором самовозбудился вулкан, тоже были отмечены переохлажденные полосы на воде.
Из метеоцентра я со всей возможной скоростью кинулся в обход отмеченных географических точек, познавая Землю с несколько неожиданной стороны, но, как ни старался, освободился лишь к одиннадцати часам вечера.
Игнат все еще находился в отделе. Я было начал рассказывать о своих похождениях, но он меня перебил:
— Погоди, варяг, расскажешь потом все подробно. Точно, что в местах загадочных происшествий видели чистильщика?
— Я показывал снимки Зо Ли свидетелям, он там был.
— Хорошо. Отдыхай пока, в двенадцать ноль-ноль сбор у Лапарры, без опозданий. Я отлучусь на час.
Он ушел, а я добрел до дивана, сел и вытянул ноги, только теперь почувствовав, что устал. До двенадцати успею и поужинать, и отдохнуть, и подумать о той пользе, которую приносит отделу стажер Витольд Сосновский, то есть я. Польза была, иначе Игнат не похвалил бы. Но не слишком ли я самонадеян? Главные задачи-то решают другие… Ну и что? — сказал внутренний голос. По Сеньке и шапка! Во-первых, как сказал отец, ты еще птенец, и по возрасту, и по жизненному опыту. Во-вторых, в управлении работают профессионалы, и чтобы стать с ними наравне, надо иметь волю и кое-какие задатки. Есть они у тебя?.. Что я мог ответить внутреннему «я»? Ничего. И я промолчал.
Поужинав, я позвонил домой, перекинулся парой шутливых ретирад с Дениз и направил стопы в кабинет начальника отдела. Правда, порог кабинета я переступил не без внутреннего трепета.
Лапарра молча указал на стул и продолжил работу, всматриваясь в бегущие по панели стола столбцы цифр, строки и команды, иногда переключая что-то на доске связь-координатора. Вторым пришел Аристарх, сел рядом. Игнат заявился в первом часу ночи с худым и рыжим заместителем Лапарры.
Начальник отдела негромко сказал «Отбой!» в панель стола, нажал выключатель, и световая беготня на столе прекратилась.
— Слушаю. — Лапарра мельком посмотрел на Игната. — Сожалею, что смог освободиться так поздно. Как чувствует себя Дайнис?
— Нормально, однако в форму войдет не раньше чем через сутки.
— Что с ним случилось? — вырвалось у меня.
Лапарра продолжал смотреть в угол кабинета, морща лоб. Игнат нехотя ответил за него.
— На Дайниса было совершено нападение. — И добавил, чтобы у меня больше не возникало вопросов: — С целью отнять передатчик.
Я был ошеломлен так, что соображать начал не сразу.
— Кто нападающий, выяснили?
Игнат знакомым жестом обхватил пальцами подбородок.
— Нападающий подошел сзади и провел прием «коготь дракона». Передатчик исчез.
— Это мог быть Зо Ли?
— По тому, как все было сделано, можно судить, что нападающий занимался тайбо по школе «скорпиона». Это мог быть и Зо Ли. В таком случае он смел не по росту…
— Не отвлекайся. Что выяснили?
— Первенцев подтвердил, что получил заказ на разработку передатчиков, и не только их. Несколько дней назад он закончил монтаж и проверку многодиапазонного биоизлучателя. Излучатель таинственным образом исчез в тот же день из закрытого сейфа лаборатории. Кроме излучателя, исчез и серийный усилитель эмоций. Это к сведению.
— Кто выдавал и подписывал задание на разработку?
— Выдавал Ларри Хэмпстер, подписывал Мартин Гриффитс.
— Что?!
— Вот именно, заместитель начальника и сам начальник американского филиала «Аида». Но ни один из них и в глаза не видел этого задания. Подписи на бланках заказа поддельны.
— Кто приходил с бланками?
— Первенцев не помнит. Думаю, стрелок из «дракона» послал их почтой по каналу особой срочности. Аристарх провел осторожный зондаж отдела подготовки Даль-разведки. Зо Ли там никто не видел, и вообще никто не вел разговоров о моем возвращении. Но что любопытно, память компьютера, в которой были заложены данные о работе отдела безопасности в экспедиции «Погоня», оказалась стертой! Не вся, конечно, только та часть, которая касалась лично меня. К тому же патроны к «дракону» исчезли из закрытой секции отдела комплектации, точно так же, как и биоизлучатель из лаборатории.
— Одна и та же рука…
— Мы проверили: все сейфы, из которых были произведены хищения, одного и того же завода, замки в них стоят на электронике. А Зо Ли работал лет восемь назад именно на этом заводе, по специальности он чип-механик больших интегральных систем.
— Специалист по сейфам. — Лапарра хмыкнул. — Интересно. Он мог и в компьютере похозяйничать, профессионал. Что еще?
— Наши бравые физики Лилов и Басилашвили высчитали скорость и предполагаемые условия возникновения своей зоны поглощения энергии, то есть Демона, но делиться непроверенной информацией не хотят, боятся. Я пробовал провести локацию ближайших к Пскову районов с пятого спутника, обнаружить ничего не удалось.
— Плохо! Что говорят сами ученые? Можно ли каким-нибудь техническим способом обнаружить Демона?
— По-видимому, зона Демона действительно поглощает все виды радиации. Обнаружить ее локаторами любых типов невозможно. Может быть, помогут детекторы слабых взаимодействий? — термин Лилова. По его словам, зона с такой концентрацией энергии, каковая предполагается у Демона, должна порождать некоторые физические эффекты, вроде рождения элементарных частиц…
— Плохо, — повторил Лапарра глухо. — Время идет, а мы топчемся в болоте предположений и догадок. Например, ответьте мне на вопрос: зачем стрелку понадобился многодиапазонный радиопередатчик? Люк в архив лаборатории он не открыл, но, выходит, передатчик еще нужен стрелку, если тот осмелился напасть на Дайниса и отобрать?
Игнат молчал.
— Теперь этот специализированный биоизлучатель с усилителем эмоций… он-то зачем? — Лапарра подождал и махнул рукой. — Ладно, прибавь эти вопросы к своему «туману». У вас все?
— Стажер был на местах событий, укладывающихся по времени и загадочности в нашу схему. Следы Демон оставил везде. И во всех местах очевидцы видели Зо Ли. Вероятно, он тогда ни от кого не скрывался.
— Потому что никто его не искал. Все? Тогда продолжайте работу. — Лапарра был озабочен и недоволен и не скрывал этого. — Придется мне одному краснеть перед начальством за нашу «оперативность».
— У меня вопрос. — Игнат подумал. — Есть ли новые данные по объекту «Зеро»? Или по фирме «DG»?
— Фирмой занимаюсь я, объектом «Зеро» тоже занимаются. Нового ничего. Если что отыщется, тебе сообщат.
Худой заместитель начальника отдела, видя, что все встают, негромко проговорил:
— Одну минуту. Есть одно обстоятельство. Стажер говорит, что Зо Ли видели везде, где произошли необъяснимые события. Так?
Игнат и Лапарра одинаково вопросительно посмотрели на Первицкого.
— А что вы скажете о такой подробности: в момент снегопада в Сан-Антонио Зо Ли видели в другом месте?
— Чепуха, — спокойно сказал Лапарра. — В раздвоение личности я не верю. Кто-то из свидетелей ошибается.
— Это не единственный случай, — покачал головой Первицкий. — Игнат видел Зо Ли и во время взрыва сааремского лифта, а работники связи космоцентра в то же самое время имели с ним разговор в ПКП номер двадцать три.
— Где-где?
— В посту контроля за пространством над Землей.
Наступила тишина. Я посмотрел на Игната, но на его лице прочитал лишь заинтересованность. Впрочем, как я уже говорил, чтец по лицам из меня плохой. На лице Лапарры я вообще прочитал желание поспать, но едва ли это соответствовало истине.
— Откуда тебе это известно? — спросил наконец начальник отдела.
— Совершенно случайно. Я ведь член комиссии СЭКОНа по экоэтике и вынужден изредка проверять, как выполняется устав различными организациями. И когда я проверял систему связи, мне вдруг пришла в голову мысль показать связистам фото Зо Ли и предупредить их, что он фигурант розыска.
— Этого нам только не хватало! Проверьте самым тщательным образом, а потом посмотрим, куда это нас заведет.
Мы ушли из кабинета и до двери своей резиденции шли молча. В голове у меня кипела лава фантазии, я уже представлял, что Зо Ли может делать с себя копии — не это ли секрет «Суперхомо»? — и поэтому он вездесущ и неуловим, и тут меня посетила мысль, от которой я потерял дар речи.
Игнат с Аристархом вошли в комнату, включили видеопроектор и стали просматривать какие-то документы, изредка бросая краткие реплики. Наконец Игнат заметил мое отсутствие:
— Ты где, Витольд? Нарушаешь режим секретности.
Я остановился в дверях и сказал чужим голосом:
— Я знаю, зачем стрелку, а это наверняка был Зо Ли, нужен многодиапазонный радиопередатчик.
Игнат поднял брови, Аристарх с любопытством оглянулся.
— Браво, стажер! И зачем же?
— Чтобы управлять Демоном!
Они переглянулись, одновременно посмотрели на меня.
— Он или гений, или близок к помешательству, — изрек Аристарх. — Еще надобно доказать, что Демон — изделие лаборатории. Да и как может быть управляема зона поглощения энергии?
Игнат встал, подошел ко мне и с нежностью в голосе сказал, стукнув легонько кулаком в плечо:
— Ух ты, варяг! Молодец, варяг!
А мне почему-то захотелось плакать, честное слово! То ли потому, что я «птенец» и меня редко хвалили, то ли потому, что похвала исходила от дорогого мне человека…

Филипп Ромашин, директор УАСС

Центр оперативного управления секторами занимал первый этаж здания УАСС и представлял собой один зал, разделенный прозрачными перегородками на семь отдельных помещений — по числу секторов. Я направился в левое крыло зала, которое почти полностью занимал сектор планетарной службы Земли, самый большой из всех.
В квадратном помещении было прохладно, пахло сеном и цветущим кипреем. Три сотни панелей-пандармов, установленных пятнадцатью рядами, то показывали какие-то участки земной поверхности или морские глубины, то превращались в черные доски, по которым снизу вверх текли потоки цифр, символов, световые стрелы бланк-сообщений, схемы и строки приказов. Тишина в зале стояла почти полная: аппаратура здесь работала на мыслеприеме, а не на звуке. Три стены помещений занимали ВСПС — видеосистемы первого сигнала о катастрофах, авариях и несчастных случаях.
У центрального виома меня встретил Калашников, мой второй заместитель, высокий, слегка сутулый, с большой головой и крупными чертами лица.
— Только что пришел ответ. Тропосфера и стратосфера, по данным метеоконтроля, чисты. Ретроспективный анализ на полгода назад тоже ничего нового не выявил. Но есть масса «метеоштрихов» — по выражению главного синоптика, с которыми еще предстоит разобраться.
Я кивнул, нашел на плоскости командного пульта нужный сенсор, и виом распахнулся на всю ширь акваторией Балтийского моря.
— Проверили институты? Физики никаких экспериментов не проводили в момент трагедии на Ховенвипе?
— Проверили. Ни один из проводимых на земле, под землей и над землей экспериментов не совпадает по времени, месту проведения и последствиям ни прямо, ни косвенно.
— Данные по Луне?
— Луной занимается Егоров, он в секторе СПАС.
Я включил связь с сектором периферийной ветви аварийно-спасательной службы: станции СПАС вылавливали сигналы тех аварий, которые не могла достать система постов оперативного дежурства.
— Егорова.
— Слушаю, — появился в малом виоме толстяк Егоров, начальник техцентра управления.
— Что нового по Луне?
— Прощупали весь шарик. Нашли следы старой шахты, посадочной площадки, но взрыв там был мощный, воронка диаметром около трех километров! Ничего, конечно, не осталось. Правда… — Егоров пожевал нижнюю губу. — Эксперты при анализе обнаружили в воронке мизерные следы сто двадцать шестого элемента, магия. Может, хоть это что-то даст?
— Магия?!
— Именно. Как вы знаете, в число элементов, составляющих все тела Солнечной системы, этот дважды магический элемент не входит. Более того, по данным астрофизиков, он не обнаружен нигде в Галактике.
— Магий можно получить в лаборатории, — сказал Калашников.
— Стоп, — сказал я. — А двести лет назад существовали такие лаборатории?
Егоров задумался.
— По-моему, нет, но я уточню.
— Хорошо. Пришли мне информацию по магию.
Я подключил к виому информканал и принялся читать сообщения о событиях на Земле за последние двое суток. Аварий было семь, в основном на автоматических заводах, что меня всегда удивляло, случаев, относящихся к рубрике «нарушения экоэтики», не выявлено совсем, зато мелких региональных нарушений равновесия «природа — технология» обнаружилось около трехсот.
Я поставил в последней записи значок «особый контроль» и вызвал Лапарру, Игната и Гриффитса.
Виомы сработали почти одновременно, и рядом с моим «генеральским» креслом возникли кресла начальника американского филиала «Аида» и Лапарры. Игнат явился в сектор самолично через минуту.
— Получил новые данные, — сказал я, — поэтому и вызвал вас раньше срока. Но сначала что у вас.
— Удалось найти кое-какие интересные детали, помимо биотрансформации флоры, — начал Лапарра, — и прочей чертовщины, если не сказать иначе. — Моему вызову он не удивился, из чего я сделал вывод, что он его ждал. — Наш фигурант розыска Зо Ли «раздваивается»! Его трижды видели в двух местах одновременно.
— Вот как? — нахмурился я. — Раздваивается? Может быть, КОТ?
— КОТ — имитатор голографического призрака, не умеющего разговаривать самостоятельно, да и работает аппаратура КОТ на расстоянии до ста метров. В нашем же случае между «обоими Зо Ли» было не меньше трех сотен километров.
— Весьма интересно. И как вы себе это объясняете?
— Никак. Пока приняли к сведению, передали информацию физикам и экспертам, которые работают над созданием датчиков, могущих засечь Демона в воздухе. Обещали утром представить первый экспериментальный образец.
— Долго они копаются. — Мне не понравилось выражение лица Игната. — А ну-ка, что там у вас стряслось? Выкладывайте.
Игнат переглянулся с Лапаррой, потом Ян сказал:
— На Дайниса Пурниекса было совершено нападение. Он нес найденный на Ховенвипе радиопередатчик в лабораторию. Передатчик исчез, личность нападавшего не установлена.
Лапарра мельком посмотрел на меня и добавил:
— Это еще не все. На Игната тоже было совершено нападение, вернее, попытка нападения. Случилось это несколько дней назад, а сказал он только сегодня. Предполагаем, нападающий хотел завладеть картой подземных ходов Ховенвипа.
Игнат виновато поежился под моим взглядом. Неужели так расслабился на Земле, что перестал обращать внимание на мелочи? Забыл, что мелочей в нашей работе, как ни тривиально подобное умозаключение, не бывает?
— Час от часу не легче! Вы хоть представляете, чем это пахнет? Сначала стрельба на Ховенвипе из «дракона»! Теперь еще два случая! Почему до сих пор неизвестно, кто стрелял и нападал?
— Поиск ведется, — тихо сказал Лапарра, сжав побелевшие губы. — По всем данным, это дело рук одного и того же человека, а именно Зо Ли.
— Прекрасно! Осталось только выяснить у него самого. Где он, кстати? Не знаете? А кто знает? Если не знает руководитель отдела безопасности, то зачем вообще этот отдел в управлении?
Лапарра молчал. Игнат хотел что-то сказать в его оправдание, но я остановил его жестом.
— С поиском Зо Ли надо кончать. Объявите «Шторм» — поиск по Системе, но найдите его! Человек — не иголка.
— А я думаю, не в нем дело, — все-таки вставил Игнат. — Вернее, не только в нем одном. Кто-то еще «играет» под него.
Лапарра поморщился.
— Не торопись, Игнат. «Раздвоение» Зо Ли — еще не аргумент в пользу твоей идеи. Я считаю, что Зо Ли овладел каким-то секретом лаборатории, что дает ему возможность гулять по Земле безнаказанно, да еще и следить за Демоном. Все его действия находятся за гранью человеческих возможностей. Нормального профессионала мы давно взяли бы. Коммуникационная служба трижды засекала его в Европе, и каждый раз он уходил от наблюдения!
— Ну, насчет «нечеловеческих» возможностей ты преувеличиваешь. — Игнат улыбнулся. — Реакция у него, прямо скажем, изумительная, но ведь и мы кое-что умеем.
Он неуловимо быстро пригнулся, прыгнул через меня, сидящего в кресле, бесшумно приземлился и… исчез! Во всяком случае, так это выглядело со стороны. На самом деле он применил прием «тень невидимки», один из самых трудных приемов тайбо школы «тигра», рассчитанных на скорость движений, ускользающих от наблюдателя.
— Браво! — похвалил Гриффитс и дважды хлопнул в ладоши.
Игнат вышел из-за спины недоумевающего Калашникова.
— Цирк! — буркнул Лапарра неодобрительно. На самом деле он был доволен, а я подумал, что мой сын еще во многом ребенок, несмотря на возраст. Правда, мне тоже приятно видеть его в форме…
— Так, — подвел я итог своим размышлениям. — По Зо Ли: службе коммуникаций подключить к его поиску все оперативные отделы. Проанализировать его «раздвоение» и, если факты подтвердятся или повторятся, срочно собрать Совет безопасности с привлечением Академии наук. Теперь по Демону. Есть что-нибудь новое?
— Почти ничего, — угрюмо сказал Лапарра. — Смерть людей Шерстова не оставляет сомнений, что в момент их появления на Ховенвипе Демон вырвался из бункера «Суперхомо» на волю. Помните акт медэкспертизы? «Смерть наступила от внезапной остановки сердца…» По мнению медиков, остановка сердца могла произойти и от громадной энергопотери. То есть чистильщики попали в зону поглощения энергии Демона.
— У стажера есть гипотеза, — сказал Игнат. — Демон — это «черная дыра» человеческого зла. Она поглощает все отрицательные эмоции людей, и в зоне ее действия ускоряются события, идущие человеку во зло.
— Поэтическая вольность, не более, — произнес Лапарра. — Но мысль заслуживает внимания. Ведь и Зо Ли зачем-то понадобился биоизлучатель с усилителем эмоций. Больше у меня ничего нет.
— Усилитель эмоций, кажется, используется только в медицине?
— Верно, при лечении угнетенных состояний и депрессий.
— Ясно. Что у тебя, Мартин?
Гриффитс по привычке выпятил толстые губы.
— Нам удалось сохранить часть документов второго вскрытого контейнера. Эксперты разбираются в записях, но кое-что уже расшифровано. Лаборатория экспериментировала на людях, причем весьма своеобразно: их по одному и группами «скармливали» Демону с разных сторон через «окна» проницаемости в его оболочке. Таким образом «экспериментаторы» искали ключ к управлению Демоном, откуда ясно, что Демон не является изделием лаборатории. Он откуда-то привезен на Ховенвип. Список прошедших Демона включает шестьсот сорок четыре фамилии. Выживших после этого насчитывается девяносто пять человек, из них шестьдесят умерли в течение месяца после эксперимента.
В зале установилась тишина.
Все работники ВСПС, Лапарра, Калашников, Игнат, потрясенные, молча смотрели на Гриффитса. Молчал и я; хотя давно знал, что пределов цинизму и человеконенавистничеству «ученых» убийц эры капитализма не было.
— Это все, что удалось прочитать? — тихо спросил Лапарра. — Нашли они ключ к управлению Демоном? И что он такое?
— По-видимому, нет, хотя прямых доказательств, подтверждающих мой вывод, не обнаружено. Кстати, в бункере, где предположительно находился Демон, химики обнаружили следы магия.
Еще несколько минут назад слова Мартина были бы для меня сюрпризом, теперь же я только кивнул в ответ, убедившись в своем предположении.
— Спасибо, Мартин, — сказал я. — Хорошо, если бы вы сообщали мне новости сразу, а не сутки спустя. Теперь я могу определенно сказать, что такое Демон. Это объект «Зеро».
Молчание длилось минуту. Потом Лапарра, хмыкнув, вскинул глаза:
— Считаешь, объяснил, что такое Демон?
— Объяснил, просто вы этого еще не видите. Дело в том, что по моему заданию было проведено обследование местонахождения шахт фирмы «Демоны мрака» на Луне. Там тоже обнаружен магий. Плюс к этому последние данные Мартина о том, что Демон привезен на Ховенвип, а не создан в лаборатории. Отсюда и вывод: объект «Зеро» был привезен на Землю и спустя сто с лишним лет вырвался на волю как Демон.
Я отметил время — пора заканчивать внеплановую оперативку.
— Подхожу к главному. Неизвестно, владеет ли ваш Зо Ли секретом Демона, это мы узнаем, когда чистильщик будет у нас, но, по-видимому, мы выходим на контакт с внегалактическим разумом! Следы объекта «Зеро» — магий, а он в Галактике не обнаружен. Вот и считайте теперь, какова цена нашей работы. Локация со спутников и высотных ПКП поверхности Земли тоже ничего не дала, значит, вся надежда на светлые головы физиков. Не обнаружим Демона — сам дьявол не знает, что он выкинет в следующий…
Я остановился, потому что работавший неподалеку Калашников вдруг сделал знак рукой.
Операторы ВСПС рядом с ним запорхали пальцами по клавиатуре пульта, перебрасываясь неслышными фразами.
Наконец Калашников выслушал сообщение, сказал:
— Будем, — и повернулся ко мне: — Авария под Новгородом! В реку обрушился мост с магнитопоездом. Есть жертвы. Патруль линейных уже пошел…
Я оглянулся на Лапарру и встретил его нестерпимо светлый взгляд. И вспомнил очень древнее стихотворение о потерянном времени:

Пляс
Потерянного времени
Дик, зловещ, и не угас
Глаз
Потерянного времени,
Не взирающий на нас…

Игнат Ромашин

В Новгороде мне бывать не приходилось, хотя я знал, что это старинный русский город-памятник и в нем есть что посмотреть. Однако на этот раз было не до его каменных и прочих красот, потому что мы мчались к городу с отчаянной скоростью опаздывающих. И все-таки опоздали.
Катастрофа произошла в тот момент, когда грузовой магнитопоезд пересекал мост через реку Мсту. Ширина реки у моста была метров сто пятьдесят, и он рухнул по всей длине! Ну ладно бы одна опора (мост был, конечно, старый, трехопорный, из напряженного стеклобетона), а то ведь все три!
Наш пинасс прилетел в тот момент, когда над бурлящей у развалин моста рекой повис модуль патруля стихийного бедствия. Спасатели действовали быстро и в нашей помощи не нуждались, да мы и не предлагали помощь, у нас были свои задачи.
Лапарра еще в центре дал в эфир «шторм» по отделу, и аппараты с эмблемой отдела безопасности прибыли после нас с опозданием всего в пять минут. Первым делом мы перекрыли радиобарьером весь район катастрофы площадью в двадцать пять квадратных километров, чтобы никто не ушел из этого района незамеченным. Затем всей имеющейся на бортах машин техникой прочесали воздушное пространство на предмет выявления Демона. И лишь не обнаружив ничего похожего на зону поглощения энергии, начали планомерный поиск и выявление «подозрительного» в оцепленной зоне, а также опрос случайных свидетелей.
С согласия Лапарры я присоединился к экспертной группе техсектора, которую возглавил Младен Лилов.
— Везет нам с вами, — угрюмо сказал он, отвечая на рукопожатие.
— Снова что-то странное?
— Еще бы! Совершенно крепкий мост, не доживший до первого капитального ремонта! Как в сказке — дунул злой волшебник, и мост рассыпался на части.
— А может быть, так оно и было?
— Я привык верить фактам, а когда их нет, я не измышляю гипотез, а ищу новые факты.
— Кредо эксперта. Что ж, появятся другие странные факты — дайте знать. Кстати, Демон повторяется: в Эль-Пасо два месяца назад с его помощью произошла точно такая же история с мостом — рухнул по всей длине.
Я кивнул Лилову, и ко мне пришло вдруг знакомое характерное беспокойство, зародившееся на уровне «мысленного эха», — подсознание зафиксировало некую опасность, и тут же сработали сторожевые центры тела, не засыпающие даже во сне. Возникла потребность действовать, что-то делать. Я вызвал по микро Лапарру и поделился с ним своим ощущением. К моему удивлению, Ян не стал иронизировать; я подумал и спросил:
— Зону мы оцепили, но если он здесь, то как мы его обнаружим?
— Демона?
— Нет, Демон свое дело сделал, я имею в виду Зо Ли.
— Проще всего было бы провести перекличку и поднять всю нашу гвардию в воздух, одновременно наблюдая за землей. Если Зо Ли остался у моста, мы обнаружим его «мозговиком».
«Мозговиками» в среде спасателей назывались хомодетекторы, с помощью которых можно было найти погребенного при аварии в шахте человека даже на глубине в сто метров.
— Правильно, действуй. Я поднимусь повыше и возьму на себя контроль связи и проверку взлетающих машин.
Обнаружив стажера у машин «Скорой помощи», я приказал ему следовать за мной и принялся командовать, не уверенный до конца в том, что у нас что-нибудь получится.
— Внимание! Патрулям горизонта перейти на связь на волне «четыреста». Ответы по ранжиру. Как приняли?
На панели монитора связи перемигнулись зеленые цифры: все десять машин услышали приказ.
— Начинаю перекличку. После ответа каждый стартует на высоту триста метров. Начали. Первый.
— Я первый, Полесов, пошел.
Пинасс Полесова вырвался из-за деревьев и взвился вверх.
— Второй.
— Я второй, Бабаджанов, пошел.
— Есть третий, Томпсон, пошел…
Один за другим стартовали пинассы и триеры патруля отдела, потом дошла очередь до машин Новгородского линейного отделения УАСС.
Я дал в эфир «две тройки» — сигнал особого внимания всем спасательным группам и передал тот же приказ подняться в воздух.
— Не понял, повторите, — ответил мне чей-то отрывистый резкий голос. — Кто командует?
— Это я, Зигмас, — отозвался Лапарра. — Потом объясню. Поднимай своих, это ненадолго, только дай перекличку на волне «четыреста», чтобы я видел и слышал.
— Ян? Что вы там мудрите? Вы же видите, чем мы заняты.
— Надо, Зигмас. У меня «шторм» по отделу.
Короткое молчание.
— Понял. Ну, смотри.
Неведомый мне начальник линейного патруля по имени Зигмас быстро провел перекличку, и в небо ушли последние триеры и ремонтные «тюлени». У реки остался чей-то одноместный пинасс, беспилотный энергокатер и модуль ПСБ.
— Чья машина осталась? — спросил Лапарра.
— Не знаю, не наша.
— И не наша, — отозвался Зигмас. — И что дальше?
— Конец открытой связи! Дайте чистый эфир. Игнат, всем группам прочесать район внизу с помощью «мозговиков». Брать всех, кто окажется в зоне. Модуль ПСБ и катер я проверю сам.
— Понял. — Ожидание чего-то не покинуло меня.
— А как это — брать? — спросил заметно нервничавший Витольд. Он чувствовал себя лишним и был чересчур возбужден и суетлив.
Времени на ответ у меня не было, и я жестом показал стажеру, что такое «брать».
Лес под нами по обе стороны реки был тих и солнечен, напоен своей обычной щебечущей, шуршащей и скрипящей жизнью, с высоты в нем ничего нельзя было разглядеть, но через минуту поиска подал голос Полесов:
— Я первый, вижу объект!
— Ромашин, две группы вниз! — голос Лапарры.
— Дайнис, к Полесову! — отреагировал я и дал знак пилоту своей машины. — Я за вами.
Через несколько секунд стремительного скольжения мы оказались под пинассом Полесова, от которого вниз ударил тонкий рубиновый луч лазера, указывая направление. Лес ринулся на нас, тени и контуры деревьев выросли вокруг мгновенными росчерками. Отскочил колпак кабины, я выпрыгнул на траву, оглянувшись на остальных, жестом послал их в цепь.
Сели мы в небольшой низине, заросшей дубками и орешником. Слева местность понижалась, упираясь в близкую реку, справа склон холма был свободен от деревьев и зарос высокой, почти по пояс, травой. Там, под одинокой сосной, копьем пропоровшей небосвод, стоял человек в зеленом комбинезоне лесничего и с любопытством посматривал то на нас, то в небо, где кружил пинасс Полесова. Это был не Зо Ли, видно было издалека.
— Осторожно, — напомнил о себе Лапарра. — Он очень опасен!
— Это не Зо Ли. Вижу впервые. Скорее всего лесничий, и здесь оказался случайно.
— Я Видов, вижу объект у границы контролируемой зоны. Движется быстро, может уйти.
Сердце «ёкнуло», как принято говорить в таких случаях, я четко и ясно понял: нашли именно того, кто нужен.
— Полесов, — позвал я. — Задержите этого, только тихонько, не испугайте. Я иду к Аристарху.
Зеленый пинасс Аристарха стоял носом вниз над вершиной голого глинистого бугра и, когда я подошел ближе, спикировал к щетине соснового бора у подножия бугра. Я бросил машину следом. Сзади послышались удар и восклицание. Я оглянулся — стажер! Когда это он успел влезть в кабину?!
— Варяг? Ты как здесь оказался? А ну, марш к мосту!
Не оглядываясь, я побежал туда, где Видов уже командовал своими оперативниками.
— Где он? — выдохнул я, найдя Аристарха за стволом старой сосны.
— Метрах в пятидесяти от нас, идет на северо-восток, в сторону Малой Вишеры.
— Оцепили?
— Ведем по экранам «мозговиков», но… знаешь, сигнал какой-то странный…
— Что значит «странный»?
— Посмотри сам.
Видов подозвал одного из подчиненных, на плече которого была закреплена труба хомодетектора с металлическим стержнем, поддерживающим плоский и тонкий экран, расчерченный координатной сеткой. Экран чуть заметно светился, и в его центре пульсировала желтая многолучевая звезда. Я с недоумением уставился на нее. Отметка от цели — человека — на экране «мозговика» всегда представляла собой набор бегущих светящихся окружностей, но звезда!.. И в то же время детектор сработал. Значит, впереди человек?
Накатило вдруг чувство нависшей над всеми беды. «Опасность! Опасность!» — загорелся в мозгу алый транспарант тревоги.
— Ян, — позвал я, жестом останавливая Аристарха. — Что там с первым задержанием?
— Нормально, это лесовод. Что у вас?
— Немедленно перекрой зону сверху! Не знаю, в чем дело, но у меня сработала экстрасенсорная… я вижу опасность! Понадобится, по-моему, энергобарьер и силовое заграждение. Следите за воздухом, я пойду к нему один.
Лапарра помедлил мгновение:
— Принял. Разрешаю огневой контакт… если…
Он не договорил, но и так было понятно, что стоит за этим «если»: если появится прямая угроза жизни.
— Всем оставаться сзади, — сказал я и заметил Витольда. — Опять ты здесь? О, у тебя украшение? Поздравляю.
Под глазом стажера разгорался синяк.
— Это я в кабине, — неловко ответил стажер.
— Аристарх, посмотри за ним.
Я проверил, как на мне сидит костюм, отстегнул клапан на кобуре «универсала», включил видеокамеру на лацкане куртки и, пригнувшись, нырнул в мелколесье. Через минуту бега я оказался на тропинке, вьющейся в зарослях боярышника и липы. Метрах в двадцати у куста акации стоял лицом ко мне человек и смотрел, как я приближаюсь. Одет он был в черный костюм испытателя со шнуровкой на груди, плечах и бедрах, и это тоже был не Зо Ли. Сказать, что я был разочарован, — значит, ничего не сказать. И все же странное чувство темной, разверзающейся у ног бездны не покинуло меня.
— Кто вы? — хрипло спросил я, продолжая медленно подходить к незнакомцу. И внезапно почувствовал, что не могу ступить дальше ни шагу. Что за чертовщина?! Остановился, зорко следя за действиями незнакомца. Тот не двигался с места, склонив голову на плечо, словно прислушиваясь к чему-то. Я снова попытался двинуться к нему — с тем же успехом, будто в стену уперся! Неужели у него генератор поля? Как будто не видно…
В этот момент сзади незнакомца шевельнулись ветки акации, и на тропинку выскочил стажер. Незнакомец оглянулся, Витольд как от толчка упал и покатился в кусты. Пистолет был уже у меня в руке, но стрелять я не мог, невидимая стена все так же отгораживала меня от неизвестного. Тот посмотрел в мою сторону, подпрыгнул вверх — мне показалось, что его дернули за ниточку, тонкий, светлый лучик, — взлетел над деревьями, приостановился на мгновение, словно привлекая внимание мчавшихся со всех сторон летательных аппаратов, и исчез! Ни звука, ни шороха, ни следа!
— Где он?! — Из-за кустов выскочил Аристарх с «универсалом» на изготовку, за ним остальные. Последним появился помятый, но целый, слава аллаху, Витольд.
Я молча спрятал пистолет в кобуру и подошел к нему.
— Мальчик, за такие вещи ты можешь запросто вылететь из отряда… если в следующий раз останешься в живых! Говорю тебе это в первый и последний раз.
У Витольда прыгнули губы, он покраснел до слез, так что мне стало его жаль. И все же пусть знает — без дисциплины в УАСС делать нечего, без самодисциплины в первую очередь.
— Иди, возьми в машине витальгиновую мазь, — продолжал я хмуро, заметив, что синяк под глазом Сосновского сдвинулся по цвету в ультрафиолетовую часть спектра.
— Ушел? — спросил Аристарх. — Как?
— Его дернули за ниточку, — ответил я, вспоминая мелькнувший из головы незнакомца лучик света.
— Игнат, поднимись вверх, — послышался голос Лапарры.
Я вернулся к пинассу, усадил прячущего глаза стажера и взлетел. Пинасс вырвался из-за лесной стены — и меня аж мороз продрал вдоль позвоночника!
Из уцелевших опор моста с тихим треском росло что-то радужное, скользкое на вид, колышущееся, как живой слизняк! Оно достигло примерно трехсотметровой высоты и застыло, вздрагивая иногда, как сформированное желе, теряя прозрачность и яркие краски. Через две минуты нашему взору предстала чудовищная конструкция: помесь космического корабля, старинной вычислительной машины и агрегата нефтяной перегонки, с тысячами более мелких деталей, создающих впечатление пупырчатой брони динозавра.
— Что это?! — сдавленно прошептал стажер.
— Звездолет Демона, — сказал я первое, что пришло в голову.

Ян Лапарра

Запершись в кабинете, я принял две таблетки витальгина, и голова несколько прояснилась, хоть боль, засевшая, как мне казалось, где-то в костях черепа, лишь ослабила нажим. Если так пойдет и дальше, на первом же профилактическом медосмотре врачи просто-напросто поставят поперек карточки штамп: «К работе в УАСС не пригоден», и, как говорится, гуляй, пенсионер…
Я усмехнулся, получил укол боли в левый висок, с силой потер висок ладонью и перестал думать о себе.
Итак, главные вопросы. Где Демон? Движется ли он по своей воле или им управляет Зо Ли? Кто был таинственный незнакомец, ушедший прямо из-под носа патруля, несмотря на поставленную силовую завесу? Неужели тоже Зо Ли — оборотень, «сверхчеловек», владеющий тайной лаборатории «Суперхомо»? Но для того, чтобы уйти из-под энергобарьера, как это сделал неизвестный, нужна колоссальная энергия! В принципе Зо Ли мог добыть где-то генератор поля с преобразователем МК, но генератор не спрячешь в карман, да и не было его у незнакомца, Игнат не заметил. К тому же генератор не объясняет исчезновения. И на Зо Ли незнакомец не похож. Тогда кто это был? И что он делал у реки в момент катастрофы? Почему ушел таким экстравагантным способом?
Я снова прокрутил снятый Игнатом фильм — его контакт с незнакомцем. С виду — абсолютно нормальный человек, симпатичный даже, но вот то, как он ушел!.. Когда появился стажер, незнакомец подпрыгнул в воздух выше деревьев, из головы его ударил в зенит тонкий белый лучик. Потом вообще пошли странные вещи: тело неизвестного стало таять, ноги укорачиваться, втягиваться в туловище, затем и туловище сократилось, «влилось» в голову, и последним исчез в небе лучик света! Все это — за три четверти секунды! Чушь какая-то несусветная! Но ведь записано…
Я подумал и решил посоветоваться с физиками и посмотреть, что они уже успели сделать.
Лифт понес меня на сорок второй горизонт. Мысли вернулись к работе, к тысяче других забот, которых хватало и без главной заботы о Демоне. В море упал почтовый телетрансор… в чем причина? Начали «слепнуть» СПАСы Приземелья — причина? Странные бури в стратосфере, не относящиеся к деятельности синоптиков, — причины? Кстати, не Демон ли буянит? Надо выяснить… Кроме того, отмечены случаи антиобщественного поведения за одни сутки в Парагвае, Швеции, Канаде — причины?..
Очнулся я у двери физического отдела техсектора, нашел лабораторию Первенцева.
Небольшой зал с тремя полутемными нишами, в глубине каждой — пульт, блестящие дула постановщиков засад, плоские экраны мыслепроекторов, аппараты связи и контроля, нарамники и окуляры прямого наблюдения за «горячими» цехами лаборатории, где роботы создавали новые аппараты и машины по командам людей.
В креслах центральной ниши сидели трое, едва видимые в цветном сиянии огней пульта. Один из них — сам Первенцев — сделал резкий взмах рукой, снял эмкан, кинул под пульт и ушел прямо в стену слева. Второй подобрал шлем, заметил меня и вышел навстречу. Это был Лилов.
— Решил зайти, — сказал я, ощущая неловкость. Выглядел Лилов неважно: постаревший, уставший, мешки под глазами, выпирающие скулы, шелушащиеся губы… Едва ли стоило напоминать ему о важности задания. Правда, на его месте я постарался бы больше внимания уделять своей внешности.
— К вечеру будет готов экспериментальный образец, — сказал, не удивляясь, Младен. — Делаем все возможное, но чувствительность прибора должна на порядок перекрывать все, что имелось у нас до сих пор.
— Я понимаю. Торопитесь не спеша, Демон не даст времени на разработку нового датчика, если не пойдет этот. Какие новости из Новгорода?
— Следы Демона налицо: лес уже начал перерождаться, «звездолет» пока держится. Штука странная, но не нелепая. А вот параметры замерить не удается. Это иная физика, неевклидова, неэйнштейнова, вообще чужая, понимаете?
Я не понимал. Лилов, по-моему, тоже, оттого и страдал.
— Зо Ли там не видел никто, — сказал я, помолчав, — зато при прочесывании района аварии мы наткнулись на интересного незнакомца… — Я поведал Младену историю с попыткой задержания неизвестного в лесу под Новгородом.
— Это мог быть и случайный гость, — сказал Лилов, выслушав.
— Но он ушел из-под силового колпака!
— Мистика! — поморщился эксперт. — У него что же, в кармане был индивидуальный тайм-фаг?
— А как ты объяснишь его исчезновение? Игнат вел видеосъемки, все так и есть, как я рассказал: взлетел выше деревьев и превратился в луч света. Я дам вам копию фильма.
— Ну что ж, тогда это был «призрак», КОТ.
— Я уже думал об этом, но хотя и не специалист, все же на КОТа наш незнакомец не похож. Но пусть это будет даже КОТ, возникает сразу несколько вопросов: кто управлял «призраком», каким образом он остался не замеченным оперативниками, почему пошел на этот фарс с «конструктором теней»?.. Впрочем, почему — понятно, не хотел контакта с нами, как и Зо Ли на Ховенвипе.
— Вот и на этот раз «незнакомец» — КОТ Зо Ли. — Лилов усмехнулся; это выглядело так, как если бы улыбнулся камень. — Я не утверждаю, что так все и было. Первым приходит на ум самое простое и верное объяснение. Может быть, тот человек действительно может тайм-фагироваться из любого места без ТФ-кабин.
— Тогда это не человек. У вас еще что-нибудь есть, что может нам пригодиться?
— Вы скоро, Младен? — окликнули эксперта из ниши.
— Сейчас! — Лилов оглянулся, вздохнул, пожал плечами. — Вахтанг высчитал геодету движения Демона. Он считает, что Демон при насыщении поднимается в ионосферу, а «проголодавшись», опускается в нижние слои атмосферы. Пробовали засечь его след?
— Инверсионный? Туманных полос над Новгородом хватало, но попробуй отыщи, который из них относится к следу Демона.
Лилов кивнул, постоял немного и ушел в нишу.
Перед его пультом открылся длинный туннель, проложенный в недрах каких-то чудовищно сложных установок. Многосуставчатые лапы манипуляторов начали что-то собирать на залитой белым светом платформе, я с минуту смотрел на их работу и вышел. Называется — лаборатория микротехники: громада вычислителя, комплекс информационного просеивателя, связанный со всеми банками данных по физике твердого тела, радиофизике, технике и так далее… и многосотметровые цеха-автоматы. Прямая связь: мысленная разработка — проверка — программирование исполнительного комплекса — исполнение прибора в материале — эксперимент — массовое производство… если образец удачен. Цикл расчетов и производства экспериментального образца обычно занимает полмесяца-месяц, но я-то столько ждать не мог. Искатель Демона должен быть готов сегодня, в крайнем случае завтра утром. Главная задача — найти Демона и успеть обезвредить. Найти и обезвредить…
Вызов директора застал меня в коридоре, когда я направился в центр оперативного управления к Калашникову.
— Зайди, — коротко сказал Филипп и отключился. А у меня снова заболела голова. Ох, и паршивая это штука — предчувствие новой беды! Никак не привыкну. Впрочем, если бы привык, Филипп первым посоветовал бы уходить из управления. Равнодушные спасатели — уже не спасатели…
В оперативный центр я все же заскочил. Сначала дал задание Первицкому связаться с метеослужбой Новгородской области, пусть поищут метеоследы Демона, если только это возможно. Потом договорился с Калашниковым о резервах и техническом обеспечении и, наконец, нашел Игната по связи и сообщил ему о готовых расчетах предполагаемой траектории Демона.
— Сейчас зайду к ним, — сказал Игнат, несколько осунувшийся в последнее время. — Больше ничего?
— Не спускай глаз с Новгорода. Как бы трансформация флоры не стала прогрессировать. Посоветуйся с научниками-биологами.
— Не думаю. Во всех районах, посещенных Демоном, размеры зон интуссусцепции ограниченны, диаметр самой большой не превышает километра.
— И все же посоветуйся. По Зо Ли ничего?
Игнат помялся и нехотя проговорил:
— Он был под Новгородом.
— Что?!
— Он сел в триер местного отделения, когда мы объявили поиск, отрекомендовался экипажу как безопасник, а когда пилот засомневался, Зо Ли успокоил его приемом «ядовитый коготь», как и двух других сотрудников отдела. И спокойно ушел после отбоя тревоги.
— Когда это стало известно?
— Час назад позвонили из Новгорода. Парни живы, так что не беспокойся. Пролежали в триере два с лишним часа, но все обошлось. Зо Ли в совершенстве знает приемы типа «укол в нервный узел».
— А что ты хотел? Он профессионал школы «скорпиона». Поэтому и наблюдение за ним установить не удается. Уходит. Надо брать при первом же случае. От Люции польза есть?
— Как молока от… известного тебе животного.
— Грубиян. Девица она серьезная… и красивая.
— Не отрицаю, но чистильщики могли бы справиться на Ховенвипе и без нее, они тоже неплохие специалисты по военной истории. Единственное, что она сделала, это расшифровала уцелевший отчет об испытаниях на Демоне разного рода взрывных устройств. Хотя вру, она еще смогла разобраться с найденным в лаборатории оборудованием.
— Не обижай ее, она делает, что может. И последнее: почитай-ка ты рекомендации ИВК[16] по непреднамеренному конфликту, у нас есть их разработки контактов. До связи.
Я выключил виом и несколько секунд сидел неподвижно, переваривая слова Игната, не замечая суеты и светового урагана центрального поста оперативного управления. Потом попросил дежурного по управлению записать в официальный рапорт Совету безопасности просьбу дать разрешение на особые полномочия Игнату Ромашину.
Директор УАСС ждал меня не один. Рядом с ним у развернутой модели атмосферы Земли стоял человек, внушающий уважение габаритами, в голубовато-сером костюме, с красным шевроном на рукаве: три стилизованные, переплетенные между собой буквы — «ВКС»,[17] и ниже римская цифра «два». Он оглянулся, и я узнал председателя ВКС Ореста Шахова. Лицо Шахова впечатляло: не то чтобы оно было некрасивым, но все же кто-то в его роду был-таки потомком Квазимодо. Маленькие светло-голубые глазки Шахова, потерявшиеся в каменных складках лица, ощупали меня с ног до головы.
— Садись, — кивнул мне Филипп и сел рядом.
Шахов, ответив на приветствие, остался стоять.
— У нас тут возник небольшой теоретический спор, помоги разрешить.
Я невольно посмотрел на председателя совета и снова встретил его оценивающий, тяжелый, без тени усмешки взгляд.
— Что, по-вашему, представляет собой Демон? — спросил он негромко.
— Зону активного поглощения энергии… — начал я и остановился, уловив недовольный взгляд Ромашина.
— Да-да, зону поглощения энергии. Это физика, принцип действия, одного из его свойств. А глубже?
— Есть предположение, что это объект «Зеро», найденный в континентальных породах Луны около двухсот лет назад фирмой «Демоны мрака». К сожалению, многие документы архива лаборатории «Суперхомо» безнадежно утрачены и уточнить…
Снова нетерпеливый кивок Ромашина. Что это он так нервничает? Из-за моей недогадливости? Чего я не вижу, что видит он?.. Демон… объект «Зеро»… следы магия, не встречающегося в Галактике… чужой объект…
— Мы вышли на контакт с чужим разумом, — сказал я медленно. — Это имеется в виду?
— Жестче: это начало агрессии!
Я невольно хмыкнул.
— Скорее это контакт-конфликт типа «Слон в посудной лавке» — по терминологии специалистов Института внеземных культур. Хотя лично я думаю, что Демон не является ни автоматическим зондом, ни аппаратом с разумными существами, много неувязок, алогичностей, странных следов, ведущих к мистическому «не может быть!».
— Но, следуя вашей логике, контакт с ним сто с лишним лет назад уже был установлен.
— Не контакт — захват. Демона захватили, посадили в бункер, откуда он и вырвался спустя столетие.
— Нонсенс! Если Демон так могуч, то почему дал себя захватить? А если он не готовит агрессию, то почему не вступает в контакт с нами после своего освобождения?
— Он обиделся, — сказал Ромашин серьезно.
— Скорее всего он уже контактирует с кем-то из людей. Например, с Зо Ли… Это очень необычайный объект, очень, он страшно далек от всего земного… и близок одновременно.
— Не понял, поясните.
— То, с какой легкостью он перекраивает природу и строит в точках своего выхода жуткие сооружения, граничит с волшебством. А волшебство, как известно, атрибут земных сказок.
— Не вижу связи… — Шахов замолчал и задумался. — Впрочем, я готов поверить и в волшебство, которое всегда отражало степень человеческого незнания законов природы. Но вы говорите, что возраст объекта «Зеро» — около трех миллиардов лет! Никакой автомат не может работать так долго, сохраняя оперативную память.
— Много мы знаем о возможностях разума, существовавшего столько лет назад, — философски заметил Филипп. — А что, Ян, вдруг наш Демон действительно злой волшебник?
Шахов угрюмо улыбнулся.
— Вы неисправимы, простите. Веселого тут, конечно, мало. Контакт с Демоном может плохо кончиться, если даже он просто «сумасшедший робот», пролежавший забытым или законсервированным столько лет. Во что я не верю. Филипп прав, мы действительно не знаем возможностей разума, облик которого даже представить невозможно. Меня насторожило, что вы так легко рассуждаете об этом. Представьте, что Демон в самом деле робот и этот ваш Зо Ли может в какой-то степени управлять им. Новый Аладдин! Какое зло он причинит завтра? Сегодня? Через час? Из Америки Демон шел через Атлантику довольно мирно, океан не завален так, как материки. Но в Европе десятки заводов, энергостанций, тайм-фагов, городов и поселков! Взрыв одного тайм-фага, работающего на дальний космос, взроет материк на глубину в десять километров! Вы представляете последствия такого «контакта»?!
Ромашин молчал, постукивая по столу костяшками пальцев. Я боролся с болью в затылке и думал о том, что Демон — моя последняя работа в должности начальника отдела безопасности.
— Мы готовы дать «шторм» по земному сектору, — сказал наконец директор УАСС. — В любое время. Но при существующих обстоятельствах он будет неэффективен и чреват паникой в районах его применения.
— Боюсь, «шторм» по сектору — слабая мера, — покачал головой Шахов. — Необходима тревога по всему управлению.
— Рано, — упрямо сказал Ромашин.
— Не оказалось бы поздно. Завтра я соберу экстренное совещание Совета безопасности по этому вопросу. Будьте готовы доложить о принятых мерах.
— Я могу идти? — спросил я в пространство.
Оба посмотрели на меня.
— До свидания, — сказал Шахов.
В кабинете я снова принял витальгин и стал ждать звонка Игната. А через несколько минут позвонил Гриффитс:
— Ты один?
— Один, — буркнул я. — Ближе к делу. Что-нибудь стряслось? В последнее время ты звонишь только с плохими новостями.
— Увы, стряслось. Кто-то проник в подземелья лаборатории и выкрал из «Сейфа» всю уцелевшую документацию, как расшифрованную, так и необработанную.
Мне стало жарко, голова заболела сильней.
— Постой, постой, там же наши посты, они не могли пропустить…
Гриффитс поморщился.
— Не знаю, твой инспектор разбирается сейчас в деталях. Документы исчезли, кроме тех, что мы успели забрать в «Аид». Я там был буквально за час до похищения, эксперты как раз успели расшифровать еще один документ, где сказано, что Демон реагирует на биополе, человеческие эмоции, причем на отрицательные — реакция разрушения, на положительные — реакция созидания или что-то в этом роде. Короче, у него две программы. Это все, что я помню.
Я потрогал голову, говорить было трудно, казалось, голова стала в два раза больше, я боялся потерять сознание.
— Почему вы не забрали контейнеры в свои лаборатории?
— Потому что они нетранспортабельны, кассеты записей и бумажные документы рассыпаются от любого сотрясения. Ну все, до связи, с Ромашиным разговаривай сам, я боюсь.
Гриффитс отключил канал, а я остался сидеть с ощущением своей полной непригодности к работе.

Витольд Cосновский

Игнат отпустил меня поздно ночью. Прежде чем покинуть отдел, я позвонил Алене, разбудил ее, конечно, и лишь потом сообразил, что уже действительно поздно.
— Ты что, не мог позвонить утром? — спросила заспанная Алена, стоя перед виомом в одном пеньюаре.
— Ага, — сказал я, балдея, потом спохватился. — Извини, Аленыч, совсем плохой стал, заработался. Ты уже, наверное, спала?
— Какой сон в три часа ночи? Откуда ты свалился?
— Из управления. У нас тут, понимаешь, сложная операция намечается, вот и звоню, чтобы предупредить: завтра я могу не успеть к шести.
— Какой ты занятой! Ну никак твои безопасники не могут обойтись без тебя! Кстати, что это с тобой? — Алена заметила мое «украшение» под глазом: витальгиновая мазь сделала свое дело, но синяк был еще виден.
— Так… — сказал я небрежно, — оперативная травма.
Не мог же я сообщить, что просто не совсем удачно приложился глазом о спинку сиденья пинасса.
— Бедный мой! — посочувствовала Алена. Моих жестов, что я не один в комнате, она не замечала или делала вид, что не замечает. — Ничего, терпи, синяки только украшают мужчину.
— Шрамы украшают, а не синяки, — угрюмо возразил я.
Когда Алена начинала разговаривать в таком тоне, самое лучшее было перевести разговор на другую тему. Но она не дала времени на отступление.
— Отдыхай, стажер. Готовься к своей «сложной операции». Но если завтра не успеешь к шести, я уеду на гонки с Владиком.
Виом погас. Поговорили. Не надо было звонить ей так поздно.
Я уныло пожелал спокойной ночи Игнату и его молчаливым помощникам, поплелся к двери.
— Мне кажется, Владику не стоит доверять сопровождать такую решительную и красивую девушку на гонки, — сказал мне в спину Игнат. — Тебе завтра следует быть в форме. К шести, я думаю, мы тебя освободим. Отдыхай, привет Дениз.
Я спустился на пятый горизонт центра и, пока шел к залу тайм-фага, думал о том, что забросил тренировки по тайбо и вышел из формы, что завтра все мои друзья, в том числе и Алена, будут участвовать в традиционных гонках на ветроходах в Каракумах, а попаду ли я на гонки, одному Демону известно; что во вторник на ипподроме в Челтнеме разыгрывается ежегодный Челтнемский золотой кубок и не хотелось бы нарушать семейную традицию — мы каждый год с отцом посещаем скачки; что я обещал Аленке пойти с ней на эмоциомузыкальный ансамбль «Вулкан», а у Владика вполне хватит нахальства пойти вместо меня… Крутились еще какие-то мысли, но эти были главными.
Тайм-фаг равнодушно перенес меня из-под Брянска в Рязань. Влезая в кабину трехвагонного монобуса, я оглянулся. Станция тайм-фага светилась в ночи глыбой голубовато-бирюзового стекла. Сеть дорожек вокруг него была пустынна, редкие фонари не нарушали очарования темноты. На севере, в стороне парка Победы, вставали в небо башни бледного сияния и тонкие световые спицы орбитальных лифтов. Вдруг вспомнились слова Игната об «исключительной немноголюдности» Земли. Раньше я как-то не задумывался над этим, а тут подумал, что Игнат прав. В жизни Земли, как ночной, так и дневной, нет суетливости и напряжения, потому что давно исчезли многотысячные праздные толпы на улицах городов, так хорошо знакомые мне по школьному курсу истории.
Пустой монобус понес меня по виадуку через Оку, а я принялся размышлять о Демоне и обо всем, что было с ним связано. Не выходил из головы случай под Новгородом, когда я так неудачно вмешался в разговор Игната с таинственным незнакомцем. До сих пор оторопь берет при одном только воспоминании о «звездолете», выросшем над разрушенным мостом. Была в нем какая-то завораживающая, как огонь костра, притягательная сила, заставляющая всматриваться в него до рези в глазах, и в то же время было нечто отталкивающее, омерзительно живое, как… гниющее мясо, что ли! Нет, не передать словами. Жуткая штука этот «звездолет», бесконечно чужая нашей природе… и несчастная, будто выброшенная за ненадобностью квазиживая игрушка…
Дома меня встретила Дениз, на «привет от Игната» только плечом повела и молча уставилась на мое лицо. Черт бы побрал этот синяк и неудобные сиденья в пинассах!
— Как дела у вас с Игнатом? — спросил я, умываясь в ванной. — Ты на него не обижайся, если не звонит, ему и спать-то некогда.
— Вот еще, защитник выискался! — фыркнула Дениз и удалилась в спальню. Я поплелся за ней, вытираясь на ходу.
— Нет, серьезно, я же вижу твое… — Тут я заметил на столике Дениз странные голубые цветы в форме перистых звезд. — Ух ты, красота! Кто это тебе подарил?
— Кому надо, тот и подарил.
Дениз вдруг покраснела и стала выталкивать меня из спальни.
Я поплелся на кухню и уже там вспомнил, что видел точно такие же цветы в кабинете на столе у Игната. Оказывается, он успевает не только звонить, но и цветы дарить?
Есть не хотелось, я выпил стакан клюквенного морса и с наслаждением бухнулся в чистую, благоухающую свежестью постель. Только тот достоин звания человека, кто способен оценить прелесть отдыха в чистой постели! Это с некоторых пор мое убеждение.
Но поспать мне не дали. Не успел я задремать, как в гостиной прозвенел вызов домашнего видео. Пришлось встать. Звонил Игнат:
— Спишь?
— Только собираюсь.
— Быстро ко мне, я в парке возле твоего дома. Буду ждать у колонны с универсальными часами.
Мне показалось, что говорит Игнат как-то в нос, словно сквозь узкую трубку, но я не придал этому значения. С меня слетел весь сон, заработало воображение, и я, одеваясь на ходу, вихрем промчался через холл, скатился по лестнице центрального входа, рванул в боковую аллею парка, ведущую к бассейну: колонна с часами стояла у его входа.
Темнота мне помехой не была, и я домчался до указанного Игнатом ориентира за несколько минут. Треугольная площадь с колонной часов, едва освещенная розовым пузырем светильника на шпиле бассейна, была пуста. Я огляделся, недоумевая. От стенки невысокого подстриженного кустарника отделилась тень и направилась ко мне. Я с облегчением пошел навстречу и вдруг насторожился: это был не Игнат. Невысокий, стройный, во всем черном, человек ничем не напоминал Игната, лица его в полутьме, как ни старался, я разглядеть сразу не смог.
— Витольд Сосновский? — сказал он тихо, с горловыми интонациями.
— Да, — ответил я машинально. — А кто вы?
— Не узнали? Я Зо Ли.
Сердце у меня в груди дало сбой, стало жарко и холодно одновременно.
— А разве не Игнат меня…
— Нет, вызывал вас я. — Зо Ли тихо рассмеялся. — У меня к вам несколько вопросов, не согласились бы вы ответить на них?
— Д-да, конечно… — пробормотал я, а у самого закрутилась лихорадочная карусель мыслей: «Что делать?! Задержать? Как? Усыпить бдительность, а потом… Позвонить незаметно Игнату? Как это — незаметно? Дать сигнал в отдел? Пока там разберутся, в чем дело, и след Зо Ли простынет… Что же делать? Ну и встреча! Неужели Зо Ли подстроил ее нарочно? А ты сомневаешься? Конечно, нарочно, никакой Игнат меня не вызвал, ночь ведь… Как я не догадался? Вот влип! Зло удачи, как говорится. Что же делать?»
— Сядем, пожалуй. — Зо Ли указал на скамейку в подкове кустов. Шел он совершенно бесшумно, и это тревожило меня и заставляло самого идти так же тихо.
Сели. В полутьме лицо Зо Ли казалось нечетким и плоским, как рисунок акварелью, и не чувствовалось в нем ни угрозы, ни напряжения.
— Вопрос первый, цела ли документация «Суперхомо»?
«Что же делать? Отвечать? Ну и ситуация! Как же поступить?»
— То есть как цела? — пробормотал я. — Разве не вы похитили из контейнеров найденные документы?
— Что?! — изумился Зо Ли.
Я не поверил глазам — лицо у него осталось совершенно неподвижным, как бы сонным, но в голосе слышалось неподдельное волнение.
— Я похитил документы?! Когда это произошло?
— А то вы не знаете…
— Честное слово, не знаю!
— Кто же тогда похитил?
Зо Ли сидел прямой и бесстрастный, но голос его изменился, стал отрывистым и хриплым.
— Это новость! Меня, что же, видели в момент похищения?
— Кажется, нет, но… кому еще это надо, кроме вас?
— Хотел бы и я знать, кому… Среди пропавших документов была инструкция по управлению джинном?
— Кем? — тупо переспросил я.
Зо Ли наконец усмехнулся, глаза его блеснули в полутьме остро и хищно.
— Демоном.
Ну и нахал, однако! Знает, что его ищут, и так спокойно задает вопросы! Будто берет интервью… и я еще должен отвечать? Я проглотил горькую вязкую слюну, сделал вид, что размышляю, а сам примерился, как бы взять Зо Ли на прием, не вставая.
— С какой стати я должен отвечать на ваши вопросы?
— Потому что это и в ваших интересах.
— Докажите.
— Доказывать мне недосуг, да и вижу я, что ничего ты не знаешь, парень. Поэтому последний вопрос: зачем вы разыскиваете меня? О том, что произошло на Ховенвипе, я знаю не больше вас.
На этот вопрос я мог бы ответить, но никто не уполномочивал меня отвечать на вопросы фигуранта всеземного розыска, касающиеся работы отдела. Итак, пора действовать?..
— Тоже не знаешь, — констатировал Зо Ли с легкой усмешкой.
Свет фонаря сместился, и я наконец разглядел его лицо: не лицо — маска с тонкой улыбкой превосходства.
— Я думал, что тебе доверяют больше. Передай своим начальникам: искать надо не меня, я ничего худого не сделал.
— Почему же тогда скрываетесь от нас?
— Потому что за мной охотится кое-кто более опасный, чем служба безопасности, и более могущественный к тому же. Я вынужден…
И в этот момент я бросился на него…
Я был готов ко всему: к ответному удару, к перехвату рук, контрприему, выстрелу, наконец, но только не к тому, что произошло. Руки мои прошли сквозь тело Зо Ли, зацепили спинку скамейки… Я отшатнулся, снова попытался схватить Зо Ли, а он словно не замечал моих попыток, сидел и улыбался. А потом встал и исчез! В кустах за скамейкой раздался смешок, прошуршали шаги, и все стихло. Я продолжал сидеть с растопыренными руками, таращился на пустую скамейку, и сердце в груди танцевало самбу, и росло мерзкое ощущение обиды, обмана и недовольства собой…
Домой я вернулся только через полчаса, обшарив парк до самых темных уголков в поисках Зо Ли. Чистильщик пропал без следа. А я вспомнил, что обязан позвонить Игнату.
— Зо Ли? — тихо спросил Игнат, стоя перед виомом в одних плавках. — Где, когда?
Я рассказал все, как было, опустил голову, ожидая упреков. Но Игнат не сказал больше ни слова, он просто выключил связь! Правда, ненадолго, минуты на две, но что я передумал за эти минуты!.. Даже подумал, а не подать ли рапорт об уходе из УАСС? Все равно от меня никакого толку, «окромя вреда», как выражается Владик…
— Извини, надо было связаться с центром. — Игнат появился передо мной уже одетым. — Сюрприз нам Зо Ли преподнес хороший, одно плохо, надо было тебе позвонить пораньше. Не думаю, чтобы он повторил этот прием, но все же в следующий раз сначала проверь связь, прежде чем пойдешь на встречу с кем-то. Так ты говоришь, он не похищал документов? А кто похитил?
— Он не знает, наверное, потому что сам был здорово удивлен.
— Ладно, варяг, не кручинься, это нам урок. Я дал тревогу коммуникаторам, город они закроют, хотя я не верю, что Зо Ли будет ждать, пока мы примчимся за ним. Да, не ослышался ли ты? Как он назвал Демона?
— Джинном.
— Джинн… странно и непонятно… Ну, отдыхай, завтра расскажешь подробней.
Игнат посмотрел мне за спину, я оглянулся. В гостиную вошла Дениз и остановилась, глядя на Игната. Молчание затянулось. Я запоздало спохватился, что очень хочу спать, на цыпочках выбрался из комнаты. Пусть сами разбираются в своих отношениях… если они есть, эти отношения.

Игнат Ромашин

В пять утра меня разбудил Лилов. Лег я в четвертом, поэтому прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил, кто передо мной, и сон мигом слетел с меня: эксперт мог позвонить среди ночи только по делу Демона.
Он заметно волновался — даже не извинился за столь ранний видеовизит.
— Вы можете приехать в Новгород?
— Зачем?!
— Посмотреть на место недавней катастрофы с мостом.
Я посмотрел на часы, потом на Лилова: едва ли человек с таким лицом способен шутить.
— Хорошо, буду через… минут двадцать пять.
— Жду у тайм-фага на машине.
Связь прервалась.
Я оценивающе посмотрел на себя в зеркало: спал я в последнее время мало, и это начинало сказываться на внешнем виде.
За десять минут умылся, перекинулся парой слов с отцом — ему тоже не спалось, и поспешил к монобусу, вынесшему меня к тайм-фагу Басова. Ровно через двадцать пять минут я вышел из тайм-фага Новгорода и на стоянке малых машин увидел Лилова.
Молча сели, поднялись в воздух.
Солнце уже встало, но город под нами все еще находился во власти тумана. Полосы его стлались над рекой и в низинах по береговым откосам, на полях и в перелесках.
Летели недолго, миновали городскую черту, то есть последние жилые комплексы, и Лилов остановил пинасс на высоте полукилометра, искоса взглянул на меня.
Сначала я ничего особенного не увидел: лес под нами как лес, река впереди как река, и «звездолет», след Демона, вроде бы на прежнем месте, но потом до меня дошло — Мста текла по синусоиде, причем синусоиде вертикальной! Она ныряла вниз, в образовавшуюся на месте упавшего моста котловину, и взбиралась на крутой бугор высотой метров в сто! Если сделать разрез земли по вертикальной плоскости в этом месте, то получится именно синусоида, вернее, один ее период. И вода при этом спокойно, не ускоряясь, текла сверху вниз и, попирая законы физики, снизу вверх, не замедляясь!
— Святые пришельцы! — пробормотал я. — Я сплю! Что это?
Эксперт усмехнулся угрюмо, откинулся на сиденье.
— На этот вопрос я могу ответить совершенно точно: не знаю! Никаких гравитационных аномалий, силовых полей и прочих физических процессов, способных создать подобный эффект! И тем не менее факт налицо.
Я проглотил ставшую горькой слюну.
— Дьяволиада! Это похлеще сказок Шехерезады! Когда все свершилось?
— Процесс начался сразу после появления «звездолета», но заметили только ночью. Кстати, обратите внимание на форму «звездолета»: впечатление такое, будто он не завершен, остановился в росте.
У меня тоже создалось впечатление незаконченности в этой жуткой конструкции, названной «звездолетом» с моей легкой руки. Чего-то ей не хватало, так и казалось, что проект бросили на полпути к финишу, хотя на первый взгляд все детали этого левиафана были на месте и добавить уже ничего нельзя.
Из тумана у реки вынырнул голубой триер и промчался рядом. Двое в кабине не обратили на нас внимания, они работали, и я разом разглядел десятки машин у реки, возле «звездолета», и цепочку патрульных пинассов над лесом.
— Под Псковом эффект поменьше, там под трубой, выросшей после падения завода, искривление пространства заметно только вблизи: река сузилась до десяти метров, словно какой-то великан сжал берега да так и оставил. Но вода течет как ни в чем не бывало.
Помолчали. Я вспомнил Сааремаа.
— Младен, надо проверить район лифта на Сааремаа…
— Уже проверил, ничего подобного. Разве что лес вокруг лифта изменился, ушел в землю, будто деревья были сделаны из воска и под действием высокой температуры оплыли.
Мы облетели район катастрофы, и Лилов отвез меня обратно в Новгород, к тайм-фагу. Размышляя над увиденным, успокаивая разбушевавшееся воображение, я машинально набрал код Брянска и в половине седьмого утра подлетел к «вигваму» Лапарры, пытаясь отделаться от зябкого ощущения скрытого наблюдения.
Ян Лапарра жил в стандартном модульном доме системы Панасенко: сорокавосьмиэтажная «гроздь винограда», каждая квартира — отдельный модуль. По желанию можно отстыковать любой модуль от данного здания и состыковать с другим таким же домом в любой части света.
Пневмолифт вынес меня на лестничную площадку, я позвонил, дверь открылась.
— Проходи, — пробурчал Ян, отступая в глубь прихожей. — Посиди в гостиной, я сейчас.
Все еще находясь под впечатлениями искривленного, перерожденного ландшафта, я осмотрелся: квартиру Лапарры я посещал впервые.
Одна стена комнаты была совершенно невидимой, и утренние лучи солнца пронизывали ее насквозь. Стена рядом представляла собой фасад кристаллобиблиотеки, две другие были увешаны стереофотографиями диковинных пейзажей, очевидно, пейзажей других планет. Я узнал четыре из них: марсианский Большой Каньон, плато Жары на Венере, туманно-волокнистый ландшафт Титана, спутника Юпитера, и болото Тритона. Остальные снимки были незнакомы. Я остановился у последнего: белая пустыня, твердая, как кость, частокол тонких голубых жердей с шапками белого пуха — деревья? Белое небо и белесое, сильно сплюснутое светило, и странные существа — «камни» на летящей коробчатой конструкции…
— Интересуешься? — Лапарра сунул мне в руку бутерброд с паштетом из гусиной печени. — Поешь, не завтракал небось. Это Орилоух.
— Орилоух? — удивился я. — Но ведь мы с ними не контактируем. Насколько мне известно, они не пропустили на поверхность планеты ни одной экспедиции.
— Я и не говорю, что снимок сделан нашей экспедицией, хотя разведчики работают и там. При одной из попыток прямого контакта аппаратура контактерского космолета поймала передачу с планеты, это фрагмент. Садись, в ногах правды нет.
Я сел на диван, выскочивший из стены. Лапарра примостился рядом, сосредоточенно жуя бутерброд и запивая чаем. Я съел свой, отобрал у него стакан и допил несладкий чай.
— Ну? — сказал он, вытирая губы. Выглядел он неважно: лицо бледное, худое, круги под глазами… не спал? Черт, забыл спросить у медиков о его болезни.
— Я только что из Новгорода. В месте аварии изменен не только лес, но и ландшафт. Локальная трансгрессия пространства, как говорят физики, но я сомневаюсь, что они понимают, о чем говорят.
— И как она выглядит?
Я рассказал. Лапарра закрыл глаза и сидел так несколько минут. Я кашлянул.
— Что еще? — спросил он, открывая глаза, спросил будничным тоном, будто не понял значения того, чему я был свидетелем. Впрочем, я на его месте реагировал бы почти так же.
— Зо Ли приходил к стажеру. — Я пересказал подробности встречи Витольда с чистильщиком.
— Снова КОТ. Стандартный прием, не находишь? Где он их достает, КОТы эти, хотел бы я знать… Может, проверить театры? Или базу театральных обществ? — Ян поднялся, сходил на кухню и принес по стакану молока.
— Не хочу… — заикнулся было я, но он молча сунул мне стакан. Пришлось выцедить холодное топленое молоко. Не без удовольствия, надо признаться. Вызов Лилова лишил меня завтрака.
— КОТы применяются довольно широко, — сказал я. — Зо Ли мог достать их где угодно, в том числе и там, где достал патроны к «дракону» — в отделе комплектации космоэкспедиций. Аристарх проверил утечку материалов: отчетность в порядке, но контроль за расходом и хранением снаряжения эпизодический. Кстати, начальник группы индивидуальной подгонки Тхи Ланг — приятель Зо Ли, но он ничего не знает или скрывает от нас свои контакты с чистильщиком. По его словам, Зо Ли не появлялся у него два с лишним месяца. В общем, в этом направлении обозначился элементарный тупик. Не станем же мы уличать Тхи Ланга во лжи.
— Значит, говоришь, коммуникаторы город перекрыли, но Зо Ли не нашли? Этого следовало ожидать. Интересно, если Зо Ли не похищал документы, кто же это сделал?
— Тот, кто маскируется под него, наверное.
— Тогда это разведчик.
Я понял Лапарру, он говорил о разведчике иной цивилизации. Если Демон — объект внегалактического происхождения, то «второй» Зо Ли вполне мог прилететь за ним или по его вызову.
— Пора переходить на форму «экстра», как ты думаешь?
Я уже давно думал об этом, форма «экстра» — состояние повышенной готовности к крупномасштабным операциям, пришло время объявить ее по сектору, если не по всему управлению.
Лапарра понял все по моему лицу.
— Твой план на сегодня?
— Сначала потревожу синоптиков, нужен глобальный контроль атмосферы, особенно над Европой.
— В метеоцентр я позвоню сам. Демон движется не очень быстро и не успел далеко уйти от последней точки выхода у Новгорода. Надо начать с этой области в радиусе…
— Километров триста.
— Поменьше, километров сто пятьдесят. Что дальше?
— Физики обещали к восьми утра продемонстрировать свой Демон-индикатор. Затем подключу группы к синоптикам и обыщу с индикатором район Новгорода. Свяжусь с Дугласом, может быть, есть сведения с Ховенвипа, хотя вряд ли, у них сейчас копается комиссия по расследованию похищения во главе с Калашниковым. С этим похищением вообще ничего не ясно…
— Твой отец прав: мы скорее всего вышли на контакт с внегалактическим разумом.
— Что-то Демон мало похож на представителя разума.
— Не повторяй общепринятых заблуждений. Разум, владеющий энергиями, превышающими те, какими владеем мы, необязательно должен иметь антропный морально-этический кодекс. Еще надо определить, что такое вообще высший по сравнению с человеческим разум. Я говорил о контакте не с Демоном, а с его хозяином. Если будет что-нибудь новое от Лилова, звони немедленно. Я неважно себя чувствую и, наверное, буду пока дома, но к обеду постараюсь выбраться в отдел.
— Может, вызвать врачей? К чему неоправданный риск?
— Понадобится — вызову сам, — отрезал Лапарра. — Иди. Звони почаще, не нравится мне активизация Зо Ли и его намеки относительно того, что Демон уже натворил. Как он назвал Демона?
— Джинн.
— Арабских сказок начитался? Значит, он все же знает что-то о Демоне, чего не знаем мы, и скрывает это. Зачем? Или демонстрирует нам свою неуязвимость и силу?
— По словам стажера, Зо Ли опасается своего двойника, — сказал я. — Потому и скрывается от всех, в том числе и от нас.
— Ты в это веришь?
— Не знаю… хотел бы верить. В противном случае он просто болен. Патология морали и этики не появляется просто так, от дуновения ветра. Зоологические атавизмы человека — агрессивность и эгоизм — надо еще разбудить.
— Болен он или не болен — не суть важно. — Лапарра потрогал затылок, поморщился. — Важно, что Зо Ли так же опасен, как и Демон, если только он не есть сам Демон… Ступай, ты сейчас координатор операции, у Первицкого много других забот. А я, наверное, свалюсь.
Я осторожно пожал горячую и влажную ладонь Лапарры и вышел, с крыши дома вызвал к нему дежурного врача управления, предупредив, что я к этому вызову не имею никакого отношения.
В лаборатории микротехники меня встретил совершенно лысый Первенцев в окружении своих «чудо-богатырей» нейристорного моделирования и вручил нечто ажурное, с двумя «ушами» антенн и крохотной панелью управления, размером с мужской кулак.
— Д-индикатор, — сказал он без выражения; не уважаю я, честно говоря, такую манеру разговора. — Радиус действия до трехсот метров. Принцип…
— Не надо, — поспешно сказал я. — Объясни только, что нажимать, куда смотреть и за что держать.
Обступившие нас работники лаборатории засмеялись. Первенцев взглядом заставил их разойтись по рабочим местам и сжато пояснил, как работает датчик.
— Отлично! — произнес я. — Сколько вы их сделали?
— У нас не завод, — буркнул Первенцев. — Готов пока только один прибор. К вечеру, может быть, отладим еще один.
— Спасибо, Александр, вы бесконечно любезны.
Первенцева я терпел с трудом, и он это знал.
Поскольку Лилов снова улетел под Новгород, я начал поиск Басилашвили и обнаружил физика в вычислительном центре управления.
ВЦ УАСС — это четыре этажа здания, общей площадью свыше двухсот тысяч квадратных метров. Басилашвили работал на четырнадцатом горизонте больших машин типа «Аналитик». В треугольном зале, занятом терминалами компьютера, кроме Басилашвили, работали еще семь человек, каждый у своего пульта. Физик встретил меня сдержанно.
Да, он рассчитал геодету — траекторию движения Демона в пространстве над Землей, предполагая при этом, что Демон — самостоятельное явление, не связанное с определенными действиями неведомых хозяев. Я сказал, что последнее еще требуется доказать, потому что связь Демона с Зо Ли все-таки есть, но Басилашвили спорить не стал. По его расчетам выходило, что следующего появления Демона стоило ожидать в районе Торжка, за двести пятьдесят километров от Новгорода.
— С точностью плюс-минус двадцать километров, — добавил Вахтанг.
В глазах его то и дело загорались насмешливые огоньки, будто он заранее знал объемы моего скепсиса и готов был к защите своих теоретических построений. Но я его разочаровал — взял кристалл с расчетами, поблагодарил и попросил сообщить все, что «взбредет» на ум относительно Демона и его следов. Басилашвили, умница, на «взбредет» не обиделся, он понимал юмор.
— Ну а как вам кульбит реки под Новгородом? — спросил я.
— Физика этого явления мне неизвестна. Вмятина под Псковом уже уменьшилась, а «синусоида» под Новгородом держится, но едва ли мы сможем изучить явление, чтобы сделать определенные выводы. У нас нет даже приемлемых гипотез. Конечно, будем работать, что остается? Вчера я взялся проанализировать эмоциональные состояния всех известных свидетелей появлений Демона. Получается вот что: каждое пришествие Демона влечет за собой, по крайней мере, две устойчивые психологические полосы: ощущение холода и ощущение страха и разверзающейся бездны. Советую привлечь к изучению Демона специалистов из отдела биоэнергетики Академии наук.
— Непременно. — Меня подмывало продолжить разговор о следах Демона, загадка которых далеко выходила за рамки обычной операции расследования, но не было времени.
— Прошу учесть следующее, — сказал Басилашвили, рассеянно теребя подбородок. — Судя по хронологии событий, выходы Демона учащаются, время от одного к другому сокращается. Для сравнения: взрыв лифта на Сааремаа произошел восьмого июня, катастрофа на атмосферном заводе под Псковом — шестнадцатого, а мост под Новгородом — уже двадцать первого. Получается, что нашествие Демона на Торжок следует ожидать двадцать четвертого июня.
— Понял.
— Кроме того, — продолжал физик, — я уже говорил, но повторюсь: мощность катастроф с каждым разом растет. По расчетам, мощность появления Демона над Торжком будет равна сорока-пятидесяти кларкам. Имеется в виду, что Демон отнимет эту энергию у окружающей среды, а это значит, что под угрозой жизнь ста пятидесяти тысяч человек, жителей региона, и памятники культуры.
Ошеломленный перспективой, нарисованной физиком, я покинул ВЦ. Если расчет его верен, в моем распоряжении осталось двое суток до следующего прихода Демона. Кто же он, просидевший в породах Луны миллиарды лет? Живое существо или «забытый» робот, если только уместны для его описания человеческие аналогии? Почему Зо Ли назвал его Джинном? Потому что он сидел в «бутылке» — своем шаровидном коконе? Каким образом он оставляет свои чудовищные следы? Почему невидим? Почему творит зло, и творит активно? Кто его обидел? Тот, кто засунул в «бутылку»? Работники «Суперхомо», в конце концов перестрелявшие друг друга, чтобы завладеть Демоном единолично, или кто-то еще?..
В отделе я просмотрел материалы Басилашвили более детально, вызвал Аристарха и предложил обследовать Новгородскую и соседние с ней области сверху с помощью локаторов СПАС.
— На всю глубину атмосферы? — уточнил уравновешенный до флегматизма Видов.
— Ионосферу тоже, — подтвердил я. — Сам понимаешь, это перестраховка, едва ли мы что-нибудь увидим с орбит СПАС. Созвонись с синоптиками. Ян хотел усилить планетарный контроль атмосферы над Русской равниной, может, выявились какие-нибудь аномалии.
Видов собрал своих оперативников, в течение нескольких минут выдал всем задания и незаметно улетучился.
Дайнис все еще работал по закрытому каналу розыска Зо Ли, он был уверен, что Зо Ли рано или поздно осядет в гребенках всеземного розыска, идентификат его личности был разослан всем линейным отделам УАСС. Лапарра снял ограничение на поиск, и коммуникаторам можно было брать чистильщика в любых условиях и любыми способами.
Стажер, ожидавший меня с раннего утра, начал вспоминать подробности своей схватки с Зо Ли, но я слушал его вполуха. У меня было муторно на душе, потому что я вдруг понял — не так уж и далек от истины физик Басилашвили в своих гипотезах о «другом измерении и черных дырах». Непрост наш Демон, оч-чень непрост! Джинн, по терминологии Зо Ли. Почему же все-таки джинн? Насколько я помню сказки, прочитанные мною в детстве, джинн — это дух, способный творить чудеса. Выходит, Демон — джинн? Существо, «созданное аллахом» из чистого огня? Бредятина!.. И все же что-то знаешь ты, по воле случая фигурант всеземного розыска, о Демоне, что-то знаешь, чего не знаем мы… Почему бы тебе не поделиться своим знанием? Многих бы уберег от ненужного риска, многих бы успокоил… Или не можешь забыть мелких обид, нанесенных товарищами, обид, требующих «отмщения»? Каким образом разгадать сфинктуру твоей души? Ах, Зо Ли, Зо Ли…
— Все, поехали, — прервал я разговорившегося стажера, увидел его ошеломленное лицо и понял, что веду себя некрасиво. — Извини, варяг, потом дорасскажешь, мы сейчас с тобой прочешем пространство над Новгородом с новым Демон-индикатором. Повезет, так встретим Демона…
Но нам не повезло. До самого вечера пинасс сновал челноком из конца в конец Новгородской области на всех высотах, вплоть до тропопаузы. Д-индикатор был глух и нем. Демон скорее всего давно покинул этот участок земной поверхности.
В десятом часу я вспомнил, что обещал встретиться с Дениз в рязанском парке Победы, недалеко от дома. Уже не надеясь на ее терпение, я рванул по коридору управления на горизонт тайм-фага, потом у тайм-фага Рязани нашел такси и опоздал всего на полчаса. Дениз стояла у барельефа Героев, тоненькая, хрупкая, какая-то покорно-беззащитная, и у меня сжалось сердце, и нежность хлынула в глаза и на язык, который я, к счастью, удержал.
Я молча опустился на колено возле девушки, подставляя шею «под удар топора», и она, слабо улыбнувшись, потянула меня за ухо. Я был прощен. Нить понимания связывала нас, и ничего не надо было объяснять.
Мы молча шли по парку, не сговариваясь, выбирали самые безлюдные тропинки. Остановились над речным обрывом. Я как-то сразу стал слышать сотни звуков: шорохи леса, скрип коростелей, звон ночных насекомых, посвисты ветра, гул крови в ушах — мое сердце. На речной заводи копился тяжелый лунный свет, рождая ворожбу теней, тайны бытия очаровывали, увлекая в глубь подсознания, забывались тревоги дня, заботы, мысли о Демоне и все связанное с ним, но полностью отключиться от проблем я не мог, да и не имел права, хотя рядом шла девочка, которую я любил. Мгновения разрядки — как они важны! И уметь ценить эти мгновения — искусство. Нет, я не думал об этом, я это чувствовал, стараясь не поддаваться взявшемуся откуда-то ужасу: Дениз была в опасности! Все люди на Земле были в опасности, потому что Демон существовал и ждал своего часа…

Анатолий Первицкий, заместитель начальника отдела безопасности

Звонок виома застал меня в постели. Машинально посмотрел в потолок — светящиеся цифры в толще перекрытия показывали шестой час утра. Мог бы понежиться еще минут сорок, кому это не терпится? Или «слава и проклятие» спасателя — тревога?
Звонок повторился. Я вздохнул, откинул одеяло и прошлепал в гостиную, к панели домашнего координатора. Жена и дети еще три дня назад уехали в Заполярье отдыхать, так что будить в квартире звонки могли только меня. Звонил Лапарра:
— Разбудил? Извини. Вам с Игнатом придется отдуваться теперь без меня: врачи взяли в оборот, нашли какой-то усложненный арахноидит… кто-то им подсказал. Придется поваляться в постели, подлечиться.
Только теперь я обратил внимание на вид Лапарры: выглядел он действительно скверно, к тому же был наголо обрит — это было видно сквозь дырчатый белый шлем, из которого выходили три тонких кабеля разного цвета.
— Красавец? Но к делу. Вчера я звонил в Европейский метеоцентр, чтобы синоптики усилили контроль атмосферы над всей территорией Русской равнины. А сегодня пришла мысль, что хорошо бы в этой области установить еще и патрулирование с сеткой-графиком аварийного поиска. Что нового по Ховенвипу? Никто больше не пытался похитить документы из «Сейфа»?
— Похищать практически нечего, — сказал я, одеваясь. — Да и не похоже это на похищение. Контейнеры целы, не взломаны, однако документов в них нет. Чертовщина, в общем! Похититель, или кто он там, просто не мог проскользнуть мимо постов незамеченным. Если только не был призраком или не надел шапку-невидимку.
— Призрак… — хмыкнул Лапарра. — В мистику мы не верим. Если человек не мог похитить документы, то это сделал нечеловек.
Я выронил ботинок.
— Ты хочешь сказать…
— Не хочу, так получается. Игнат, вероятно, прав, в действие вмешались таинственные силы, проявлением которых был тот самый двойник Зо Ли или незнакомец, ушедший от нас под Псковом.
Я оделся, помолчал и стал пересказывать новости:
— Басилашвили установил, что в центральном бункере находился сам Демон. Во всяком случае, стенки бункера напоминают полурастаявший кусок сахара именно в результате соприкосновения с зоной поглощения энергии, кою и представляет Демон.
— Определили, почему он вырвался?
— Исчезло удерживающее поле кокона, не того, который построили люди, а первоначального, в котором он пролежал три миллиарда лет. Демон «выпрямился», коснулся стенок бункера, нашел лазейку и вырвался на волю.
— Что совпало с появлением в этом месте группы Шерстова. Трагическая случайность, не больше. С этим понятно. Архив все еще сопротивляется?
— Из всех уцелевших документов, вовремя вывезенных из Ховенвипа в «Аид», Люции удалось пока воссоздать и расшифровать лишь инструкцию по охране бункера. Но зато эксперты обнаружили в бункере следы…
— Магия, — быстро сказал Лапарра, глаза его заблестели.
— Магия, — подтвердил я, — сто двадцать шестого элемента.
— Лишнее доказательство того, что Демон — объект «Зеро», найденный на Луне специалистами фирмы «Демоны мрака». Но что же он такое на самом деле, черт побери?!
— Или кто, — пробормотал я. — Кроме следов магия, химики обнаружили еще несколько необычных изотопов других элементов, не встречающихся в естественном виде в природе.
Лапарра оглянулся.
— Ну вот, кажется, за мной пришли, сейчас будут вязать… Держи в курсе, до связи.
Виом стал белым, как высотное облако. Я выключил связь.
Спать уже не хотелось. Мной овладело обычное рабочее беспокойство, сопровождавшее напряженную мыслительную работу во время операций. На нервную систему я никогда не жаловался, она была у меня устойчива к любым воздействиям внешней среды, я всегда гордился умением держать себя в руках. Жене, кстати, эта черта не нравится. Она работает конструктором в Институте кибернетики и решает проблему «эмоциолизации» роботов четвертого поколения. Что за жизнь, говорит, на работе роботы эмоциональней, чем муж!
Я позавтракал, потом решил позвонить Игнату, чтобы он прилетел в управление пораньше. К моему удивлению, он оказался не дома, а на борту крейсера СПАС-флота «Сташевский», зависшего над Европой на высоте пятисот километров.
— Ты что там потерял? — спросил я.
Игнат сделал грозное лицо и зловещим жестом вытянул руки вперед:
— Трепещем: рок суровый погрузил нас в гущу схватки первозданных сил! Понимаешь, — сказал он уже нормальным тоном, — есть интересная информация. Поднимись-ка сюда, наверх, на крейсер. Похоже, кто-то мешает нам проводить с орбиты гравитационный зондаж атмосферы над Русской равниной.
— Буду через полчаса, — сказал я.
Уже через пять минут я был в управлении. Забежал в отдел, приказал оперативным группам начать патрулирование над Русской равниной, особенно густо — над Новгородской и Тверской областями, и снова поспешил к тайм-фагу. Спустя еще четверть часа мы встретились с Игнатом в экспедиционном зале крейсера, возле главного обзорного виома. Пульт здесь был всего один, да и то небольшой — аппаратура работала на мыслеуправлении и звуковых командах.
В растворе виома торчал размытый край Земли, голубые отсветы ложились на пол и стены зала, превращая лица людей в металлические маски.
— Я здесь уже второй час, — сообщил Игнат, усаживая меня рядом с плотным пышноволосым командиром крейсера. — Познакомься — это Владимир Калаев, бывший командир «Лидера». Мы вместе участвовали в экспедиции «Погоня». Помнишь, — Игнат посмотрел на Калаева, — ты говорил, что в следующий поход я пойду с другим командиром?
— Помню, — сказал Калаев. — Из Даль-флота меня перевели в СПАС-флот только два дня назад. Мир тесен…
— Первицкий, — представился я. — По-видимому, Игнат предъявил карт-бланш?
— Особые полномочия — редкая штука в наше время, — ответил Калаев. — Но я почему-то так и думал, что Ромашин рано или поздно влипнет в подобную историю.
— В общем, мы решили прозондировать атмосферу всеми мыслимыми способами, — продолжал Игнат, — начиная с высот мезопаузы и ниже. И наткнулись на странное «непрохождение» гравитационных импульсов. Я не физик, но налицо явное нарушение законов природы!
Я тоже не был специалистом в гравидинамике, тем не менее знал, что даже звезды прозрачны для гравитационных волн. Каким же образом гравитационное излучение могло «застрять» в воздухе?
— Все ясно, — оценил мой взгляд Игнат и посмотрел на Калаева. — Товарищ озадачен не меньше, чем мы. Повторим серию?
— Мои инженеры продолжают зондаж до сих пор, — проговорил командир крейсера погромыхивающим голосом. — Атмосфера для гравиизлучения остается непрозрачной.
— У меня есть три новых Д-индикатора, — повернулся Игнат ко мне. — Пущу-ка я три пинасса с разных сторон в эту «непрозрачную» область.
— Пошли меня, — раздался над моим ухом голос.
И стажер здесь. Естественно: куда иголочка — туда и ниточка.
— Подождите, — спохватился я. — А что нам сообщают синоптики? Ян еще вчера просил их усилить контроль атмосферы с помощью всего метеотехнического арсенала.
Командир крейсера поправил на виске усик с капсулой микрофона.
— Иван, дай на главный виом связь с Евроцентром погоды.
— Даю, — донесся голос бортинженера.
Через минуту Земля в носовом квадрате главного виома исчезла, и вместо нее появился круглый зал метеоцентра с громадной выпуклостью модели части земного шара с выступом Европы. Над моделью ползли светляки спутников погоды и капсул гидрометеоконтроля, разгорались и гасли транспаранты, указывающие основные направления ветра, параметры температуры, давления и влажности воздуха, места вмешательства различных отделов службы погоды, уровни соответствия погоды картам прогнозов. Но на всю эту красочную феерию никто не смотрел: диспетчеры и операторы погоды работали за пультами своих пандармов, и было их сотни две, не меньше.
На вызов ответил один из пяти координаторов Евроцентра. Над его пультом крутился метровый глобус Земли, на котором высвечивались связи Евроцентра с остальными центрами контроля погоды на всех материках Земли.
— Мы недавно звонили в управление, — сказала координатор — полная женщина с букетом марсианских алмазид в волосах. — На юге Новгородской области отмечены нерасчетные колебания температуры и скорости ветра. Похоже, метеопатруль пропустил зародыш зоны низкого давления.
— Точные координаты можете дать? — быстро спросил Игнат, подбираясь, как перед прыжком, и оглянулся на меня.
— Синоптики привыкли оперировать цифрами с точностью в плюс-минус пятьдесят километров, — усмехнулась женщина-координатор, — но для вас сделаем исключение. Координаты нарушений: тридцать пять градусов три секунды восточной долготы, пятьдесят восемь градусов северной широты, плюс-минус пять километров. Устраивает вас такая точность?
— Вполне, но верните свой патруль назад, немедленно!
Координатор с сомнением посмотрела на Игната.
— Вы шутите?
— Ни в коем случае, — вмешался я. — УАСС имеет карт-бланш на любые действия в связи с проведением важной операции. Свяжитесь с директором управления и отзовите патруль.
Изображение диспетчерской Европейского метеоцентра погасло.
— Володя, — обратился Игнат к командиру, — сбрасывай свой десант — две связки по пять модулей. В осевом первой связки пойду я. Все-таки Демон выходит на сцену раньше, чем его ждали.
— Есть! — отозвался командир крейсера, по отсекам пронесся звон тревоги.
Через семь минут мы сидели в кабинете осевого модуля связки, выброшенной катапультой из недр крейсера. В кресло пилота сел Игнат, «настоящий» пилот уступил место безоговорочно, он знал Игната лично.
Стены модуля превратились в панорамный виом, и оказалось, что мы скользим кормой вверх над облаками, а поскольку в модуле поддерживалась искусственная гравитация, казалось, не мы летим над Землей, а она нависла над нашими головами.
— Вышли в квадрат, — раздался с монитора управления голос бортинженера крейсера, ведущего модульную связку на луче целеуказания.
— Внимание! — произнес Игнат. — «ДМ-1» и «ДМ-2» — маневр влево от точки выхода со сменой горизонта. «ДМ-3» и «ДМ-4» — маневр вправо. Искать инверсионный след, обо всех ощущениях и необычных явлениях докладывать немедленно!
В виоме с четырех сторон отделились боковые модули связки и через мгновение скрылись в облаках.
— Задание ведомой «пятерке»? — послышался ломкий юношеский басок командира второй десантированной связки.
— Широтное барражирование лесенкой всего квадрата. Докладывать о любых странных явлениях в воздухе и на земле.
Ведомая связка модулей вынырнула из-за кармана нашего шлюза и ушла влево, распадаясь на пять тонких игл.
— А Д-индикаторы? — вспомнил я. — Ты говорил, готовы еще три.
— Один у меня, два я отдал на «ДМ-1» и «ДМ-3». Только не уверен, будут ли они работать сквозь обшивку модуля. Скорее всего — нет.
Игнат достал белый цилиндр, окутанный паутинкой антенны, сунул стажеру.
— Включай, варяг.
Модуль окунулся в пелену облаков и вышел уже под ними. Стала видна панорама земной поверхности — лесной ковер с редкими проплешинами полян и горбами холмов.
— Константиновка, — сказал Игнат, глядя вниз. — Володя, дай прямую связь с оперативным центром и синоптиками Евроцентра. Будь готов принять форму «экстра».
Я с уважением посмотрел на спину Игната. Парень вырос и не нуждался в советчиках. Во всяком случае, моя помощь ему была не нужна. Рост подчиненного всегда незаметен, а сказывается внезапно. Не очень тонкое наблюдение, но верное.
— Садись на свое место, — уступил Игнат кресло пилоту.
Я пожалел, что пошел с ним. На крейсере или в управлении я был бы полезней.
— Даю связь с синоптиками, — предупредил Владимир Калаев.
— Что нового над Русской равниной? — тут же спросил Игнат.
— Центр похолодания сместился на два градуса к югу, — ответил мужской голос, очевидно, начальник смены. — Отмечено выпадение осадков над Торжком.
— Прошу сообщать об изменении обстановки каждые десять минут.
Игнат оглянулся.
— Басилашвили ошибся во времени, хотя, может быть, это не его вина. Демон появился на сутки раньше. На этот раз мы хотя бы «пощупаем» его руками, как ты думаешь?
— Даю справку, — пробасил командир крейсера. — Орбитальные СПАСы только что поймали высокочастотный ТФ-сигнал из Торжка. По имеющимся данным, в районе Торжка нет грузовых тайм-фагов, работающих в этом диапазоне.
Игнат несколько секунд смотрел на меня, не видя, потер лоб:
— Я не ошибся, это подтверждение. Внимание! Второму СПАС-флоту принять форму «экстра»! Перекрыть выход в космос с территории Русской равнины! Очистить атмосферу на этом участке от всех видов транспорта! Выключить орбитальные лифты и станции ТФ-связи, а также пассажирские тайм-фаги.
— Принято, — донесся знакомый голос Лапарры из оперативного центра УАСС. — Игнат, Анатолий с тобой?
Я чуть было не подавился языком.
— Ян? — с недоумением спросил Игнат. — Ты же должен быть в…
— Спокойно, Ромашин, спокойно, я нахожусь там, где надо. Все в порядке. Не горячитесь там, держите связь.
— Черт! — выругался Игнат шепотом. — Ему лежать надо…
— Я «ДМ-3», вижу необычной формы облако, — доложил вдруг командир третьего модуля десанта. — Похоже на медузу диаметром около двух километров. Что делать?
— Ждать, иду к вам. — Игнат сделал знак пилоту. — Курс по пеленгу, быстрее!
Модуль ускорил движение. На горизонте открылось свободное от леса пространство, блеснула змейка реки, показались маковки старинных церквей Торжка.
— Вот оно! — воскликнул стажер, но мы уже и без него обратили внимание на странное переливчатое облако, опускавшееся к городу. За ним тянулся белесоватый хвост тумана, исчезая, рассасываясь в трех-четырех километрах сзади.
— Ближе! — скомандовал Игнат. — Ну что, варяг? Включил датчик?
— Давно, но он не фурычит…
— Дай-ка мне.
Игнат взял Д-индикатор, несколько раз включил и выключил, и Демон словно ждал этого момента — мы почувствовали дуновение холодного ветра, будто из люка потянуло морозным сквозняком. Модуль вздрогнул, рявкнул откуда-то сверху гудок.
— Произвожу посадку, — прошелестел голос координатора. — Сбои в командных цепях.
— Отстрел автоматики! — среагировал пилот. — Перехожу на ручное!
— В чем дело?
— Восьмое чудо света — потухла автоматика!
«Потухла автоматика» на жаргоне инженерного состава флота означало — отказали киберсистемы управления.
— Это дыхание Демона! Странно, что датчик не сработал. Наверно, броня модуля все-таки экранирует излучение Демона. Открой внешний биммер, я выскочу на пинассе. — Игнат метнулся из рубки и крикнул мне уже из горловины люка: — Возьми общую связь, я буду руководить непосредственно захватом.
Модуль выплюнул пинасс. Я видел, как блестящая стрела выписала крутой вираж, вознеслась над полупрозрачной громадой облака и скрылась из глаз. Затем модуль вздрогнул второй раз, и мимо видеокамер правого борта проскользнул еще один стреловидный контур.
— А это кто?!
— По-моему, стажер, — отозвался пилот.
Чтоб тебя!.. Как же я его упустил из виду?
— Игнат, стажер вышел вслед за тобой.
Ромашин не ответил.
— Что это за облако? — спросил пилот, шевеля руками: на запястьях рук и на щиколотках ног у него были нацеплены кольца биодатчиков ручного управления.
— Не знаю, — сказал я. — Возможно, сам Демон. Чувствуете холод?
— Вы знаете, действительно похолодало. Я думал, неисправен кондиционер рубки.
— Поднимитесь выше.
Модуль повис над краем двухкилометровой «медузы», все еще продолжавшей медленное падение на город и не обращавшей на нас ни малейшего внимания. Над куполом «медузы» я заметил три черточки пинассов, а чуть выше цилиндрик модуля.
— Анатолий, — позвал меня с пульта голос Лапарры. — Отзови стажера, немедленно! Почему там видны три аппарата? Кто третий?
— Витольд, немедленно отваливай в сторону и финишируй в лесу! — раздался наконец голос Игната, тонувший в помехах. — Анатолий, третий на вызовы не отвечает.
— Ну что там? — напомнил о себе Лапарра.
— Третий на вызовы не отвечает.
— Это может быть только Зо Ли. Передай Игнату, что десант второго флота выбросится минут через пять. Пусть попробует захватить третий пинасс. И вообще дай мне прямую связь с Игнатом.
— Даю, — невозмутимо сказал пилот, исправляя мою ошибку.
— Игнат, слышишь меня? — Лапарра был встревожен. — Попробуй захватить чужой пинасс. Учти, пилот может быть вооружен.
— Понял, — отозвался Игнат. — Если только он даст себя захватить. Всем десантным модулям принять меры к задержанию пинасса типа «фаст» голубого цвета!
Я видел, как оба аппарата бросились наутек, так что непонятно было, где аппарат стажера, где пилота, пожелавшего остаться неизвестным.
— Ян, что-то здесь не так. Раньше мы не видели Демона, а тут первый же сигнал, и он как на ладони! Владимир, что видят твои локаторы?
— В электромагнитном диапазоне сплошное молоко! Гравизондаж дает странную картину — нечто вроде скопища клякс.
— Пройдитесь еще раз над Торжком, можете взять мой пеленг. Воздушная зона очищена от транспорта?
— Посадили последний грузовик. Над всей областью воздух чист. Второй флот вышел над вами, разворачивается из походной колонны.
— Приказ прежний: перекрыть выход в космос и прикрыть Торжок сверху.
— Выполняем.
— Хорошо бы точно определить, Демон это или не Демон, — проговорил Лапарра.
Динамики донесли хрипловатый смешок Игната.
— А ты спроси у него открытым текстом. Кстати, что делать дальше? Подоспеет десант, окружим облако и крутанем программу контакта? Или попробуем закапсулировать полем?
Тишина в эфире да шорох помех. Потом короткий ответ:
— Думай сам, ты видишь его ближе.
— Игнат, через несколько минут облако начнет утюжить архитектурные памятники, — напомнил я, прикинув расстояние от облака до города.
— Облако — еще не Демон. Где Зо Ли? Задержали?
— Пинасс нашли, пуст, — сказал командир модуля погони. — Но пилот где-то в лесу, далеко не ушел. Ищем.
— Ищите. Где десант?
— Над вами, — раздался чей-то энергичный баритон. — Видим вас визуально. Шесть «пятерок» и «десятка».
«Десятка» — это когг с энергетическим оборудованием. С его помощью можно вышвырнуть на орбиту Юпитера массу порядка десяти тысяч тонн или укротить вулкан!
— Наконец-то! — повеселел пилот нашего модуля. — Сейчас мы его придавим, если только ваш Демон не ушел.
— Не ушел, вероятно, где-то рядом с облаком.
— Слушай команду… — Игнат не договорил.
Впереди модуля и «медузы» в полутора километрах образовалось вдруг растущее черное пятно в форме чудовищной когтистой лапы, выбросило «когти» во все стороны. Один «коготь» пробил навылет наш модуль. Впечатление было, будто перекосился горизонт.
Резко похолодало. В затылке родилась странная боль и перетекла в пальцы рук и ног, словно под ногти загнали иголки.
— Аварийный финиш! — крикнул пилот. — Нуль энергоресурсов!
— Всем прочь! — пробился сквозь крики в эфире и усилившийся прибой помех голос Игната. — Старт до высоты два! Крейсеры — силовое заграждение по вызову, финиш на высоту сорок над Торжком!
— Ромашин, уходи сам! — рявкнул Лапарра.
Наш модуль продолжал падать на лес. Я увидел, как чей-то пинасс на полной скорости вывернулся из-за холма и вонзился в «лапу» Демона. Пропал из поля зрения. На месте «кошачьей лапы» вырос вдруг ослепительный многолучевой шатер, вытянулся копьем в небо, засиял, как лопнувшее солнце…
Удар! Хруст и звон, тонкий свист и вслед проклятие пилота:
— Приехали! Конец связи.
Виомы погасли, в рубке медленно разгорелась оранжевая лампа аварийного освещения, но и она вскоре истлела угольком.
Пилот успел ударом ноги открыть люк и крикнул из коридора:
— Вылезайте.
Я выскочил следом.
В небе таяла белая облачная полоса. Из-за нее искрой вынесло пинасс, закрутило в штопор, вонзило в лес. За ним хищно метнулся чей-то модуль, оба скрылись за деревьями. Я ждал удара и взрыва, но их не было.
— Успел, — сказал пилот и сплюнул. — Бред сивой кобылы! Модуль по горло был заправлен энергией, куда она девалась?
Я не ответил, хотя и мог: ее «съел» Демон. Мы накрыли его в момент появления… или образования, и все же он ушел, ушел наверняка. Только вот где его след?
Я оглянулся. Сели мы удачно. Модуль в падении срезал верхушки у нескольких сосен и приткнулся кормой к муравейнику, едва его не раздавив. В направлении на север лес редел, опушка его просматривалась шагах в тридцати. Пилот полез сквозь малинник в ту сторону, и скоро донесся его приглушенный волнением голос:
— Идите сюда, быстрей!
Я пробрался на голос, вышел на опушку и без подсказки пилота увидел след Демона…

Орест Шахов, председатель Высшего координационного совета Земли

Директора УАСС я знал хорошо. Знакомство наше состоялось лет семь назад, я тогда был председателем Земплана. Филипп Ромашин уже в то время производил впечатление цельной натуры, хорошо знал свои достоинства и недостатки, был силен в умении доказать правильность своих решений и требований. Мы не стали близкими друзьями, но уважали друг друга: я его за ум, решительность, прямоту, чувство юмора, он меня… тут я — пас, не за красоту же? Громаден, волосат, неприветлив с виду — какая уж тут красота…
Ромашин позвонил мне в конце дня, и вскоре мы с ним мчались из Твери на десятиместном куттере к месту схватки с пресловутым Демоном, слухи о котором уже пересекли Землю от полюса до полюса. Я был посвящен в основные тайны Демона, но, оказывается, знал далеко не все. Не думал, во-первых, что он так опасен, не знал, во-вторых, на что он способен.
Пока мы летели, начальник отдела безопасности Ян Лапарра, на голове которого красовалась легкомысленная спортивная шапочка, быстро посвятил меня во все подробности операции «Демон». Закончил он в тот момент, когда куттер по команде Ромашина поднялся над Торжком на двухкилометровую высоту и снизил скорость.
Первое, что я увидел в центре города, не поверив глазам, — колоссальное дерево! Высотой в километр, оно и в самом деле напоминало издали дерево, клен или тополь зимой, без листвы, но деревом эта штука не была: просто земля, с домами, лесом и рекой, оформилась в «дерево», вспучилась, вылепила подобие ствола и ветвей, и так и застыла! Венчал «дерево» музей Пушкина, не претерпевший никаких изменений, не считая высоты над уровнем моря. Окончательно сразила меня река — она текла как ни в чем не бывало, снизу вверх, по «стволу дерева», обвивала его и стекала вниз, на «нормальную» землю, словно презирая законы тяготения!
Затем я перевел взгляд и увидел, что натворил Демон вокруг «дерева». Со времени разрушения Торжка монголо-татарами в тысяча двести тридцать восьмом году на город не обрушивались такие бедствия.
Центр города возле «дерева» представлял собой пустырь с грудами камня, кирпича и деревянной трухи, а еще утром здесь располагались здания музеев золотошвейного ремесла и льна. Чуть поодаль, в зеленом травяном ковре парка, виднелись странные черные полосы, похожие на ожоги. Они задели деревянную церковь Вознесения и комплекс Борисоглебского монастыря — собор, колокольню и настоятельский корпус. Одна из выжженных полос прошла через кольцо жилых домов, выстроенных в восемнадцатом веке в стиле классицизма, а другая коснулась стены Спасо-Преображенского собора.
— Русский ампир, — глуховатым голосом сказал Лапарра, поглядывая на меня. — Эпоха лаконически-монументальных сооружений. Здесь теперь ремонтно-восстановительных работ года на три. Не считая возни со «скульптурой» Демона.
— М-да! — промычал я, покосился на молчавшего Ромашина. — Не предполагал!
— Мы, к сожалению, тоже, — сказал директор УАСС. — Кроме потерь материальных и моральных, были жертвы среди населения города. Погибли восемь человек, пропали без вести семь. «Скульптура» — не галлюцинация, реальная вещь. Никаких растяжений и перенапряжений почвы, никаких остаточных эффектов вроде радиоактивности или повышения плотности полей. Просто земля вспухла и вылепилась в «дерево», попирая все законы физики. Я ходил по «стволу», направление силы тяжести — перпендикулярно поверхности — везде, впечатление, конечно, необычайное. Хотите попробовать?
— М-да! — повторил я и с новым чувством оглядел панораму Торжка с «деревом». — И что дальше? Где сейчас ваш Демон?
— Наш, — усмехнулся Ромашин. — Где Демон, мы не знаем. По расчетам, должен был появиться здесь только завтра, и до этого момента все сходилось. Но если это лишь случайные совпадения… неизвестно, где ждать его следующего пришествия. Космические мосты и орбитолифты мы заблокировали, с достаточной плотностью перекрыли пространства над Землей….
— Достаточной для чего? — спросил я.
Ромашин поднял спокойный и твердый взгляд.
— Достаточной для того, чтобы обнаружить любое физическое тело размером в один сантиметр. Игнат, — обратился он к пилоту, — посади машину на одну из «ветвей дерева».
Куттер нырнул вниз, показалось, что меня перевернули вниз головой: слева круто поднималась в зенит цветная стена — «основная» плоскость земли со старинными постройками и современными сооружениями Торжка, справа, в десятке шагов, начинался обрыв с вертикальными полосами облаков, под ногами — круглая труба диаметром с полсотни метров из обычной земли с травой, шпалерами кустарника, пластолитовой дорожкой, спускавшейся к «стволу дерева». Внизу просматривались другие «ветви», «ствол» и пустое воздушное пространство за ними, еще ниже: мы стояли параллельно плоскости Земли как планеты и не падали!
Я с опаской шагнул на «ветвь» — обычная почва лесопарковой зоны, — с любопытством разобрался в необычном ландшафте слева, ожидая, что вот-вот что-нибудь случится: либо «дерево» рассыплется, земля-то, из чего оно сделано, материал непрочный, либо кто-нибудь сорвется с «ветви» вниз и улетит в голубой бесконечный провал под ногами… Ничего не происходило. Пассажиры куттера разбрелись по «ветви», меняя ориентацию тел по отношению ко мне: «ветвь» была круглой, а сила тяжести, как уже предупреждал Ромашин, была направлена к центру «ветки», и по мере удаления от меня люди начинали наклоняться, словно падая, так что замирало в груди…
— Поехали вниз, — сухо сказал я, чувствуя, что сыт по горло экзотикой пространственных нарушений.
Через две минуты мы вышли на край проплешины в гуще лесных зарослей парковой зоны, над которой вздымалось фантастической неправдоподобной горой «дерево». Все здесь: землю, голые безлистные деревья, дорожки — покрывала желтовато-зеленая пыль или пепел, не разберешь. При каждом шаге из-под ног взлетали легкие желтоватые облачка, долго висевшие в воздухе. Мы подошли к руинам одного из зданий, возле которых уже возились невеселые строители ремонтно-восстановительной бригады.
— Химики обнаружили здесь следы магия, — сказал пилот, пересыпая из ладони в ладонь щепотку пыли. — И еще кучу необычных изотопов железа, хрома, кобальта и других элементов. Следы Демона.
— Расскажите, почему Демон ушел. Вы же его «держали».
Лапарра посмотрел на пилота, продолжавшего рассеянно пересыпать пыль из руки в руку. Начальник отдела явно был зависим от этого молодого человека, и я поневоле присмотрелся к нему. Высок, поджар, по-мужски красив естественной и ненаигранной уверенностью. В парне угадывался стержень воли, немалая сила и координированность — кто занимался гимнастикой или акробатикой, тот знает, о чем я говорю. Я был, к сожалению, слишком громоздок и тяжел для гимнастики, в молодые годы занимался борьбой, где мне недаром присвоили кличку «гризли». Да и все сто тридцать семь при росте два метра… Зато в силе мне не откажешь. Но и этот парень был неслаб, это я научился видеть безошибочно. Игнат… Ну конечно, это сын Ромашина, недаром они похожи. Он же мне говорил, что сын работает в управлении, пошел по стопам отца.
— Игнат — координатор операции, — пояснил проницательный Лапарра, поняв мои взгляды.
— Мы «держали» Демона только визуально, — сказал наконец Игнат, высыпая пыль и отряхивая ладони. — Силовые заградители для его удержания не годятся, нужны иные методы. В какой-то момент он просто исчез, а может быть, стал абсолютно невидим и неосязаем.
— Поехали в управление, — сказал Ромашин-старший. — Посмотрели, и хватит, здесь нам больше делать нечего.
Побродив по зоне разрушения с полчаса, поглядывая на невероятное «дерево» — пространство, деформированное неведомой силой, мы вернулись к машине. За управление сел Лапарра, Игнат не возражал, лишь как-то странно, тревожно и вопрошающе, посмотрел на своего начальника.
Взлетели. Снова открылась панорама искалеченного Торжка с исполинской «скульптурой дерева» в центре. Сжалось сердце, сколько разрушений! И жертвы! Откуда у Демона, этого чудовищного пришельца из тайников древней военной лаборатории, такая дикая злоба, жажда разрушений? Что он этим доказывает? Какую истину? Неужели не знает древнерусского: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет»?..
— Как случилось, что стажер столкнулся с Демоном? — спросил вдруг директор УАСС.
— Моя вина, — поморщился Игнат, — забыл о его энтузиазме. Он выскочил из модуля на пинассе за мной. Когда начались эти странные метаморфозы, он внезапно взлетел с земли — перед этим я заставил его приземлиться — и направил машину прямо в Демона! Сейчас он в Симуширском центре нервных заболеваний. Как жив остался — загадка!
Лапарра покосился на Игната.
— След под Новгородом растаял?
— Пока нет, хотя депрессия уменьшилась. Кстати, я сопровождал стажера в медцентр, он в бреду высказал интересные вещи. Не хотите послушать?
— Только бреда нам и не хватало.
— Что же он говорил? — заинтересовался Ромашин-старший.
— Во-первых, называл Демона джинном.
— Да?! — удивился Лапарра, на что куттер рыскнул в сторону. — Как и Зо Ли?
Только сейчас я заметил, что голова его под спортивной шапочкой наголо обрита. Что-то быстро он облысел.
— Как и Зо Ли, — подтвердил Игнат. — Только с добавлением — спящий джинн. Нравится? Далее, что управлять Демоном можно с помощью какого-то эмоционального трансформатора, что он — нечто среднее между живым существом, кибером, сгустком биополей, корректором вакуума и чем-то еще, чему в лексиконе человечества нет названия. Бормотал Сосновский еще о том, что с помощью Демона человек приобретает неограниченные возможности, становится неуязвимым властелином топологии Вселенной, что у джинна две программы — разрушения и созидания… Продолжать?
Помолчали. Куттер продолжал пожирать расстояние до тверского тайм-фага в своем воздушно-транспортном коридоре.
— Красиво придумано, — подал голос Лапарра. — «Корректор вакуума»… «Властелин топологии». — Он хмыкнул. — Что еще наговорил стажер?
— Понравилось? Еще он бормотал о «генераторах нереальных ситуаций», о каком-то «инспекторе», ждущем гостей, об энерголиниях… — Игнат замолчал и вдруг хлопнул себя по лбу. — Я, кажется, знаю, как быстро определить местонахождение Демона!
Ромашин-отец с интересом взглянул на него.
— Раньше не знал?
Игнат не обратил внимания на реплику.
— Что такое Демон? Зона поглощения энергии. Так? Но ведь над Землей с высоты от полукилометра и выше простирается сеть энерголиний, над городами гуще, над остальными районами реже. И там, где появляется Демон…
— На распределительных станциях происходит утечка! — подхватил Лапарра. — Как в Хьюстоне! Жаль, что никто не подумал об этом раньше. Проверишь все случаи утечки, немедленно.
Директор УАСС промолчал, но, по-моему, он был не особенно доволен прозорливостью сына, и я его понял: эту догадливость следовало проявить еще в начале расследования.
Через несколько минут лифт мчал нас в кабинет директора УАСС, запрятанный в недрах гигантского здания центра оперативного управления.
Игнат оставил группу еще в зале тайм-фага вместе с Лапаррой. В кабинет мы входили уже вдвоем с Ромашиным. Он предложил сесть, и мы посмотрели друг другу в глаза.
— Давай-ка начистоту, — предложил я, удовлетворившись осмотром. — Что мне докладывать совету?
— Тебе решать, — ответил Филипп. — Никакой тайны из работы по Демону мы не делаем. Много необычного, непонятного, следы Демона, например, сам же видел, или «раздвоение» Зо Ли. Не домыслы — факты! Кто этот второй? Сам Зо Ли, получивший «неограниченные возможности» от Демона? Во время последнего Демон-пришествия мы снова наткнулись на двух Зо Ли, и оба ушли! От оперативников-профессионалов! А «дерево»? Или депрессия ландшафта под Новгородом? Прямая деформация континуума! О такой спецы по математике многомерных пространств только мечтали! А Демон это делает шутя. Никаких научных предпосылок, кроме идеи Басилашвили, что Демон оперирует двенадцатимерным пространством, а то, что мы видим, — остаточный эффект его действий.
— Идея достаточно бредовая, чтобы оказаться истинной. Наша Вселенная тоже, по расчетам космологов, рождалась двенадцатимерной, и лишь потом девять измерений скомпактифицировались, то есть свернулись в «линии», осталось только три плюс время. Что касается захвата Зо Ли, то вы плохо готовили захват, вот он и ушел. Хорошо, буду решать сам, уговорил, только дай мне подробный отчет обо всех событиях, придется знакомиться с Демоном детально. Не люблю выносить суждения, основанные на испуге ответственных лиц.
Ромашин испытующе посмотрел мне в глаза.
— Не побоюсь признаться, что боюсь Демона. Извини за тавтологию. Эта штука таит в себе исполинский заряд неизвестной опасности! «Спящий джинн»… А если так оно и есть? «Джинн» из чужого мира, способный изменять реальность нашего?!
— Не боюсь, что боюсь… Я, кажется, тоже начинаю бояться — вашей растерянности в первую очередь и неоперативности аварийно-спасательной службы — во вторую. Кстати, вчера в сводке я прочитал о каких-то неполадках в работе системы СПАС, разобрались, в чем дело?
— Нет, — помолчав, ответил Филипп. — Неполадок никаких нет, просто на аварийных частотах кто-то регулярно подает непеленгующиеся сигналы. Один такой сигнал мы ухитрились поймать сегодня из района Торжка во время прихода Демона.
— А говоришь — непеленгующиеся…
— Точного пеленга взять не удалось, хотя наблюдение велось с трех спутников связи. Разброс координат — сто километров.
Я представил, что может натворить Демон в энергоузлах Европейской зоны.
— Где ожидать Демона в следующий раз?
— Если верить прогнозу, то в районе Рыбинского водохранилища, но я не верю в прогноз.
— Плохо! — Я встал, времени у меня оставалось совсем мало, ждали десятки других неотложных дел. — В тех местах множество памятников культуры, нельзя допустить их разрушения, как Торжка! Нельзя допустить гибели людей! Запрашивайте любую помощь, делайте что хотите, но остановите Демона, кем бы он ни был!
Я не ждал ответа. Как сказал Джордж Герберт двести с лишним лет назад: «Самый короткий ответ — ответ действием». Я не мог упрекнуть службу УАСС в бездействии, но ее директор должен знать цену минутам.

Игнат Ромашин

Всю дорогу до Симуширского медцентра Дениз молчала, держалась отчужденно, так что я терялся в догадках: чем провинился, за что впал в немилость? Но, стоя на пятачке такси возле тайм-фага Симушир-2, она вдруг взяла мою руку, на мгновение прижалась к ней щекой, и я понял, что она просто волнуется за брата.
Симуширский центр нервных заболеваний представлял собой несколько ажурных ветвящихся башен, собранных из отдельных модульных блоков лечебных и процедурных палат, кабинетов и залов отдыха. Он был построен, насколько я помнил, около века назад, но изменений претерпел мало — так удачно вписали строители комплекс зданий в ландшафт острова. Со стороны платформы такси башни казались игрушечными, лучи полуденного солнца высекали в их гранях искры алмазного огня.
Оглянувшись на бухту Броутона с неправдоподобно голубой водой, мы направились к первой из башен.
Витольд Сосновский лежал в сто седьмой палате на десятом этаже. Он уже пришел в себя, но врачи продолжали держать его в «саркофаге» оксигенной барокамеры, откуда он мог разговаривать с посетителями через видео. Лицо его казалось бледным, даже учитывая то, что он был блондином.
— Привет, — сказал я, увидев на экране голову стажера, когда старший врач после короткого осмотра панели медицинского комбайна включил связь с барокамерой. — Как дела?
— Голова пока цела, — скривил губы в усмешке стажер. — Говорят, через месяц буду как живой. Кто это с тобой? А-а, Дениз, целую в носик, не смотри сентябрем, все будет в порядке.
Дениз отвела в сторону покрасневшие глаза.
— Тебе не больно?
— Ну что ты? Мягко, тепло, уютно… щекотно — кожа новая растет… вот разве что кончиков пальцев не чувствую пока. Но врачи обещают — пройдет.
Правильно, парень, ей незачем знать всю правду. Эх, если бы ты еще научился уважать дисциплину! Едва ли после этого случая тебя оставят в управлении. Лапарра уже небось и рапорт подписал об отчислении.
Я знал, что у Витольда паралич периферийных нервных путей, приведший к мышечному тремору — постоянному дрожанию, и что он испытывает чудовищные внутренние боли от спастических сокращений гладких мышечных волокон внутренних сосудов. Все это наделал Демон, его способность выкачивать энергию из любого энергоносителя, в том числе и из тела человека. То же самое, что и со стажером, произошло с людьми Шерстова, когда Демон вырвался на волю, только помощь к ним пришла слишком поздно. Но главное, что тело стажера тоже претерпело изменения, трансформировалось: руки сохранились, но кости в них потяжелели, стали толще, кожный покров ног стал прозрачным, а пальцы на них срослись в подобие плавников. Кроме того, в груди появились «лишние органы», назначение которых было пока тайной для медиков и биологов. Витольд Сосновский превратился в химеру, нечеловека, но жил. И была у меня, как и у врачей, надежда, что все еще изменится, и тело стажера примет прежний вид, ведь до сих пор следы Демона исчезали, раны от его ударов-появлений затягивались, хотя и медленно, как трансформированный лес, например…
— Ничего, крепись, варяг, — сказал я. — За битого двух небитых дают. Поправляйся, пока мы будем ловить твоего обидчика.
— Он снова ушел?
— О работе постарайтесь говорить поменьше, — быстро сказал врач, следивший за приборами комбайна.
Я кивнул, отвечая обоим сразу. Покосился на молчаливую Дениз.
— Вит, вспомни, пожалуйста, ты бредил каким-то «инспектором» и «спящим джинном»…
— Это не бред, — тихо сказал Витольд. — Не могу вспомнить, как это было. Помню густой цветной туман, головокружение, словно я повис над бездной… а потом сразу все понял! Словно меня включили в память машины. Но, к сожалению, многое забылось, а то, что помню, сам не понимаю… отрывки в памяти… Демон — это… мне послышалось «спящий джинн». В детстве я сказки любил… волшебные… о джиннах тоже, вот и выплыло — «джинн». Он может выполнить практически любое желание, с его помощью можно изменить реальность событий в любом районе Вселенной, повернуть историю вспять, создать новую историю, стать властелином судеб любого народа, человечества в целом… не смешно?
— Не смешно, — сказал я. — Никогда не думал, что волшебные сказки о джиннах могут обернуться жуткой реальностью в нашем далеком от сказок веке. Конечно, кое-какие чудеса из арсенала сказочных джиннов мы можем делать и сами с помощью мыслесвязи и роботов, но изменять реальность мира!..
— Демон — артефакт из другой Вселенной, с двенадцатимерным пространством, его специально оставили, спрятали в скалах Луны, зачем — не знаю, здесь провал в памяти. Помню еще, что управлять им невероятно трудно, наша физика на него почти не действует, лишь биополе эмоционального взрыва, причем в такой концентрации, какой люди создать не в силах. Нужен эмоциональный трансформатор… — Витольд виновато поморгал. — Что он такое, я тоже забыл, хоть плачь. И еще помню, что Демон «спит», он не включен, просто питается во сне…
— Заканчивайте, — сказал врач. — Он начинает волноваться.
Сосновский задумался.
— Пожалуй, остальное помню менее отчетливо. Да, еще «инспектор»… он как-то связан с Демоном, кажется, прилетел за ним, если можно говорить «прилетел», и хочет включить, но ему кто-то мешает, причем не только люди.
— Зо Ли?
— Кроме него, еще кто-то, не земляне, это точно. Может быть, мне действительно все пригрезилось? Ведь все знания я получил мгновенно, как удар по голове!
— Удар, — пробормотал я. Все-таки чудо, что стажер остался жив после объятий Демона. — Кто тебе разрешил снова ввязываться в драку? Кто разрешил вообще выходить из модуля? Выздоровеешь, еще получишь за геройство! Ну пока, мы тебя будем навещать.
— Приходите чаще, а то сбегу.
Врач встал и проводил нас до двери палаты. Дениз так больше и не проронила ни слова. Лишь прощаясь у тайм-фага Симушир-2, снова молча прижалась щекой к моей ладони. Милый мой ребенок, знала бы ты, как оглушающе действует на меня твоя крохотная ласка!..
С Симушира я направился в Торжок, где продолжали работать бригады экспертов техцентра, историков и реставраторов, строителей и ремонтников. Басилашвили и Лилов еще утром направились туда и теперь должны были поделиться своими соображениями о последнем Демон-пришествии. Но, размышляя о Демоне, я не мог даже и представить, какой сюрприз ждет меня в Торжке.
Меня встретил Аристарх, обычно наглухо застегнутый в кольчугу самоконтроля, но сейчас я с удивлением отметил, что он волнуется. Оказывается, железный Видов тоже может волноваться! Отрадная весть. Однако что за причина заставила его взволноваться?
Вместо ответа Аристарх усадил меня в триер, целое стадо которых осаждало «дерево» в центре города, и мы поднялись над Торжком на полукилометровую высоту.
Я не поверил глазам: разрушенные корпуса музеев и старинных зданий вокруг «скульптуры дерева»… стояли на месте, сияя золочеными куполами, металлом крыш и стеклянными витражами окон. Будто и не лежали никогда грудами кирпича и черепицы, обломками бетонных перекрытий, клубками арматуры и деревянной щепы!
Я зажмурился, помотал головой и сказал слабым голосом:
— Это сон! Не буди меня, Аристарх!
— Не сон, — разжал челюсти оперативник. — Это все произошло полчаса назад, я еще никому не успел сообщить, кроме Первицкого. Я работал в группе Лилова, и вдруг внутри, в голове, раздался голос. Не помню точно, что он говорил, но смысл был такой: «Уходите! Уходите далеко, мошкара… не мешайте!» Сначала все подумали — чья-то шутка, а потом стало страшно, знаешь, такой чужой страх, темный, внушенный… Все и отбежали от развалин. Не успели прийти в себя — здания вдруг словно из-под земли выскочили! Вспышка зеленого света — и они уже стоят! Мы сразу-то к ним не пошли, ребята Лилова опытные, замерили параметры среды — ничего, даже радиационный фон в норме…
Я выхватил из рук Видова бинокль и принялся жадно разглядывать город под триером. Музей золотошвейного мастерства, музей льна, Борисоглебский монастырь… церковь Вознесенеия… Спасо-Преображенский собор… все на месте! Целы и невредимы! О великий космос, неужели такое возможно?!
— Но главное там, внутри, — бубнил Видов за спиной. — Здания целы только снаружи, внутри все чужое!
У меня в душе все оборвалось, родник пробившейся радости мгновенно пересох.
— Как чужое?!
— Вот так, сейчас убедишься.
Триер рухнул вниз, и спустя несколько минут мы вышли на площади перед Спасо-Преображенским собором.
Собор был оцеплен сотрудниками отделения охраны правопорядка области, машинами спецслужб и научных институтов. Новость уже облетела Торжок, и любопытных хватало, к тому же начали прибывать люди из соседних поселков и городов.
Мы прошли сквозь оцепление, воспользовавшись удостоверениями безопасников, и у громадной, обитой железными полосами дубовой двери в собор встретили Лилова.
— Желаете полюбоваться? — хмуро спросил он на ходу. — Ну любуйтесь, любуйтесь, потом поговорим.
Я с невольным трепетом переступил порог входа и через пять шагов вынужден был остановиться: дальше пути не было. Вместо трансепта — зала с мраморным полом, иконами, расписанными ликами святых и увешанными иконами, сводчатым потолком и витражами, хорами и аналоем, в нескольких метрах от входа простиралась гладкая черная поверхность, из которой вырастали слабо светящиеся колонны, чрезвычайно похожие на худые человеческие руки, начинавшиеся у пола от локтя и сжатые вверху в кулаки. Потолок этого зала был куполообразным, черным, с узором из светящихся извилистых линий, напоминавших корневую систему дерева; узор постепенно менялся, жил. Если судить по количеству и высоте колонн, то изнутри здание собора должно было иметь гораздо больший объем, чем казалось снаружи.
В гулком пространстве невероятного зала раздавались человеческие голоса, шаги, позвякивание, тихое гудение — люди, оправившись от потрясения, начали методическое обследование феномена, и эти обыденные звуки вернули меня к действительности.
Аристарх повернул ко мне мертвенно-бледное в фосфорном свете колонн лицо:
— Почти то же самое и в остальных зданиях, можем посмотреть.
Я верил и так.
И не верил одновременно! Выйдя из «собора», окинул его стены взглядом — русская готика, красиво, и величественно, и целесообразно… Великий космос! Неужели Демон «проснулся», включил программу созидания и вернулся, чтобы как-то компенсировать содеянное?! Невероятно! Почему же он не воссоздал первоначальный облик зданий полностью? «Забыл», какие были внутри? Маловероятно… Но если не он, то кто?..
— Оставайся здесь, — приказал я Аристарху, — держи меня в курсе событий. Впрочем, это нерационально, оставь кого-нибудь из наших, ты мне будешь нужен. Кстати, увидишь Лилова или Басилашвили, передай, что я жду их в управлении к трем.
Мы сели в триер и с высоты еще раз полюбовались на «дерево», невозмутимо высившееся в центре города, вернее, слепленное из почвы центрального района, на воссозданный неизвестным благодетелем облик Торжка. В пустом объеме головы ворочался один вопрос, ставший громоздким и тяжелым: кто?
В управление прибыли в восьмом часу утра. Лапарру снова заперли в клинике центра, и отделом правил Первицкий, нисколько не изменивший в условиях умственной, физической и психологической гонки кроткому и непоколебимому простодушию.
— Где пропадаешь? — встретил он меня вопросом, когда я ввалился в кабинет. — Тебя ищут, по крайней мере, два десятка человек, в том числе три женщины.
Шутил Первицкий редко, да и не всегда удачно, поэтому я воспринял его слова всерьез. Одна из женщин, наверное, мама (тут я почувствовал прилив раскаяния), вторая — Люция (еще один укол раскаяния — забыл начисто, как она там, на Ховенвипе?), а третья?
— Заведующая большим ТФ-телескопом в Двингелоо, — сказал Первицкий, изучая меня голубыми глазами провидца.
— Зачем я ей понадобился?
— Вчера вечером после событий в Торжке Лапарра просил астрономический центр дать на время один из больших ТФ-телескопов для просвечивания атмосферы над Европой и пеленгации необычных ТФ-сигналов, мешающих работе СПАС-центра. Заказ был на твое имя, вот заведующая и звонила, чтобы получить задание.
— Надеюсь, ты с ней справился сам?
— Не мог же я заставить такую женщину ждать. Твою мысль насчет энергоутечек проверил, занимался я сам. В общем, ты прав — во всех посещенных Демоном районах Земли на энергоузлах отмечались утечки энергии в воздушных линиях. Я дал распоряжение по всем энергосистемам сообщать об утечках немедленно.
Я кивнул, наклонился над его плечом и бегло прочитал бегущие по панели стола световые строки бланк-сообщений: все они касались операции «Демон» — отец полностью переключил отдел на эту операцию.
— Ого! Когда ты все это получил?
— Только что, еще не ввел в сумматор.
Сообщения были важными, с далеко идущими выводами. В одном говорилось, что Люция Чикобава расшифровала еще два уцелевших в архиве лаборатории документа. Первый был отчетом группы Т-2 об испытаниях образцов металлов. То есть эти образцы совали Демону и смотрели, что получится. Получались интересные вещи: в металлах с атомным весом ниже свинца начиналась цепная реакция распада, а металлы тяжелее свинца превращались в элементы с атомными номерами от 114 до 126, то есть до магия включительно! Во втором документе с жутким хладнокровием перечислялись результаты опытов над людьми: все те, кого пропускали через Демона, становились чудовищами, изменялись внешне до неузнаваемости, у них вырастали другие органы, гипертрофировались отдельные способности, исчезали руки или ноги, и только головы не изменялись, оставались человеческими…
Я машинально вытер вспотевшие ладони и расстегнул ворот куртки.
— То же самое чувствовал и я, — тихо сказал Первицкий. — Думал, что достаточно закален всем тем, с чем мы встречались, но ошибался…
— Стажер, — сказал я хрипло и откашлялся. — Стажер тоже трансформировался после попадания в Демона, я был у него… калека на всю жизнь…
— Подожди отпевать, — нахмурился Анатолий. — Медицина еще не сказала своего слова, да и у нас есть шанс договориться с Демоном.
— Не знаю, уж больно велик к нему счет. — Я прочитал второе сообщение. Оно касалось работы «Аида» и новой находки Дугласа. Под бункером, где томился Демон, нашли узкий естественный орт, совершенно сухой, а в нем склад страшных предметов с зашифрованными описаниями. Расшифровкой еще только начали заниматься, но и так было понятно, что эти предметы тоже когда-то побывали в пасти Демона, изменив свою форму и свойства.
— Молоток Дуглас, — сказал я, пряча мокрый платок. — Да и Люция молодец. Тебе звонил Аристарх?
— Звонил. Не увлекайся физикой и оккультными науками. Конечно, интересно было бы посмотреть на все эти церкви и монастыри изнутри, но у нас своя частная и очень важная задача — поймать Демона, остановить его разрушительный путь. Так ведь?
Слова Анатолия несколько остудили мой эмоциональный костер, он был прав: следами Демона занимаются те люди, для которых это работа, для нас же главным было решить свою задачу — поймать и обезвредить Демона, а потом уж ахать и удивляться — ах, как необычно! ах, как интересно!.. и страшно! Правда, совсем не удивляться было просто не в моих силах.
— Директору я новости передал, — продолжал Первицкий, — и знаешь, что он сказал?
— Посмотрел на тебя недовольно и буркнул: «Это можно было предвидеть».
— Ты подслушивал.
Я пожал плечами.
— Яблочко от яблони… я его знаю, как себя. К тому же он знает о Демоне что-то еще или догадывается, интуиция у него будь здоров.
Помолчали. Я вспоминал то чудовищное «дерево», то виноватое лицо Витольда, то странное внутреннее убранство собора, и одна мысль не давала покоя: воссоздавал памятники архитектуры некто абсолютно чужой всему земному. Чужой! Но не Демон. Все факты — против его внезапной «доброты». Не мог он сам «проснуться» и начать действовать. Пусть он не кибер в нашем понимании, а нечто более сложное, живое, джинн, в самом деле способный творить чудеса в двенадцатимерном пространстве, — почему бы не принять сообщение стажера за истину? — но у него должен быть хозяин, тот, кто может им управлять. Зо Ли? Не похоже, не верю. Но тогда остается тот самый третий, двойник Зо Ли, «инспектор» — по терминологии стажера… и кто-то еще… Кто?
— Пора переходить на режим «спрута», — напомнил Первицкий. — Банк данных по Демону готов к подключению через Умника.
Я кивнул, очень давно ожидая этого момента. «Спрут» — это система компьютерной связи, включаемая в случае необходимости в конечной фазе любой спасательной операции. В отделе безопасности подключение «спрута» означало исключительную важность операции и гарантировало наивысшую оперативность. Умником же мы называли большой компьютер отдела, работающий в режиме разделения времени на любое количество абонентов.
— Оповести директора и все группы, участвующие в деле, что сегодня с десяти утра мы включаем «спрут». Кстати, что с Лапаррой? Откуда у него головные боли? Я спрашивал — молчит.
— Самое обыкновенное нервное истощение, заработанное им еще во время орилоухской экспедиции. Не первой — второй.
Об орилоухских экспедициях разведки-контакта я знал мало, поэтому продолжать тему не стал, достаточно и констатации факта: головные боли Яна имеют под собой реальную основу. Хотя, конечно, интересно было бы узнать, что там случилось на Орилоухе, нервное истощение люди получают не за здорово живешь.
В своем кабинете я первым делом позвонил Яну, однако дома он так и не появлялся, вероятно, врачи взялись за него всерьез. Затем я облачился в компенсационный костюм спасателя, интуитивно ощущая, что скоро он мне понадобится со всей его встроенной микротехникой, и, наконец, нахлобучил элегантный эмкан «спрута» с усами антенн и микрофонов, именуемый на жаргоне безопасников «боссом». Связь с Умником через «босса» была мысленной, а с подчиненными и начальниками — посредством многодиапазонной рации. При включении «босса» каналы связи всех служб УАСС становились моими информаторами и исполнителями и я превращался в самого могущественного человека на Земле.
Будь я помоложе и менее опытный, я почувствовал бы, наверное, гордость и удовлетворение, но в данный момент я ощущал лишь желание поскорее покончить с Демоном, по возможности не совершив больших ошибок и не нарушив хлопотливой жизни Земли.
Прежде чем включить координирующую сеть УАСС, я позвонил Лилову. Эксперт техцентра сидел вместе с Басилашвили уже в своей лаборатории и был хмур и неразговорчив.
— Можете забирать еще десять Д-индикаторов, — сказал он. — Или они уже не нужны?
— Еще как нужны, — успокоил я его. — Как вам события в Торжке?
— Еще не решили как, мы такие же смертные, как и все.
— Может ли воскрешение разрушенных зданий быть делом Демона?
— Насколько я знаю, раньше Демон оставлял только следы разрушений. Мое мнение — в Торжке поработал кто-то другой.
— Если верить стажеру, у Демона всего две программы — разрушения и созидания.
Лилов поджал губы.
— Всего… у каждого из нас тоже только две программы, добра и зла. Если верить стажеру, то Демон-джинн «спит».
— И я того же мнения, — кивнул Басилашвили. — Демон сдеформировал пространство, локально изменил топологию мира, превратив часть ландшафта в «скульптуру дерева». Но Торжок чинил не он. Другое дело, что он может помнить все детали разрушенных им построек. Тогда у нас есть шанс при захвате Демона воссоздать первоначальный облик города.
Я понял мысль физика сразу, идея была неплохой. Но до ее реализации было еще далеко. Главное, наши мнения сходились: «ремонтировал» Торжок действительно кто-то другой.
— Если хотите, можете выслушать несколько соображений частного порядка, — продолжал Басилашвили, оценив мою мимику.
— Давайте свои соображения, — без особого энтузиазма согласился я. Соображений хватало, не хватало уверенности в их истинности.
— Нет сомнений, что объект «Зеро», найденный в горных породах Луны, и Демон — одно и то же. Нет сомнений и в том, что возраст Демона в таком случае сравним с возрастом Луны, то есть Демон — очевидец рождения Солнечной системы. Я, как и вы, считаю, что нет также причин подвергать сомнению сведения стажера, хотя его впечатления наверняка субъективны. Пусть Демон — «спящий джинн», «живое автоматическое устройство», «робот», оставленный кем-то у Солнца, способный мгновенно, с нашей точки зрения, выполнять любые материальные преобразования, решать любые непарадоксальные задачи. Не это суть главное. Главное, что он может это делать! Если бы он не «спал», он давно изменил бы реальность нашего уголка Вселенной, а пока что он оставляет только следы, исчезающие после его насыщения через двое-трое суток. За таким объектом рано или поздно должны были вернуться хозяева, вот и появляются на сцене «инспектор», двойники, исчезающие невероятным способом незнакомцы. Убежден, Демона спрятали на Луне специально.
— Почему? — тупо спросил я, с усилием переваривая идею физика.
— Потому что он был законсервирован в шаровом коконе, пока на него не наткнулись добытчики. Бодрствуя, он поглотил бы в поисках энергии все вещество Солнечной системы еще до рождения планет из протопланетного облака. Чем не пассивная «корректировка реальности»? По всем данным, объем его растет, растет и аппетит, да и следы один другого чудовищней. Предсказать, во что выльется очередное Демон-пришествие, я не берусь.
— Да-да, насчет предсказаний… — очнулся я. — По вашему прогнозу, Демон должен был появиться над Торжком только сегодня. Почему прогноз не оправдался?
— Я не бог, — спокойно сказал Басилашвили, хотя я видел, что вопрос ему неприятен. — Я проверил расчеты, все сходится, ошибки нет. Но скорее всего мы не учли еще один фактор, а именно прилетавших за Демоном. Подтверждение тому — факт воссоздания разрушенных зданий, да и другие факты, о которых вы знаете.
Я вдруг представил расстановку сил вокруг Демона. С одной стороны, мы, работники отдела безопасности УАСС, с другой — сверхинформированный Зо Ли, один, но тем не менее представляющий реальную силу (обратных доказательств не было), а с третьей, чужие — прилетевшие за Демоном «повелители джиннов».
— Да, — сказал я, возвращаясь к яви. — Ну и что же?
— Идея, что Зо Ли управляет Демоном, несостоятельна. Слишком хорошо путь Демона как независимого тела укладывается в расчетную геодету как по времени, так и в пространстве.
— Но случай с Торжком выпадает из расчета.
— Известный закон: случайные отклонения подтверждают правило.
— Поэтому и правомерно предположение о вмешательстве чужих, — тихо сказал Лилов, подавляя зевок. Сколько суток он уже недосыпает? Давненько его лаборатория не работала с такой нагрузкой.
— Еще вопрос: где и когда ждать Демона в следующий раз?
— По расчетам — сегодня у Рыбинского озера, но гарантий дать не могу. Если снова вмешаются чужие…
— Понял. Что же, спасибо, отцы, — с преувеличенной бодростью сказал я. — Словим Демона и спросим, прав ли был физик Басилашвили. Я понимаю, вы устали, но необходимо сделать еще одну работу — найти способ визуального наблюдения за Демоном. Иными словами, надо, чтобы он стал видим.
— Чего уж проще! — с угрюмой иронией сказал Лилов.
— Попробуем, — сказал Басилашвили, с удивлением посмотрев на эксперта. — Вообще-то мы уже думали над этим и над тем, каким способом заэкранировать Демона, удержать в ловушке. В бункере «Суперхомо» он находился в «родном доме», специальном коконе с такими характеристиками, что черт голову сломит! Те генераторы, которые установили спецы лаборатории, удержать его, конечно, не могли. Но плясать нужно отсюда. Мы попытаемся.
Не очень я надеялся на успех физиков, но попытка — не пытка. Если бы мы могли видеть Демона до его появления и имели бы средства для задержания, проблема Демона не просуществовала бы и часа.
Отец ходил по кабинету крупными шагами, опустив голову. Увидев меня, он остановился, прищуренными глазами окинул с головы до ног и медленно проговорил:

Я только странник, проходящий мимо,
но неусыпным сердцем я постиг…

Я подхватил:

Непостижимый ужас пилигрима,
застывшего над бездной в смертный миг.

Отец любил стихи Рубена Дарио, старинного никарагуанского поэта, а я в детские годы познавал мир через его любовь к поэзии. По-моему, лирика Дарио, поэта далекого двадцатого века, не устарела и поныне.
— На самом деле мы с тобой не странники, проходящие мимо. — Голос отца был тих и невыразителен, но я-то знал, какое напряжение кроется под маской внешнего спокойствия и сдержанности. — И в этом все наши беды. Выходим на финишную прямую? О делах в Торжке и на Ховенвипе я уже наслышан. Тебе снова потребуются неограниченные полномочия?
— Да, отец. Если ты знаешь иной способ концентрации усилий для предотвращения стихийного бедствия — сообщи его мне.
— А ты ничего не находишь в словах «неограниченные полномочия»? Скажем, абсолютную власть…
— Я нахожу, что тяжесть этой власти столь велика, что либо возвышает человека, либо уничтожает его. Если бы я думал о себе…
— Хорошо, не надо развивать мысль, я мог бы тебя и не проверять, но лично я в словах «неограниченные полномочия» вижу чудовищный заряд ответственности за все живое на Земле. Я нужен?
— Пришел просить тебя… — Я поискал в каше ненужных слов самые искренние и не нашел. — Разреши мне принять дозу усилира. Он может сегодня понадобиться.
Отец прошел к столу, вгляделся в бегущие строки, сел. Молча. Молчал и я. Время ощутимо сгустилось, утекая сквозь меня в какую-то бездну. Уже лет пять усилир — сильнейший из стимуляторов центральной нервной системы — был изъят из употребления. Отрицательные его свойства проявлялись не всегда и не у всех, но и тех единичных случаев, что произошли за время испытаний, хватило для наложения моратория на его производство и использование. Но я знал, что в медцентре управления остались запасы усилира.
— Я не предупреждаю о последствиях. — Отец поднял голову, и в глазах его я впервые увидел растерянность. — Ты уверен, что это необходимо?
— Почти, — сказал я, — может быть, и нет, но я не хочу рисковать. Я координатор операции, вполне может случиться, что первым выйду на Демона, и принимать решения придется мгновенно.
Отец снова посидел в оцепенении за столом.
— Иногда я жалею, что ты работаешь в управлении.
Я понял его без подсказки. Отцу было бы гораздо легче, если бы я работал где-нибудь в более спокойном месте, например, в погранслужбе или в косморазведке.
— Хорошо, я дам распоряжение. Все?
— Да.
— Тогда ни пуха…
— К черту!
Я вышел, и дверь с надписью «Директор УАСС» бесшумно закрылась за мной, и начался для меня длинный-предлинный день, равный жизни по плотности заполняющих его событий…

Игнат Ромашин
(продолжение)

Из кабинета отца я сразу направился в центр оперативного управления и там включил своего «босса». С этого момента задачи, решаемые службой УАСС, отодвигались на второй план, а все отделы должны были отрабатывать мои приказы в первую очередь.
Первицкий был уже там, и Дайнис, и Аристарх, и замдиректора Калашников, вернувшиеся с Ховенвипа после расследования загадочного похищения документов из архива лаборатории. Не было среди них только Лапарры.
— Внимание! — сказал я и почти физически ощутил это слово, способное укротить вулкан. — Аристарх, поднимай команду, забери готовые Д-индикаторы и вылетай в район Рыбинского водохранилища на патрулирование. Обычные патрули верни на базы. Инструктаж по ТБ проведи сам. Помни историю со стажером.
Видов безмолвно вышел.
— Новости с Ховенвипа? — повернулся я к Дайнису.
— Почти ничего, — ответил тот. — Чистильщикам удалось отыскать, а Люции прочитать последний из уцелевших документов, но это всего лишь история открытия Демона на Луне.
— Останешься в резерве… Вызываю транспортную инспекцию Евроцентра. Немедленно отменить полеты всех транспортных средств над территорией Русской равнины до особого распоряжения! Как поняли?
— Понял, исполняю.
— Вызываю отдел охраны среды ВКС.
— Отдел на связи, — строгий женский голос.
— Сутки назад управлением аварийно-спасательной службы был выдан заказ на планетарный контроль атмосферы. Есть данные?
— Минуту… данные есть. На высотах двести пятьдесят и триста девяносто километров отмечены магнитные аномалии линзовидной формы. Структура не выяснена, эксперты продолжают работу. По сравнительным характеристикам аналогий с естественными образованиями, равно как и с искусственными, не имеют.
— Почему не сообщили об этом раньше?
— Заказ вашего управления пришел с пометкой «поиск опасности», а магнитные линзы опасности не представляют.
Я выругался в душе. Сам виноват, надо было проследить за выдачей заказа лично. Черт бы побрал пунктуальность экспертов ООС! Может быть, это и не Демон, но наверняка что-то, связанное с ним. В атмосфере Земли давно не открывали аномалий такого типа.
Калашников смотрел на меня пытливо и с интересом, и я понял значение его взгляда: до сегодняшнего дня он знал меня только как сына директора, а не как инспектора, причем по оценкам Лапарры, а не лично. То, что я стал координатором операции, для него неожиданность. Впрочем, я тоже знаю его неважно, три года назад, когда я уходил в поиск, заместителем отца был другой человек. Хорошо, что не вмешивается, и на том спасибо.
— Передайте координаты линз на крейсер УАСС «Сташевский» и в ТФ-обсерваторию в Двингелоо. Параметры каналов связи вам сейчас сообщат. — Я нашел глазами Первицкого и жестом дал понять, что требуется сделать. — Вызываем центр системы СПАС.
— СПАС-центр на связи, — ответ на интрелинге, а не на русском.
— Отчет за последние сутки.
— Кто запрашивает?
— Ромашин, отдел безопасности.
— Безобразие продолжается, камрад Ромашин! СПАС не может работать эффективно! — Голос резкий, с дифтонгами в нос, говор быстрый, с проглатыванием окончаний; обладатель такого темперамента обязательно должен жестикулировать. — На аварийных частотах каждый час шумовое эхо! Займитесь этим побыстрее.
— Понял. К вам сейчас прибудут специалисты. — Я наклонился к Калашникову. — Вызовите Лилова и экспертов по ТФ-связи, пусть помудрят с анализом шума на пределе теории. Нужно узнать хотя бы вектор неизвестных ТФ-передач… Вызываю флагман флота-два «Сташевский».
— Здесь, — отозвался не по уставу крейсера Володя Калаев.
— Ваши инженеры должны слышать ТФ-эхо на аварийных частотах. Проверьте, не является ли это следствием сигнала на сверхвысоких частотах, у вас же имеются трассеры, работающие на всех мыслимых диапазонах.
— Не на всех, но сделаем.
Виом перед нашим сектором общего пульта показывал Землю с высоты ста километров — спокойная, сотни раз виденная картина. Лишь приглядевшись, можно было заметить несколько искусственных тел: спутники контроля погоды и связи, станцию СПАС, крейсер СПАС-флота, несколько лучей орбитальных лифтов, кольца энергопередатчиков, ничто не говорило о концентрации над Европой сил, направленных на поиск Демона, разве что присутствие крейсера на столь низкой высоте. В разрывы облаков проглянул затушеванный синью контур Европы.
— Теперь ждать? — спросил Первицкий.
— Теперь будем действовать, я — на «Сташевский». Будь готов к приему командования, на случай, если мне придется стать исполнителем.
На крейсер я прибыл через пятнадцать минут. Начинались кардинальные события, и крейсер был самым подходящим в смысле подвижности и мобильности центром связи и управления силами УАСС.
— Сообщение из Двингелоо, — встретил меня Калаев в командном зале. — Источник ТФ-шума находится в атмосфере Земли. Не те ли магнитные линзы?
— Вполне может статься, — сказал я, снова включая «босса». — На Демона, правда, они не похожи, но вдруг это те самые, кто прилетел за ним? Анатолий, узнай, что там с Яном, где он, может понадобиться его консультация.
— Точно запеленговать источник ТФ-передачи невозможно, сам знаешь, — продолжал Калаев. — Насчет высших частот ты был прав — сигнал передается где-то в гипердиапазоне, и даже наши трассеры для его опознавания не годятся. Ничего подобного ни эксперты, ни специалисты по ТФ-связи не встречали, даже теорией не решены проблемы передачи такого сигнала! Может, телескоп в Двингелоо захватит хотя бы край диапазона? У них аппаратура помощней.
— Пусть сделают все возможное.
Было ясно, что этот необычный сигнал — «след» переговоров двойника Зо Ли с «начальством» или еще с кем-то здесь, на Земле, или в Солнечной системе.
— Магнитные линзы мы обнаружили, — продолжал Калаев. — Их две, и обе медленно кружат над северной частью Европы. Пробуем прозондировать. Правда, там крутятся модули ООС, изучают, так сказать.
— Модули вернуть на базу. Если линзы представляют собой природные образования, время на их изучение у экспертов еще будет, а если линзы связаны с Демоном… Отдел коммуникационной службы УАСС на связь.
— Отдел на связи, — отозвался суровый мужской голос. — Срочное сообщение Ромашину. Фигурант всеземного розыска Зо Ли в настоящее время находится в Угличе, ведем наблюдение. Ваши приказания?
— Ждите моего прибытия, — сказал я, оглядываясь на Калаева. — Продолжайте работать по линзам. Анатолий, пока не появился Демон, я возьму Зо Ли, на это время ты главный. Как понял?
Молчание. Наконец голос Первицкого:
— Понял. Не рискуй, Зо Ли нам нужен не больше, чем ты.
— Пришлите в Углич Дайниса. Конец «босса-один».
— Принял «босс-два».
Я боялся, что вмешается отец, он тоже слышал все переговоры. Но он промолчал.
У выхода из тайм-фага Углича меня ждали Дайнис и сотрудник отдела коммуникационной службы, назвавшийся Валентином.
— Мы засекли его в Торжке, — сказал Валентин, ростом выше меня, тонкий и нескладный на вид, как начинающий баскетболист. — Вели до Новгорода, чуть было не потеряли, способность к игре в прятки у него чудовищная, даже техника пасует. Сейчас он в кафе «Идальго» пьет сок. Такое впечатление, будто он кого-то ждет. Именно поэтому мы не стали брать его сами и позвонили вам.
— Понятно. — Решать надо было быстро. — Идем к нему, спросим у самого, кого он ждет.
Улицы Углича заросли травой и столетними тополями, и я с удивлением проводил глазами старинное авто в сопровождении стайки велосипедистов.
— Сегодня здесь гостит автосалон «Ретро-19», — пояснил Валентин.
— Кафе далеко отсюда?
— В пяти минутах ходьбы. Не беспокойтесь, не уйдет.
— Я пойду к нему один. Дайнис, будешь сзади, на подстраховке, в кафе не входи, пока не дам сигнал. Ничего не предпринимайте без приказа.
Я поправил эмкан «босса», на всякий случай вызвал Первицкого:
— Анатолий, как там общая обстановка?
— Без видимых изменений.
— Хорошо, ждите.
И в это время впервые дал о себе знать Умник, телепатический «шепот» его показался мне гласом Всевышнего:
— Информация «боссу-один». Биологическая: после статистической и аналитической обработки данных по биотрансформации флоры в районах Демон-пришествия отмечается нарастание генетических изменений флоры от Ховенвипа к Новгороду, что привело к появлению новых качеств у всех видов растений. Практически единственным свойством, оставшимся у дневных растений, является способность к фотосинтезу. Многие из трансформированных растений представляют несомненную опасность.
— Ясно, — ответил я мысленно, шагая к кафе; времени на обдумывание новостей у меня не было. — Все?
— Информация физических институтов: по крайней мере, в местах двух последних появлений Демона отмечены тонкие нарушения свойств вакуума и метрики пространства — рождение кварко-глюонных струй с нарушением причинно-следственных связей и неизвестных науке частиц, на шесть порядков превосходящих по массе протон. Если влияние Демона усилится, возможен спонтанный фазовый переход вакуума.
— В объеме?
— От километра до Галактики.
— А точнее?
— Разброс вероятностей от ноля двух до ноля шести. С вероятностью ноль шесть в масштабах Земли.
— Не ошибаешься, старина?
— Нет, — сказал Умник с виноватыми интонациями в «голосе». — Рад бы… Конец бланк-связи.
— Что случилось? — поинтересовался Валентин, заметивший, как изменилось мое лицо.
— Ничего, — сказал я, а у самого перед глазами стояла картина, которую я когда-то видел воочию: взрыв сверхновой — вздувшийся шар звезды и безжалостные струи огня, разлетающиеся на сотни миллионов километров… Фазовый переход вакуума — это в миллионы раз страшнее взрыва сверхновой, по сути, это рождение новой Вселенной!..
Я на ходу заставил себя успокоиться и отключиться от всех проблем, кроме встречи с Зо Ли.
Кафе «Идальго» — довольно экзотическое название для древнего Углича — располагалось неподалеку от церкви Успенской, или «Дивной», как я узнал впоследствии. Строители сделали его в форме рыцарского шлема. Издали, возможно, кафе и походило на шлем, но вблизи больше напоминало застенок или тюрьму. Правда, внутреннее убранство кафе полностью компенсировало недостатки его внешнего вида.
Два зала были небольшими, уютными, в меру модными, то есть сочетали в себе черты старинных харчевен с современным оборудованием и оснащением.
Зо Ли одиноко сидел в малом зале, хотя мог пить сок и есть мороженое на открытой веранде в окружении берез и кленов.
— Разрешите? — сказал я, осторожно берясь за спинку стула.
Зо Ли поднял голову.
— Давно вас жду, Ромашин.
Я сел, Зо Ли подвинул мне полный бокал с мерцающим рубиновым соком. Бокал был старинный, массивный, под русское стекло середины девятнадцатого века, на его гнутых боках было выгравировано изображение всадника с саблей. Я отпил глоток и поставил бокал на полированный квадрат стола.
— Почему вы скрываетесь от нас? — спросил я, разглядывая лицо чистильщика, бесстрастное, неподвижное, холодное. Тяжелые веки, черные брови в хищном изгибе, непроницаемые глаза — примечательное, в общем-то, лицо. Чем же ты удивишь нас на этот раз, бывший работник «Аида»?
То, что Зо Ли настоящий — не изделие КОТа, я определил сразу, еще с порога, с помощью микроаппаратуры костюма: пригодилась, как я и предполагал.
Зо Ли был собран, сосредоточен и опасен, и это я угадал безошибочно по манере держаться свободно, раскованно, по скупым движениям, лаконичной речи и по многим другим приметам, которые чувствуются только подсознанием.
— У меня не было времени объяснять вам все сначала, — заговорил Зо Ли. — Это на вас эмкан «босса»? Первый раз вижу в натуре. Значит, вы руководитель операции по моему захвату?
— Не преувеличивайте своего значения, я координатор операции по Демону.
— Да, это серьезное дело. Думал, успею подчинить джинна раньше, чем вы спохватитесь, но в одиночку заново найти способ управления им невозможно. Даже мне. А документы «Суперхомо», в которых был описан этот способ, вы ухитрились проворонить, отдать Хозяину. Кстати, к катастрофам я непричастен, как вы понимаете, я просто следил за джинном.
— Мы думали иначе.
— Знаю, но ваше заблуждение — ваши проблемы.
— Вы не ответили на вопрос, почему скрываетесь от всех.
— Потому что боюсь, — спокойно ответил Зо Ли. — За мной охотятся.
— «Инспектор»?!
— Что? Почему «инспектор»? Хозяин. Я называю его иначе — Аладдин. Аладдин, потерявший лампу, помните древнюю сказку? А кто говорил об «инспекторе»?
— Стажер после столкновения с Демоном.
Зо Ли едва заметно улыбнулся.
— Название, однако, вы ему выбрали удачно. Пусть будет Демон, хотя название «джинн» соответствует его назначению. И стажер остался жив?
— К счастью, да, хотя стал биотрансформантом: у него изменилось тело. Кстати, как вам удалось сохраниться после встречи с Демоном?
— Полгода назад он был слабее, «спал» очень глубоко, а насчет изменений… — Зо Ли повернулся ко мне спиной, откинул с затылка волосы, и — я едва не вскочил со стула! — на меня глянул прозрачно-голубой пристальный глаз!
Зо Ли сел на место, усмехнулся с удовлетворением.
— Вижу, потрясены. Это не единственный подарок от Демона, я, например, слышу ультразвук любой частоты, могу не дышать больше часа — дольше не проверял, не хватило времени. И так далее.
— Сверхчеловек, — сказал я насмешливо, постепенно обретая ясность мысли.
Зо Ли понял мою подковырку и немедленно отреагировал:
— Хорошо смеется последний. Стажер в сознании?
— В полном. Он получил информацию о Демоне и передал все, что запомнил, в том числе и об «инспекторе». Только не делайте вид, что не знаете, о чем идет речь.
Зо Ли покачал головой.
— Я догадываюсь, о чем вы говорите. Не забывайте, что ощущения от Демона у разных людей разные. Он нечто сенсибельное, а не интеллигибельное. Аладдин, или пусть будет «инспектор», хочет включить Демона, но тот почему-то сопротивляется, мне это непонятно, потому что это же их вещь… или не вещь, не знаю даже, как назвать.
— А вы тоже хотели бы включить Демона? Зачем?
Зо Ли отпил глоток сока. Рука его едва заметно дрожала.
— Разве непонятно? Власть над джинном дает власть над миром! Кто не хотел бы стать властелином судеб Вселенной, ее главным творцом, равным богу?
Я откинулся на спинку кресла.
— Напрасно иронизируете, многие думают о вас именно так.
Глаза Зо Ли стали ледяными.
— Я не иронизирую. Многое на Земле следовало бы изменить, улучшить, и я мог бы это сделать. Что касается власти… страшная штука — власть, если ее нет, ее добиваешься, а когда добьешься, оказывается, что приобрел меньше, чем рассчитывал. И все же мне она не помешала бы! Я смог бы распорядиться ею «во благо»…
Он был уверен, а я нет. Теперь стало особенно заметно, что этот человек болен. Удар по психике при столкновении с Демоном все-таки не прошел бесследно. Пассионарность к власти в наглядном изображении… Властелин Вселенной! Творец… Улучшить кое-что на Земле! Чушь какая! Да, наломал бы он дров, завладев Демоном! Третий глаз на затылке — и гарантия обладания высокими моральными принципами.
Меня внезапно прошиб нервный озноб.
— Ясно, — сказал я, прикидывая, как попроще обезвредить Зо Ли.
Он был вооружен: на правом бедре лежал «универсал», готовый к бою, а в манжеты куртки были встроены сеточки парализаторов. Кроме того, у него был антиграв, а у ноги стоял кейс, тоже, наверное, не пустой. Что ж, посмотрим.
— Почему бы вам не рассказать все, что вы знаете о Демоне? Ваша помощь пришлась бы кстати. А если ваш протеже включит Демона по своему усмотрению? А тем паче на разрушение? Представляете, что произойдет?
Зо Ли пожал плечами.
— Если не включил до сих пор, не включит и дальше. Вы профессионал и должны понимать ситуацию. Такой шанс дается только раз в жизни, и не воспользоваться им может только круглый идиот. Мне и так долго не везло, мало кто ценил мой опыт и знания. Но вас я тоже недооценивал.
— В управлении? — Я невольно потрогал место на шее, куда пришелся удар Зо Ли. — Зачем вы напали?
— Мне нужна была схема подземелий «Суперхомо».
— Мы так и предполагали. А на Ховенвипе? Стреляли, чтобы отпугнуть и успеть спрятать передатчик?
— Вы оказались слишком оперативными. Но, насколько я осведомлен, вы ничего на Ховенвипе не нашли?
— Лишь результаты «экспериментов» маньяков лаборатории, они совали в Демона что попало… и людей тоже, изуверы! Но способ управления Демоном они скорее всего не нашли. Иначе пустили бы его в ход не задумываясь.
— Это спорный вопрос. А стажеру повезло, он, как и я, совершенно случайно влез в «нервный узел» — глаз Демона, отсюда его «внезапное озарение». Вонзись он на десяток метров в сторону, не осталось бы и пыли!
Я мысленно поблагодарил Его Величество Случай за вмешательство в судьбу стажера: никогда не простил бы себе его гибели!
— Итак, Демон — джинн. Каким же образом он действует? Каковы способы изменения реальности?
— Этот ваш физик Басилашвили прав, Демон оперирует двенадцатимерным пространством. Да и зачем вам объяснение? Главное — он способен это делать. Вспомните трансформированные леса, все эти «динозавры», «звездолет», «трубу», «дерево» в Торжке: абсолютно чужое, непривычное, непонятное… А ведь всего-навсего следы Демона, осколки его таинственного мира. Он, как я уже говорил, игрушка не из нашего космоса, и кто-то вернулся забрать его обратно. Вы видели его мощь, а он просто спит, выключен, понимаете? И питается во сне… — Зо Ли невольно повысил голос, раскраснелся даже в запале, он не говорил — вещал. — Эх, если бы я смог подобрать ключик к его управлению! Какие возможности открылись бы, какие перспективы! Он должен быть управляем, владельцы «Суперхомо» подошли довольно близко к разгадке управления и оставили записи, а вы бездарно позволили моему конкуренту уничтожить нащупанную ими формулу. Это совсем иной путь управления, чем тот, который знаю я, — с помощью биополей, эмоций… Но все же я не теряю надежды.
Черт возьми, неужели он и в самом деле верит, что хозяева «Суперхомо» нашли способ управления Демоном?
В кафе заглянула молодая пара и проследовала на веранду, я поспешил успокоить чистильщика.
— Случайные гости, на встречу шел я один.
— Не разочаровывайте меня, вокруг кафе давно дежурят ваши люди. Я мог бы уйти от наблюдения, но решил подождать вас. Надеюсь, вы не станете задерживать меня силой? У вас еще есть вопросы?
— Боюсь, вам теперь трудно уйти от нас. Честное слово, непонятно, как вам удавалось уходить так долго. Или прав начальник отдела, говоря, что вы можете становиться невидимкой?
— Могу, — серьезно кивнул Зо Ли, окинув меня взглядом. — По-моему, как тайбист вы тоже можете это делать. Школа «тигра»?
— Неужели заметно?
— Заметно глазу профессионала. Ваш рост и масса как раз в пределах «тигра», хотя есть и лучшие, более древние школы.
— Почему вы боитесь двойника?
— Потому что он опасен гораздо больше Демона. Потому что он равнодушен. Ко мне, к остальным, к Земле, к тому, что мы создали и что ценим. В последнее время вы стали мешать ему возней вокруг Демона, и он может взбеситься.
Я покачал головой, вспоминая воссозданные «неизвестным доброжелателем» здания в Торжке.
— Вы не менее равнодушны, чем он, хотя и пытаетесь выглядеть привлекательней, человечней. Кто-то пытался восстановить разрушенные Демоном памятники старины в Торжке, вы там были?
— Был, но я тоже удивлен, как и вы. — Зо Ли вдруг заторопился. Из кейса у его ног раздался тонкий писк. — Мое время истекло. Хочу дать совет. — Зо Ли поколебался немного. — Учтите все, что я рассказал о Демоне. Если хотите справиться с ним — попробуйте прорваться в его глаз и включить «контур гуманизма», порог срабатывания которого наиболее близок сильнейшим человеческим эмоциям — ненависти и любви. Но не промахнитесь — это смерть!
Пора было заканчивать разговор, но Зо Ли еще не сказал, зачем искал встречи со мной, не затем ли, чтобы просить убрать с дороги «конкурента»? Или не просить, а хотя бы намекнуть?
— Зачем все-таки вы меня искали?
Зо Ли оторвал взгляд от бокала, который вертел в ладонях.
— По-моему, вы догадываетесь. Мой двойник может включить джинна первым, и я пришел предупредить вас об этом. Я не так опасен, как он.
Мне стало смешно и грустно, хотя это ни на мгновение не ослабило боеготовности. Эх, парень, напрасно ты поддался зоологическим атавизмам психики: эгоизму, стремлению к власти, необщительности, равнодушию к чужому горю. Пожалеешь потом, что позволил одержать им верх над собой… И все же не все ты сказал, хотя и пытаешься выглядеть откровенным. Скорее всего не мы мешаем твоему «конкуренту», а ты сам, иначе не пришел бы к нам с «предупреждением»…
— Хорошо, мы подумаем, — медленно сказал я. — Еще вопрос, последний: каким образом вы угадываете, где появится Демон?
— Я не угадываю, — ответил Зо Ли, к чему-то прислушиваясь. — Я вижу. У меня неплохо развита экстрасенсорная система, а после столкновения с джинном чувствительность к пси-излучению еще более возросла. В верхних слоях атмосферы Демон дрейфует по воле геомагнитного поля и при этом абсолютно невидим, но потом наступает фаза питания и он опускается на поверхность Земли, где плотность энергии на два порядка выше.
— Он похож на гигантскую кошачью лапу?
Зо Ли отрицательно качнул головой, на лице его внезапно отразилось беспокойство.
— Это излученный им видеопризрак, мираж. В действительности он не имеет определенной формы и становится видимым только в момент полного насыщения, да и то на короткое время.
Зо Ли вдруг напрягся и повернул голову к двери. Он не должен был этого делать, зная, чего можно ждать от меня, и я не мог не воспользоваться случаем.
Пистолет из руки Зо Ли я выбил сразу и даже успел «связать» одну приемом «кнут», но Зо Ли все-таки имел золотой пояс по тайбо и ответил мне немыслимым «ударом змеи», и я грохнулся на стол, сшибая бокалы. Ума не приложу, почему он не применил парализаторы, включающиеся мысленным приказом.
Мгновенно вскочив, я увидел, что Зо Ли отступает к стене кафе, белый, как вата, и на него идет безоружный Дайнис, и с веранды в зал бегут любопытные отдыхающие.
— Просил же не мешать, — сказал Дайнис чужим голосом. — Проснется корректор реальности — разнесет вашу Галактику на атомы! Предупреждал же — опасно играть с джинном и иной вселенной, ситуация далека от сказочной. Отдайте передатчик и пси-излучатель…
Рука Дайниса потянулась к Зо Ли, удлиняясь на ходу. Зо Ли побледнел еще больше, хотя и так было уже дальше некуда, упал на колени, и я понял, кто это: таинственный «конкурент», двойник, враг… впрочем, почему враг? — мелькнула мысль. В следующее мгновение я уже падал на пол, рукоять «универсала» легла в ладонь, и я выстрелил не целясь между лже-Дайнисом и Зо Ли.
Выстрел разнес стену кафе с баром, закричали люди… Лже-Дайнис превратился в луч света и исчез, в дверь вбежал настоящий Дайнис, за ним Валентин и сотрудники коммуникационной службы. Зо Ли куда-то пропал, воспользовавшись суматохой, мы выскочили из кафе. Примчались пинассы наблюдателей. В наушниках «босса» пробился голос отца:
— Всем, всем, всем! Управлению объявляю тревогу по форме «шторм»! СПАС-флоту-один и флоту-три — старт! Обеспечить прикрытие Европейского материка с воздуха!..
Дайнис потянул меня за рукав, показывая куда-то вверх.
— Посмотри-ка, что это?
И я увидел след Демона…

Филипп Ромашин, директор УАСС

Не думал, что когда-нибудь отдам приказ принять высшую форму тревоги всему управлению! Нет, недаром теоретики разрабатывали всеобщий «шторм», и недаром я гонял сектора в учебном порядке отрабатывать комплексы ВВУ — внезапно возникшей угрозы, хотя они и рассчитаны на «бунт» природных стихий. Каждый сектор знал свое дело, и мне оставалось лишь давать конкретные задачи, все остальное зависело от оперативности начальников секторов и отделов.
Аппаратура и службы центра были уже готовы к работе. Я кивком поблагодарил Калашникова и Первицкого, нацепил протянутый заместителем эмкан «босса» и сел в центральное кресло. Операторы по команде разбили изображение главного виома на несколько квадратов, каждый из них показывал теперь оперативную обстановку над Европой на разных уровнях и с разных позиций: левый верхний — Европа с высоты в пятьсот километров, правый верхний — Русская равнина в районе Рыбинского водохранилища с высоты в сто километров, левый нижний — Углич с высоты в три километра, правый нижний — небо над Угличем с белесоватым «призраком», близким по форме к гигантскому спруту.
Я попросил вызвать ВКС, проверил дислокацию флотов и нашел по связи Игната:
— Оставь Дайниса в Угличе, пусть поищет Зо Ли, далеко тот уйти не мог, а сам стартуй на «Сташевском». Мне будет нужна твоя оценка в этом районе. С этой минуты координатор операции я.
— Принял, — коротко отозвался Игнат.
ВКС ответил через минуту. Орест Шахов, громадный, волосатый, угрюмый, вопросительно смотрел на меня: видимо, его нашли где-то в художественной мастерской, — кругом стояли скульптуры, подставки, манипуляторы и переносные пульты видеопласта.
— Я объявил «шторм» по Системе, — сказал я. — Нужен квалитет ответственности.
— Сейчас буду. — Шахов сразу сообразил, в чем дело, в глазах его мигнули и погасли колючие огоньки. — Демон?
— Похоже, не только.
— Где?
— Над Угличем.
— Буду, — повторил Шахов, и я выключил связь.
— Наблюдаем странные оптические эффекты, — доложил командующий первым спасательным флотом. — На высотах триста десять и двести пятьдесят выявлены светящиеся линзы. Вокруг них отмечается увеличение напряженности магнитного поля.
— За этими объектами ведет наблюдение флагман-два «Сташевский», ищите новые объекты.
— По данным линейных отделений, над Европой падают по неизвестным причинам спутники связи и метеопатруля, — сообщил Первицкий.
— Уточните координаты. Игнат, над Угличем Демон или только оптический феномен?
— Демон рядом с ним, — отозвался Игнат. — Мы видим его с помощью лиловских датчиков. Пока что он на высоте двух километров, движется к югу, в направлении на Угличский энергоузел. Расстояние между фантомом и Демоном больше километра.
— Понял. Приказ флоту-три: аварийный финиш в Угличе! Эвакуировать население города, поставить на высоте полукилометра над городом силовую завесу.
— Выполняю, — донесся голос командующего третьим флотом УАСС.
— Учтите, в Угличе и его окрестностях три детских учебных городка. Институт леса и осмолечебница, — добавил я. — Флот-один, заблокируйте Углич по вертикали до высот в двести километров. Никого не выпускать и не впускать!
— Принято!
— Флот-два, подтянитесь к центрам магнитных линз. Флагману-два переключить внимание на Демона. Прошу всех ответить на волне «триста сорок».
Пока я выслушивал рапорта начальников служб, секторов и флотов, прибыл Орест Шахов. Он остановился возле моего кресла и жестом дал понять, что вмешиваться ни во что не собирается.
— Сообщение СПАС-центра, — доложил Калашников. — Появился ТФ-шум на всех частотах. Впечатление такое, будто в Системе заработали мощные ТФ-станции, использующие запредельные частоты.
— Внимание СПАС-центру! «Подметите» Систему для выявления чужих ТФ-передатчиков, в первую очередь проверьте Приземелье. Работу координируйте с астрономическим центром, они включат для той же цели телескопы в Двингелоо, Австралии, Ситиу-Грандэ и в Крыму.
В нижнем квадрате виома было видно, как садятся и взлетают модули с крейсеров третьего флота, эвакуирующие население Углича. Демон продолжал дрейфовать на километровой высоте, снижаясь над окраиной города к упрятанному под землю энергоузлу. А вслед за ним, вернее, под ним бежала бесшумная судорога искривления пространства: земля, лес, попадающиеся реки, луга и поля вздымались бугристым валом, некоторое время этот вал колебался и вздрагивал, будто был сделан из желе, и застывал, приобретая удивительные формы — не то сростки кристаллов, не то грибные наросты! И реки продолжали нести свои воды по этим колоссальным буграм и рытвинам как ни в чем не бывало, не меняя скорости течения, что вниз, что вверх!
Сам Демон виден не был, но были видны модули, окружившие его со всех сторон и создавшие объемную фигуру — нечто вроде атомной решетки какого-то минерала. «Спрут» — вероятно, порождение Демона, приблизился к нему на несколько метров, превратился в полупрозрачный обломок коралла и метал во все стороны пучки злых ослепительных искр.
— Что это за искры? — спросил я Умника.
Ответ последовал через несколько секунд:
— В зоне Демона становится возможным спонтанный распад простых элементов вплоть до азота. Искры — следы цепной реакции распада кислорода.
— Но это невозможно! Нет таких катализаторов в природе, которые инициировали бы распад элементов малых атомных масс!
— Не было, — сочувственно поправил меня Умник, — но теперь есть. В теории единого поля нет запрета на подобный катализатор.
— Если он опустится до пятисот метров, — будет поздно что-либо предпринять, — проговорил Шахов над ухом. — Взрыв энергоузла превратит местность в кратер вулкана.
Я оглянулся.
— Что ты предлагаешь?
— Вышвырнуть Демона за пределы атмосферы.
— Каким образом? Силовые поля вплоть до гравитационного диапазона на него не действуют, уже пробовали.
— Тогда надо нанести по нему ТФ-удар, лучше всего снизу.
— А если там внутри живые существа?
— А если Демон пройдется по Угличу? Смотри, что творится под ним в пригороде!
С минуту мы смотрели друг другу в глаза. У Шахова глаза были голубые и прозрачные, вот уж действительно — озера среди «горного хаоса» морщин и складок, и читалась в них холодная, почти враждебная решительность. «Храбрым человек становится тогда, когда трусом оставаться значительно опаснее», — вспомнилось чье-то изречение. Из двух зол Шахов выбрал меньшее: мы не имели права рисковать жизнью ни в чем не повинных людей, едва ли спасатели третьего флота успеют эвакуировать всех жителей города за оставшиеся полчаса до подхода Демона.
— Флоту-три… — медленно начал я (Шахов легонько похлопал меня по плечу, как бы успокаивая, что квалитет ответственности соблюден: за действия УАСС отвечали мы оба). — Поднять машины до высоты пятьсот, убедиться в отсутствии любых аппаратов и произвести залп ходовыми ТФ в горизонталь.
— Повторите, — помолчав, попросил командующий флотом.
Я повторил, но уже быстро и уверенно, и добавил:
— Будьте готовы нанести удар непосредственно по Демону. После залпа — полная защита! При малейшей угрозе жизни экипажам немедленно стартовать в любом безопасном направлении.
Я подозвал Калашникова:
— Передайте по всей Системе, что в связи с проведением службой УАСС операции «Демон» необходимо, во-первых, соблюдать режим радиомолчания, во-вторых, отменить полеты всех транспортников, работу орбитальных лифтов и тайм-фага Системы.
Первицкий выслушал чей-то доклад и повернулся ко мне:
— Взяли Зо Ли, он требует встречи с вами.
— Требует? Это интересно, ведите.
Ребята Дайниса ввели Зо Ли, и я увидел того, с кем встречался Игнат минут сорок назад в Угличе.
— Что вы хотите мне сообщить? И почему именно мне?
— Потому что только вы, обладая реальной властью, можете помочь, — тихо сказал Зо Ли. Он был бледен, лицо изредка передергивал нервный тик. Однако! И этот человек водил за нос профессионалов коммуникационной службы?!
— Чем же я могу вам помочь?
Зо Ли был явно напуган, и напугать его мог только двойник, «конкурент». Информация о «конкуренте» была бы очень кстати.
— Я все расскажу, только помогите, я очень устал.
— Жаль, что вы не пришли к нам раньше. Рассказывайте, пока мы еще в состоянии контролировать события.
— Это заблуждение. — Зо Ли виновато-нервно поднял глаза на меня. — Я имею в виду, что вы… мы, люди, бессильны влиять на джинна… Демона, и особенно на тех, кто за ним стоит. Они вездесущи и неуязвимы и обладают колоссальной силой…
Я нетерпеливо повел рукой.
— Налицо явное противоречие: если бы те, кто прилетел за Демоном, были так могущественны, им ни к чему было бы «играть» под вас, создавать двойника. Это мелко.
Зо Ли упрямо покачал головой.
— Антропологика. У пришельцев логика своя. Они… некоторые из них, «инспектор», например, по терминологии стажера, не хотят причинять зла, лишний раз привлекать внимание, вмешиваться в нашу жизнь. Но есть и другие…
— Хорошо, успокойтесь и расскажите специалистам все, что знаете. — Я кивнул Первицкому. — Анатолий, отведи его к экспертам, пусть побеседуют с ним через Умника, чтобы он мог дать рекомендации.
Первицкий увел чистильщика. В это время в зал вошел обритый наголо — без шапочки — Лапарра. Он не успел объяснить причины своего появления в центре, хотя должен был находиться у медиков, — динамики донесли голоса сразу нескольких человек. Командующего третьим флотом:
— К залпу готов!
Умника:
— Кривизна пространства вокруг Демона растет, он уже деформирует материю по топологическим преобразованиям третьего порядка. Преобразования высшей мерности необратимы.
Начальника линейного отдела в Угличе:
— Ветер над городом достиг ураганной силы! На западной окраине появились смерчи! Могу ли я вызвать модули ИС?
— Нет. — Я и сам уже видел все, о чем докладывали наблюдатели. Ветер в городе кое-где повалил летние веранды и навесы, разметал площадки аттракционов, обломал ветви на деревьях; было заметно, что дует он сверху вниз! Демон опустился уже до восьмисот метров, на экране гравилокаторов представлял собой эдакого «морского ежа» величиной с крейсер, а в кильватере вздымалась волна преобразованного вещества — верхнего слоя почвы со всем тем, что на ней было выстроено и росло, и застывала причудливым гребнем, искрящимся тысячами сверкающих точек-звездочек.
— Флот-три — залп! — скомандовал я.
Между Демоном и землей выросла переливчатая пелена, выстрелила во все стороны миллионы ослепительных стрел и погасла. В зал донеслось неистовое шипение, за которым последовала волна грохота и свистящего гула.
— Что там? — повысил я голос. — Что Демон?
— Никакой реакции, опускается!
Я оглянулся на Шахова. Тот молчал. Лапарра выслушал торопливый шепот Калашникова и подошел ко мне ближе.
— Где сейчас Игнат?
— На «Сташевском». — Я выдернул из гнезда пульта капсулу звуковой связи. — Можешь говорить.
— Игнат, слышишь меня?
— Ян? — донесся удивленный голос сына. — Ты?.. Слушаю тебя.
— Попробуйте пустить в Демона снизу беспилотный модуль с полным энергозапасом.
— Подтверждаю, — буркнул я.
В виоме было видно, как один из модулей, стерегущих Демона, спустился почти на крыши зданий Углича, завис на мгновение и стрелой метнулся в «дно» Демона.
Я ожидал всего — взрыва, вспышки, фейерверка обломков, но модуль просто исчез, растаял без следа, едва пересек невидимую границу объема Демона.
— Остановился! — послышался голос командира «Сташевского». — Стоит! Разрешите запустить еще один.
— Пусть подождет, — сказал Лапарра.
— Подождите. — Я дал знак принести эмкан «босса» начальнику отдела. Пока он пристраивал «босса» на бритой голове, включился Умник:
— Информация «боссу-один»: беседа с Зо Ли, у которого отмечено сильнейшее нервное истощение, позволила уточнить следующие детали. Для управления Демоном в принципе нужны мощные усилители эмоций. Чтобы заставить его повиноваться, надо уметь любить и ненавидеть, радоваться и страдать, но — на высшем накале души.
— Это подтверждается какими-нибудь данными?
— Косвенно, по анализу психологического влияния Демона на людей в моменты выхода. Уверенности нет, шанс есть.
— Ну что, Ян? — сказал я вслух; он слышал наш псиразговор.
— Думать некогда, в нашем положении нужно использовать любой шанс.
— Но где взять усилители эмоций? Едва ли ими оснащены крейсеры СПАС-флота. На крейсерах есть биотехника?
Я не спросил главного — где найти того человека, который способен любить и ненавидеть, радоваться и страдать на высшем накале чувств.
— Усилители эмоций — сугубо медицинская аппаратура, на крейсерах нет, но в техсекторе найдутся любые излучатели и усилители. Через полчаса они будут на крейсере. Я тоже пойду к Игнату, вдвоем будет легче ориентироваться.
Лапарра ушел, не спрашивая разрешения. Он всегда точно знал, где должен быть в трудную минуту. Я продолжал наблюдать за действием флотов и вскоре понял, что Зо Ли прав: в действие над Угличем вмешались чужие и чудовищные силы. И если доселе мы кое-как контролировали ситуацию, то с этого момента превратились в простых наблюдателей, статистов, несмотря на обладание огромной — по земным меркам — технической мощью. И я впервые почувствовал самый настоящий, морозный, первобытный страх! Я предвидел появление критической ситуации, так как давно догадывался о глобальной сущности творящихся вокруг Демона чудес, не представлял только, что есть предел и человеческой фантазии, и предвидению…

Игнат Ромашин

Крейсер, очевидно, слишком близко подошел к Демону, потому что я ощутил гнетущее беспокойство, пахнуло холодом…
Пилоты среагировали молниеносно, и «Сташевский» прыгнул вверх по вертикали на несколько сот метров.
— Кажется, он поднимается, — пробормотал Володя Калаев. — Неужели насытился модулем? Смотри-ка!
Пустой до сих пор воздушный объем, окруженный когтями, в котором находился невидимый Демон, вдруг засветился. Неведомая сила разбросала когти в разные стороны, эфир донес голоса пилотов, докладывающих о «гравитационном волнении». Свет померк, словно стянулся в точку, и в этом месте медленно проявился переливающийся всеми цветами радуги «призрак» — растопыренная «кошачья лапа» длиной в километр!
Странно, неужто Зо Ли соврал? Он говорил, что у Демона нет определенной формы, а «лапа» — всего-навсего фантом…
Внезапно рядом с нами объявились светящиеся линзы — те самые объекты с концентрацией магнитного поля. Они «лопнули», выбросив из нутра десятки огненных лоскутов в виде плоских ромбов. Крейсер ощутимо качнуло с боку на бок.
— Силовой пик в три гравитуды! — доложил бортинженер.
— Всем покинуть зону! — быстро сказал я.
Ромбы очень быстро выстроились в горизонтальное мозаичное поле и выпустили тонкие голубоватые лучи к Демону. «Кошачья лапа» засияла, как маленькое солнце, и это было исключительно красиво — ударившие во все стороны снопы света чистых спектральных тонов: фиолетового, голубого, зеленого, желтого, алого… И вдруг откуда-то из глубины одного из окраинных парков Углича выметнулся столб белого пламени, вонзился в плоскость ромбов и превратился в колонну черного бурлящего дыма. Грохот, гул, вой! Крейсер кинуло вверх, виомы на секунду погасли, а когда заработали вновь, взору представилось поле огня, затопившего пространство под нами на добрый десяток километров. В зале крейсера заверещали счетчики радиации.
Эфир взорвался множеством голосов, пробился голос отца:
— Флоту-три поставить силовую завесу над городом! Флоту-один сформировать силовой «стакан» вокруг Демона! Флот-два, попытайтесь захватить непрошеных гостей!
Калаев сделал жест инженерам силовых установок — словно обнял кого-то, и заработала система аварийной отработки команд: компьютеры, расчетчики бортовой аппаратуры, мыслепередатчики, координаторы и только потом люди!
Ромбы, оказывается, уцелели в бушующем огне, только потеряли строй. Они сбились в стаю, словно растерялись от неожиданности. Демон стал бледнеть, уходить в невидимость. Последние клочья огня с улюлюкающим свистом растаяли в воздухе, и у стаи ромбов со всех сторон выросли крейсера второго флота УАСС. Но включить генераторы силовых полей не успели — их вдруг отнесло от ромбов, как тополиный пух дуновением ветра. Чудовищный рывок «Сташевского» обезвредила лишь защитная автоматика, иначе от экипажа остались бы мокрые пятна на стенах рубки.
— Флоту-два покинуть зону операции и присоединиться к флоту-один, — послышался голос отца, заглушаемый помехами.
Демон снова стал виден — нас отнесло от него километра на два. Он медленно поднимался вверх, волоча за собой хвост вздымающейся земли, застывающей жутким, почти вертикальным горным пиком! И лишь на семикилометровой высоте произошел отрыв Демона от сформированного им шпиля.
На высоте пятнадцати километров Демон вдруг превратился в великолепный серебряный замок, потом в белую гору, напоминающую голову слона, в колоссальную решетку, та — в ртутно-блестящее море, и пошло, и пошло — миражи за миражами, фантомы в виде непонятных технических устройств, призраки в форме безголовых великанов и невиданных животных… Видимо, кто-то на ходу пытался включить Демона, но у него ничего не получалось.
На высоте в тридцать километров Демон расплылся в километровую черную кляксу, и тут же крейсер получил ощутимый толчок.
— Пик в семь гравитуд! — сообщил компьютер управления.
Ромбы начали превращаться в жгуты белого пламени, потом соединились в знакомые линзы. Они ускорили ход, Демон тоже. Крейсеры не отставали. Семьдесят километров над Землей, сто, сто двадцать… неужели уйдут?
Не ушли! Снова атмосферу Земли пронизал бледный столб неизвестной субстанции — не то излучение, не то эффект разряда какого-то физического поля. Новое море огня залило горизонт, причем языки огня ударили во все стороны, в том числе и в глубь атмосферы, достигли крейсеров второго флота.
— Гамма-излучение! — истошно закричал кто-то в эфире.
— «Боссу-один», — отозвался Умник. — Эффекты спонтанного распада легких элементов в зоне усилились. Началась цепная реакция распада кислорода и озона. Масштабы реакции локализованы и малы только потому, что плотность воздуха на этих высотах достаточно низка.
— Эдак они загадят атмосферу, — хмуро сказал Калаев, оборачиваясь ко мне. — Что делать? Они и так посбивали всю орбитальную технику над Европой! А если реакция охватит весь шарик?!
— Отец, — сказал я с усилием; надо было что-то делать, и делать немедленно, но я не знал что. — Отец… нужен ТФ-удар по всем этим… Демонам на гиперчастотах, близких частоте их переговоров.
Треск и писк в эфире, долгие свисты, хрипы и шорохи. Отец молчал. И в этот момент в рубку крейсера вошел Лапарра.
— Что это у вас так трясет? Пройти невозможно. Игнат, получена дополнительная информация от Зо Ли. Умник ее проигнорировал как неподтвержденную. Короче, Демона оставили на Луне специально, спрятали, а теперь вернулись за ним. Причем из «разных лагерей» того мира, представляющих противоположные социально-политические группировки: «инспектор», или «Аладдин» из лагеря закона, назовем его так, и «контрабандисты» из лагеря «торговцев джиннами». Термины, конечно, условны, все гораздо сложней, но наш язык беден и адекватно перевести все, что знает Зо Ли, невозможно. «Инспектор» хочет увести Демона с Земли, но ему мешают «контрабандисты», пытаются захватить Демона сами и включить. Ну и тряска!.. — Лапарра рухнул в кресло рядом. — Демон, оказывается, вовсе не лежал в глубинах Луны четыре миллиарда лет, а всего лишь четыреста лет, но в условиях нашей четырехмерной физики он «уснул» и несколько «ослабел», отчасти потерял свои способности корректора реальности. Включить его обычными средствами извне невозможно, нужны мощные усилители эмоций, он только на психоизлучение и реагирует. А у нас таких мощных нет, не было надобности в разработке, и я приволок, что мне дали спецы техсектора. Вот если бы попасть внутрь, в область «нервного узла»… Зо Ли говорит, что лишь одно место Демона безопасно для проникновения — «глаз». Больше он ничего сообщить не может.
— Мне он рассказал и того меньше, — усмехнулся я. — Чем ты понравился этому «супермену»?
— «Супермен» сам напуган до предела. Он не спит уже полгода, вес его увеличился в полтора раза, изменения организма начинают давать такие эффекты, которые нуждаются в немедленном устранении. Короче, он серьезно болен. К тому же тот, кому он в чем-то помешал, грозился превратить его в «камень». Что касается управления Демоном, то дальнейшее будет зависеть от индивидуальности исполнителя, силы его воли и конкретности фантазии.
— «Контрабандисты» — это магнитные линзы?
— Кто их разберет? По поведению линзы — это как раз «инспектор», но, может быть, все они похожи друг на друга. Учти, кто-то из них сидит в Угличе.
— Откуда Зо Ли добыл такую информацию?
— Он утверждает, что у него прямая психосвязь с этим самым «инспектором». Помнишь встречу в кафе? Так что будем делать?
Свистопляска в это время в верхних слоях атмосферы продолжалась. Воздух здесь был разрежен настолько, что не проводил звука, поэтому битва за обладание «спящим джинном» казалась просто красочным фейерверком. Демон перестал подниматься в космос и сплел вокруг себя удивительную черную рельефную сеть.
Новая волна неистового огня поднялась над ним, стремительные огненные стрелы прянули из нее, одна из них вонзилась в бок крейсера слева, пробила навылет! Закричал Калаев:
— Второй, Алексей, ответь флагману!
Молчание — равнодушное, страшное, мертвое… Крейсер стал распухать, расплываться, превратился в облако багрового дыма.
Через минуту динамики отчетливо донесли приказ отца:
— Флот-два, снять блокаду по вертикали, уйти в тропопаузу и прикрыть Землю! Прикрыть Землю!
— Выполняю! — глухо сказал Калаев.
— Флот-три, попытайтесь уничтожить Демона выхлопом ходовых, — продолжал командовать отец. — Диапазон — запредельный!
Командующий третьим флотом ответил очень быстро:
— Готовы.
— Залп!
Словно светящийся дождь хлынул на огненное горнило чужого сражения. Тяжесть проникала в тело, душная тяжесть и боль в нервных узлах, потемнело в глазах.
И вдруг голос в мозгу, именно в мозгу — не звук:
— Опять мешают, мошкара… бесполезно объяснять… не знают и не помогут… долго не удержу, мошкара не поможет… не знают, как помочь… разные, иные, совсем чужие… больно… больно… больно… — С каждым разом все слабее и слабее, и наконец все стихло. Ничего. Тихо. Сладко ноет голова, словно наступила реакция…
Телесенсорный контакт! С кем? С «инспектором»?! Но почему он так пренебрежителен? Это же мы, мошкара, мы мешаем! Мы — чужие! Почему же он не обратился за помощью прямо, не объяснил, как помочь? Давно справились бы с Демоном вместе. Пусть в его мире дела идут не блестяще, повторяя прошлое Земли, но ведь всегда можно найти общий язык, достигнуть взаимопонимания, надо лишь захотеть! Прав Ян: заблуждение, что цивилизации, владеющие мощью в масштабе звездных систем, обязательно стоят выше по нормам морали и этики. Или я упрощаю?..
— Стой! — тихо сказал я.
— Стоп по вертикали! — повторил Калаев пилотам.
Крейсер повис на грани голубой бездны атмосферы: двести километров до земной тверди и бесконечность от нее.
— Упаковка крейсера полная?
— Штатная, — ответил Калаев. — Сто пять человек.
— Высаживай экипаж и десант на модули.
Командир крейсера посмотрел на меня, не понимая.
— Под нами Земля, — сказал я. — Понимаешь, Володя? Нельзя допустить, чтобы Демона включили чужие !
Лапарра и Калаев смотрели теперь на меня оба, но по-разному: в глазах Яна не было вопроса, он меня понял.
— Мы включим джинна сами, — продолжал я скорее для себя, чем для них. — Пусть они не добры и не злы, хотя равнодушие, по мне, — худшее из всего, что только можно встретить. И все же у нас есть надежда — не так уж они и равнодушны, иначе не предприняли бы попытку восстановления разрушенного Демоном Торжка. Пусть они чужие нам и не ведают, что творят, но мы-то люди! Шанс невелик, высаживай экипаж, мы справимся втроем.
— А потом?
— Потом найдем «глаз» Демона, разгонимся, включим усилители эмоций — и по Демону! Ты умеешь ненавидеть?
— Не знаю, — засомневался Калаев, — не пробовал.
— Сможешь! — помрачнел Лапарра. — Вспомни погибших! И если не мы, то кто же? Знаешь, — обратился он ко мне, — удивительное ощущение — у меня совсем не болит голова!
Мы высадили экипаж крейсера и группу аварийного десанта — сто четыре человека, отыскали в недрах грузового отсека привезенную Лапаррой биоаппаратуру, перетащили усилители эмоций в рубку, подключили, выпили по глотку усилира — все это в лихорадочной спешке, почти рефлекторно, не думая.
Лапарра занял место бортинженера, я — инженера защиты, Калаев сел в кресло пилота и нацелил крейсер на ядерный костер, зажженный непрошеными гостями в опасной близости от Земли. Нам что-то кричали: Первицкий, Шахов, Калашников, наблюдатели… Отец сказал только одно слово: «Сынок!» — и замолчал, и я был благодарен ему за все, что он не сказал.
Володю Калаева я знал давно, три года мы провели бок о бок на борту трансгала в экспедиции «Погоня», но мне было приятно, что он не разочаровал меня, пошел молча, понимая, на что идет. Яну я тоже благодарен, но я удивился бы, если бы его не было рядом.
Мы вышли точно над адским пламенем адского костра. Демон был в его центре, равнодушный ко всему происходящему. Он спал.
— На абордаж! — закричал вдруг Калаев с веселой злостью, сжимая мою руку до боли. — В ТФ-режиме! Вперед, джентльмены! Ух, как я зол! Три человека в крейсере СПАС-флота на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рому!
Внизу в золотом мареве вдруг протаяла черная дыра — словно из преисподней выглянул дьявол! «Глаз» Демона…
Таран, подумал я, вот как это называется, таран, а не абордаж! Я вспомнил, как люди, мои далекие предки, в сорок первом году двадцатого века шли на своих несовершенных машинах на таран, рискуя жизнью, сознательно, во имя спасения других, ради жизни на Земле. Они смогли это сделать — спасти мир и человечество, сможешь ли ты, Игнат Ромашин? Умеешь ли ты любить и ненавидеть, радоваться и страдать?..
Неужели Демон — мой фатум, рок, судьба? Короток путь у падающих звезд, но держитесь, демоны, я иду, человек!..

Владыки

Автоматические видеокамеры высокой капсулы метеопатруля, обозревающие просторы европейской тайги, включились именно в тот момент, когда двухкилометровая башня хроноквантового ускорителя внезапно вспыхнула голубым мигающим светом, с ее вершины сорвалась в небо исполинская молния, вздрогнула земля, чудовищный вихрь ударил во все стороны от стен башни, вырывая с корнем сотни и тысячи деревьев. На крыше башни набухла опухоль светящегося тумана, пролилась по стенам на землю, и покатился кольцевой вал голубого пламени по лесу, оставляя за собой выжженную, спекшуюся от небывалого жара лесную почву… Булькающий гул, грохот и невероятный свистящий вой раскатились по холмам и равнинам на многие десятки километров вокруг, будя спящих, вызывая у бодрствующих недоумение и тревогу… Здание лаборатории времени возле башни ускорителя уцелело, но выглядело странно - стены будто покрыли белой светящейся краской, провалы же окон в них были черными. Башня перестала светиться, потемнела, вершина ее потеряла плотность, превратилась в зыбкий дрожащий столб, исчезающий на высоте двух с половиной километров. Гул стих, и на ночную землю, в уцелевшие леса пришла неестественная тишина… Запись кончилась.
Ромашин посмотрел на собеседника. Павел Жданов сидел совершенно неподвижно, в устремленных на выключенный проектор желтых глазах читалось непробиваемое спокойствие. Он был высок, благодаря развитой мускулатуре выглядел массивным, форму инспектора носил с подчеркнутым щегольством.
Лицо его казалось несколько замкнутым, лишенным мимики, - Ромашин отнес это на счет долгой работы в пространстве, вне больших человеческих коллективов. - Управление [Управление аварийно-спасательной службы (УАСС)] из-за этого переведено на режим бедствия? - Павел кивнул на проектор. - Да, - подтвердил Ромашин. - Хотя внешне масштабы катастрофы не впечатляют. - Прошу прощения, но мне не очень ясно, почему вызвали именно меня. Разве у земного сектора мало специалистов нужного профиля? Павел удивлялся не зря. Он был инспектором безопасности дальних космических экспедиций, а Игнат Ромашин возглавлял отдел безопасности научных исследований УАСС Земли - служба одна, но разные направления, объекты, задачи. И вдруг Павла вызывают в Центр, отстраняют от прежней работы и приглашают в наземный сектор… - Попробую объяснить. - Ромашин изменил позу, на миг задумался, не отводя глаз. - Во-первых, у вас за плечами десятилетний стаж работы в космосе, а космос воспитывает в человеке умение мыслить раскованно, не стандартно, не стереотипно. Во-вторых, по образованию вы физик, что немаловажно; в-третьих, незаурядный спортсмен. Есть и в-четвертых, но об этом поговорим отдельно. - Звучит интригующе.
– Увы, я вынужден говорить туманно, особенно в той части, что касается выбора вашей кандидатуры. Вернемся к главному. Я введу вас в курс дела, дам связь, код выдачи информации.
Будете работать по своим планам и своими методами. Сразу отмечу, параллельно с вами будут работать и уже работают другие группы нашего отдела. Пусть это вас не смущает, дублирование неизбежно - положение дел требует исключительных мер, которых не знает пока никто… Главными консультантами для вас будут Атанас Златков, бывший заведующий лабораторией времени, и инженер-хрономеханик Игорь Марич, непосредственный участник эксперимента. Он - единственный, - Ромашин снова изучающе взглянул в глаза Павла, - кто остался жив из персонала лаборатории. Вы видели, как это  произошло. Последствия катастрофы плачевны. Повреждена орбитальная станция дальнего обнаружения - она в момент эксперимента проходила над лабораторией. Вокруг башни хроноквантового ускорителя, мы называем ее Стволом, лес и все остальное уничтожено в радиусе двадцати километров. Нарушен тепловой баланс региона. К Стволу подойти невозможно из-за "хронопены" - темпоральных эффектов. Здание лаборатории уцелело, однако и в него проникнуть никому до сих пор не удалось. Ромашин замолчал. Павел, помолчав тоже, проговорил: - Извините, но я все же не понимаю, чем вызван режим бедствия. Эксперимент не удался, произошла катастрофа, нужно провести расследование причин, устранить последствия… так? Обычная формула работы линейных отделов Управления. Где здесь работа для безопасников? - Эксперимент не просто не удался, он вышел из-под контроля! Хроноген - генератор реакции хронораспада - "провалился" в прошлое на сотни миллионов, а может быть, и на миллиарды лет, но главная беда в том, что Ствол неустойчив, колеблется во времени. Возможно, генератор продолжает работать и уходит все глубже в прошлое. К чему это может привести, неизвестно. Ваша задача - выяснить степень вины самих участников эксперимента. Павел безмолвно переваривал сказанное, у него уже скопилось немало попутных вопросов по мере того, как собеседник продолжал рассказ, но высказывать их вслух было преждевременно. - Запишите код информационного канала нашего отдела. - Ромашин продиктовал семизначное число. - Вопросы ко мне есть? - Могу я начать работу сегодня? - Можете, я только что хотел просить вас об этом. Ваш кабинет рядом, комната двести семь…
Пройдя к себе и осмотревшись, Павел сделал вывод, что кабинеты любой организации стандартны до тех пор, пока не приобретут отпечаток личности владельца. В этом работал, очевидно, кто-то назидательно-угрюмый, пожилой, любящий порядок и дисциплину. Эдакий педантичный зануда с лысиной в полчерепа. На стене висели два листка пласт-папира. На первом красовалась надпись:
"Прежде чем сделать - подумай!", на втором - пункт номер тринадцать Инструкции УАСС, именуемый в просторечии "СРАМ" - "сведение риска к абсолютному минимуму". Интересно было бы взглянуть на прежнего хозяина кабинета, неужели у них в отделе есть такие личности? Впрочем, хозяином мог быть и новичок, стажер, заучивающий инструкцию наизусть. Павел заглянул в кабину таймфага: пусто, чисто, на стенке карта станций выхода, на другой - крохотная панель с одним-единственным индикатором и сенсором включения, игла указателя перемещения. Вставляешь иглу в гнездо на карте, дуешь на сенсор, и ты - за тысячу километров отсюда, или за миллион, а то и за сто световых лет… Павел сел за лупы координатора, посмотрел на часы и повернул ключ подачи питания. С высоты в пять километров колонна хроноускорителя выглядела блестящей белой трубой, из которой струилось марево нагретого воздуха. Труба торчала посреди черной холмистой равнины, рассеченной надвое голубоватым лезвием реки. На равнине кое-где в низинках сохранились останки деревьев, обугленные пни, угрюмо отблескивали перламутровой глазурью оплавленные остовы зданий. Пятиэтажный куб лаборатории у стены Ствола выделялся на черно-сером фоне неестественной фарфорово-снежной белизной. - Эра Больших и Могучих Дел… - пробормотал сосед Павла. Инспектор покосился на него. Среднего роста, жилист, малоразговорчив, лицо жесткое, в оспинах мелких шрамов, глаза темно-карие, почти черные, зеркало натуры волевой и уверенной в себе. Инженер-хрономеханик Игорь Марич. Впечатление такое, будто его неотступно гложет какая-то мысль. Их познакомил в кабинете Павла Ромашин, и они сразу направились к месту происшествия: до Брянска таймфагом, оттуда в район катастрофы на патрульном куттере. На панели управления мигнул желтый огонек, звякнул сигнал вызова. Марич, сидевший на месте пилота, тронул сенсор связи. - Контроль-два, - раздался в кабине грассирующий баритон. - Борт-икс, вы находитесь в зоне работы аварийно-спасательной службы. Ответьте на волне "триста". - Все в порядке, второй, - ответил Марич в желудь микрофона над плечом куртки. - Машина инспектора Жданова, отдел "Б". - Включите автоответчик, иначе вас будут запрашивать каждую минуту.
Спокойной работы. Марич выжидательно посмотрел на Павла. Пора действовать, понял тот и предложил: - Сядем поближе к зданию лаборатории. - Ближе чем на два километра не подойти.
Вокруг Стола установлен защитный барьер - "во избежание"… - Тогда - у барьера. Куттер плавно заскользил вниз. - Лаборатория снабжалась энергией централизованно, через земную энергосеть, - спросил Павел, - или имела собственный реактор? - И то, и другое. - Марич говорил отрывисто, хрипловато и негромко. - Реактор вмонтирован в Ствол на двадцатом горизонте - стандартный кварк-кессон. Мощности его хватало только на поддержание резонанса в ускорителе. Но Ствол сейчас излучает в два раза больше энергии, чем может дать реактор. Внутренних источников ускоритель больше не имеет, внешние отключены, значит, откуда-то идет подпитка. Куттер бесшумно спланировал на вершину невысокого холма, покрытого коричневой губчатой массой, похожей на пемзу. - Вы хотите сказать, что Ствол откуда-то выкачивает энергию скрытно? - Выкачивает, но не в нашем времени! Если эксперимент удался, то Ствол превратился в канал, соединивший наше время с прошедшими эпохами. Выходить будем? - Пожалуй, на минуту. Потом познакомите с Центром. Из отчета Павел узнал, что управлением аварийно-спасательной службы создан специальный пояс защиты вокруг лаборатории. Пояс включал в себя посты наблюдения и контроля за пространством, передвижные генераторы силовых полей, излучатели антиматерии, сейсмостанции, установки зондирования горных пород, локаторы и другую технику. Управлял всем сложным комплексом защиты Центр, начальником которого был назначен Атанас Златков, доктор хронофизики, бывший завлаб. Марич вылез из кабины и прошелся по голой поверхности холма, разминаясь. Из-под его ног при каждом шаге всплывали облачка желто-коричневой пыли. Павел выбрался следом. - Расскажите о цепи эксперимента. В отчете описаны его последствия. Вы ведь находились тогда в лаборатории? Марич отрицательно качнул головой. - Я был под нею - в бункере независимой аппаратуры. Бункер имеет отдельный выход, который сейчас разрушен. Вы по образованию, простите, кто? - Физик, специальность - нелинейные эффекты единого поля. - Тогда упрощать не буду. Вам, как специалисту, должно быть известно, что путешествие во времени невозможно без перемещения в пространстве. Земля вращается и движется вокруг Солнца со скоростью тридцать километров в секунду. Солнечная система перемещается в пространстве со скоростью двести километров в секунду. Движется Галактика в межгалактическом вакууме, не стоит на месте скопление галактик… Короче, чтобы попасть хотя бы в прошлый миг и в ту же точку, необходимо с небывалой точностью рассчитать, где была Земля в то мгновение, и лишь тогда пробивать скважину во времени. Но мы обошли это препятствие тем, что вели самофокусировку хроноскважины. - И на время эксперимента канал скважины сохраняется? - Вы хорошо схватываете суть. В ходе эксперимента "стволом временного пробоя" связываются все миллионы Земель различных эпох. - Что же произошло? - Мы решили уйти в прошлое на глубину в пять миллиардов лет, и моменту образования Земли. - Марич нахмурился. - Но хроноген почему-то глубже одного миллиарда не шел, несмотря на увеличение мощности пробоя. Он словно напоролся на слой времени повышенной твердости. И тогда возникла идея применить направленную реакцию хронораспада. - После чего и произошла катастрофа? - Не знаю. Раз двадцать мы запускали хроноускоритель без ощутимых результатов. На двадцать первый… - Понятно. Ну, а что послужило причиной катастрофы? - Не люблю гипотез. Я не теоретик, а инженер-механик. Практик, занимающийся аппаратурой. Вам лучше поговорить со Златковым. - А все же? Разве у вас нет своего мнения? - Считаю, что хроноген ни при чем, - сухо проговорил Марич. - Башня ускорителя снизу доверху напичкана системами безопасности и контроля, автоматически прекращающими эксперимент при малейшей опасности. Нет, я не знаю, что случилось. - Что же, - вздохнул Павел, - и на том спасибо. Он достал бинокль и принялся рассматривать белоснежное здание лаборатории с черными провалами окон. Казалось, все помещения заполнены странным черным дымом. Вдруг из-за здания выпрыгнуло круглое черное пятно и стремительно помчалось к близкой белой стене Ствола. Павел разглядел паукообразное существо с длинными суставчатыми ногами, двумя парами глаз, глянцевитым эллипсоидом тела. Поглядывавший на инспектора Марич вскинул к глазам свой бинокль.
– Конкистадор, - пробормотал он через минуту. - Автомат обслуживания ускорителя и оборудования лаборатории. Вполне самостоятелен, дитя второго поколения "мыслящих" автоматов. Павел повел окулярами в сторону, в километре обнаружил ряд черных труб, направленных на белую башню хроноускорителя, и повернулся к ним спиной. - Поехали. Центр далеко отсюда? - Почти под нами.
Центр пояса защиты представлял собой подземный бункер с энергохозяйством и собственной универсальной вычислительной машиной. Зал управления и контроля площадью в триста квадратных метров был занят низкими пультами автоматического монитора защиты, аппаратуры наблюдения, контроля параметров среды, связи и передачи информации. Стены зала служили экранами комбайнов оперативной связи и наблюдения, на один из них был выведен объемный геологический разрез до километра глубиной того участка, где стоял Ствол: на фоне коричнево-черных пластов с вкраплениями красных, оранжевых и желтых полос и трещин - голубоватая круглая колонна, постепенно растворяющаяся в породах равнины на глубине в двести метров. Атанас Златков сидел в кресле возле одного из пультов, на рукаве его плотной рубашки выделялся алый ромб с маленьким серебряным сфинксом. Это был крупный смуглый мужчина с шапкой блестящих черных волос, медлительный и, как показалось Павлу, несколько апатичный. - Вы далеко не первый, кто просит меня объяснить причины катастрофы, - сказал он в ответ на вопрос инспектора. - Но специалисты вашего ведомства не любят иметь дело с домыслами, им подавай факты, не так ли? - В общем верно, - согласился Павел. - Вы хотите сказать, что факты, известные вам, в равной мере известны всем остальным, а новых не прибавилась. Угадал? Златков с проснувшимся интересом окинул Павла взглядом. - Профессиональная интуиция? Впрочем, неважно, новых фактов у меня в самом деле нет. - Он нахмурился. - Самый страшный из фактов - гибель коллег! А я вот уцелел… и Маричу повезло, - кивок в сторону инженера, устроившегося в кресле перед экраном. - Двое из всего персонала! Павел промолчал. Трагедия была настолько свежа в памяти этого человека, что любой вопрос о лаборатории воскрешал события и бередил душевную рану. Но не спрашивать инспектор не мог. - Хорошо. Если вам это необходимо, я выскажу свои предположения. - Златков заговорил быстро, с солидной долей злости. - Связи с лабораторией нет, внутрь пробиться до сих пор не удается. Обычные жестко запрограммированные киберы просто не возвращаются, а конкистадоры не хотят подходить к зданию даже на сто метров. Знаете, что такое конкистадор?
Павел вспомнил биомеханического "паука" и кивнул. - Странное название для кибера. - Так их назвал сам конструктор - Фелипе Мендоса. Вероятно, из-за того, что предназначались они специально для нашей лаборатории и первыми должны были "завоевать" время. - Златков задумался, хмуря густые широкие брови, нервно побарабанил пальцами по панели пульта. - В результате эксперимента оказались связанными хроноскважиной различные временные эпохи в разных точках пространства. По моим подсчетам. Ствол соединил не менее трех десятков эпох с промежутками в сотни тысяч и сотни миллионов лет. Сам хроноген вероятнее всего "провалился" глубже пяти миллиардов лет в историю Земли и не вышел из резонанса. С большим трудом мы получаем информацию о точках выхода Ствола на поверхности Земли, но помочь конкистадорам не в силах, им приходится самим удерживать Ствол на грани полного распада. Если бы не они… - Мне говорили, - кивнул Павел. - Произошла бы цепная реакция хронораспада. - Мы посылаем конкистадоров в Ствол сотнями, возвращаются единицы, да и те почти без памяти. Вероятно, выход из Ствола в реальное время стирает информацию на молекулярном и атомарном уровнях. Мы, конечно, ищем способы проникновения в Ствол человека, но задача исключительно сложна, необходимы опыты на животных, и нужен доброволец, который спустился бы "вниз" по Стволу и отключил генератор… - Златков покачал головой, чуть поморщился и снова надолго задумался. Павел терпеливо ждал, посматривая на экраны, показывающие пейзажи вокруг Ствола. - Собственно, это все, что я могу сообщить, - с неохотой проговорил Златков, очнувшись от своих размышлений. - Наука о времени не дает однозначных ответов, а предлагает несколько вариантов с разной вероятностью.
Коллеги-хронофизики более осторожны в выводах, но они не знают того, что знаю я о работе хроноускорителя. А я… боюсь, что генератор хронораспада "провалился" так глубоко, что нам его уже не достать. Понимаете, на чем висит человечество? Павел вдруг почувствовал мимолетную неприязнь к этому человеку, ответственному за безопасность не только отдельного коллектива, но и, может быть, всего рода людского на Земле. - Если ваши эксперименты со временем так опасны, - тихо произнес он, - то почему вы не объявили мораторий на их проведение? - Прежде чем экспериментировать, ученые создали теорию хронопрокола, или, если хотите, "бурения времени". И до последнего опыта теория и практика сходились даже в деталях, так что ни о каком моратории речь не шла. Кстати, за нашей работой пристально следил СЭКОН [СЭКОН - отдел социального и этического контроля за опасными исследованиями в рамках Высшего Координационного Совета], а эта организация, как известно, применяет свои особые полномочия весьма успешно. - Простите, я поторопился с выводами. И все же, несмотря на расчеты, контроль и прогнозы, катастрофа произошла. Подвела техника, наука, теория? Халатность конкретного человека? - Ни то, ни другое, ни третье. Я занимаюсь хронофизикой уже сорок лет, хроноускоритель - мое детище… - Златков махнул рукой, успокаиваясь. - Вам это не нужно. Моя уверенность зиждется не только на интуиции, на и на фундаменте фактов, пусть недостаточно мощном. Катастрофа не должна была случиться. Некоторые странности натолкнули меня на мысль, что в эксперимент вмешался кто-то чужой… Но об этом мы поговорим в другой раз. Извините, меня ждут. - Начальник Центра поднялся. - Марич в курсе всех событий в лаборатории, в качестве гида он незаменим. Златков опустил голову и отошел. - Неужели вы заставили его задуматься о чем-то еще, кроме науки? - с уважением спросил незаметно подошедший Марич. - Мало кому это удается. - За что вы его не любите? - Не любите - слишком громко сказано… Скорее, мне его жаль. Он теоретик в кубе, для него существует прежде всего наука, его драгоценные, сверхоригинальные идеи, а потом все остальное. Павел промолчал. По его мнению, Златков искренне скорбел о гибели сотрудников; что касается его качеств - спешить с выводами не стоило. Инспектор прокрутил в памяти разговор с начальником Центра защиты. Больше всего его насторожила брошенная вскользь фраза о вмешательстве в эксперимент "кого-то чужого". Неужели такое возможно? Но кто мог вмешаться? По данным косморазведки в Рукаве Ориона - звездном рукаве Галактики, к которому относится и Солнце, - нет цивилизаций, достигших уровня земной. Но, может, такие цивилизации были в прошлом?.. Павел присел на свободный стул у стены зала, соображая, чем заняться в первую очередь. Ему надо было ознакомиться с отчетом об экспериментах лаборатории, начиная с момента пуска хроноускорителя, проанализировать рост энергозатрат, запросить характеристики сотрудников, а также собрать данные наблюдений за Стволом, параметры среды вокруг него, информацию о конкистадорах. Кроме того, следовало составить сводку странных фактов о работе ускорителя до катастрофы и после. И все это за один день. "Паук" не убегал, смотрел на Павла прозрачно-желтыми линзами размером с детскую ладонь, задумчиво шевелил двумя парами передних лап и словно прислушивался к словам человека. - Иди сюда, дурачок, - ласково повторил Павел. - Не бойся, ничего плохого тебе не сделают. Стоявший рядом инженер Центра Полуянов усмехнулся в усы. - Не пойдет. Эвристограммы и память у него, очевидно, стерты, работают только узлы механоинстинктов. Он не убежит, но и не подойдет. Придется оглушать радиовсплеском. Они стояли в трех километрах от белой колонны Ствола в низинке между двумя пологими холмами. По дну низинки стлался ручей с рыжей водой, кое-где на склонах сквозь корку такыра проклюнулись зеленые стрелки травы: жизнь понемногу возвращалась на черно-коричневый полигон смерти. Оба - инженер и Павел - были в прозрачных пленочных скафандрах, перепоясанных ремнями антигравов.
Полуянов достал сетчатый карандаш радиомаяка. - Дорогой ты мой, хорошо, что сумел вырваться оттуда. За сей подвиг мы попробуем тебя подлечить, дружище. Всплеск радиоизлучения заставил конкистадора подскочить вверх на добрых два метра и рухнуть недвижимой массой. Они подхватили сорокакилограммового "паука", запеленали в пластиковый мешок и упрятали в багажник поджидавшего куттера. - Вези в лабораторию, Боря, - сказал инженер пилоту. - Мы вернемся на своей малой тяге. Павел посмотрел на часы: с момента сигнала наблюдателя о выходе из Ствола конкистадора прошло чуть более сорока минут. Они достали бинокли и принялись рассматривать Ствол. - Вы пробовали подойти к стене, взять пробы? - Анализы можно сделать и на расстоянии. А человеку к стене Ствола в обычном скафандре не подойти - сработала базисная система безопасности ускорителя. - Что это значит? - При автоматических запусках ускоритель уходит в прошлое без людей, и чтобы не подпустить к нему наших хвостатых и бесхвостых предков, а также другую любознательную фауну, в Ствол вмонтирован контур гипноиндуктора. При приближении к ускорителю всему живому внушается одна из самых простых деадаптирующих реакций: страх. - И много таких систем безопасности? - Три. Первая - сигнальная, это обычные предупреждающие световые и радиосигналы. Вторая - гипноиндукция, третья - инфразвуковая, отпугивающая. Пошли отсюда, сейчас будет коррекция. Не успели они пролететь и сотни метров, как Ствол вдруг поголубел, потерял монолитную плотность скалы, стал водянистым, полупрозрачным. Гулкий удар прокатился над холмами, и тотчас же со всех сторон в Ствол вонзились огненно-зеленые стрелы, оставив после себя шлейфы изумрудных искр. Раздалось ядовитое шипение, перекрывшее все остальные звуки. Вторая волна зеленых молний с шипением и свистом накрыла Ствол. С холмов сдуло пыль, словно под ударами исполинских плетей. Павел заметил, что огненные стрелы вылетали из черных труб, с угрозой глядевших в сторону Ствола. Шипение и свист стихли, на землю легла удивительная, неестественная тишина. Она угнетала, внушала тревогу, противоречила здравому смыслу, потому что могла существовать только в вакууме, где нечему передавать звук. Полуянов махнул рукой вперед. Павел устремился за ним. Через минуту они выскочили из "мешка" тишины: в ушах словно лопнула пленка, не пропускавшая звуки, и стали слышны шорохи, посвисты ветра, далекие удары гонга, бормотание громкоговорителей, шумы каких-то машин. - После разряда хронооптимизаторов - тех черных труб - в зоне вокруг Ствола на полчаса образуется область "белого шума", - пояснил инженер. - Молекулы воздуха "вибрируют" по закону Фрактали, звуки в этой области гаснут мгновенно. Они опустились у холма, в склон которого были врезаны двери Центра защиты. Полуянов поднял руку, прощаясь. Павел снял скафандр и направился в зал контроля, где его должен был ждать Марич. В зале раздавались негромкие голоса операторов связи, наблюдателей, специалистов разных отделов Академии наук. Златкова не было. Павел пожал холодную руку хроноинженера. Марич выглядел уравновешенно-угрюмым, у него были красные глаза, словно он всю ночь читал. - Ну что? - спросил он рассеянно. - Есть новости? Инспектор на вопрос не ответил. В обычной для него обстановке в космосе он действовал методом отождествления себя с виновником аварии или катастрофы, проходя этап предварительных размышлений в темпе погони, основываясь больше на интуиции, точно угадывая доминантные стороны характеров людей. Но в тех случаях были живы свидетели катастрофы, а то и сам виновник. Случай с лабораторией времени отличался от остальных тем, что из ее сотрудников уцелел только Игорь Марич, не сохранилось ни записи эксперимента, ни упоминаний о его задачах и масштабах, ни каких-либо документов, могущих пролить свет на тайну катастрофы. - Хотелось бы уточнить следующее, - сказал Павел. - У погибших сотрудников лаборатории остались друзья, которые, возможно, что-то могут рассказать о их поведении, настроении, передать последние разговоры перед катастрофой. Кроме того, интересны их высказывания о новых явлениях, друг о друге. А еще меня интересует техника защиты от "хронопены". Можете дать консультацию? Марич оценивающе посмотрел на Павла. - Приходите завтра сюда к десяти, я вас проконсультирую. В тоне инженера проскользнули насмешливые нотки, но Павел не придал этому значения. В Управлении он встретился с Ромашиным. - Наши специалисты в техсекторе уже занимаются скафандрами, - сказал начальник отдела. - Зайдите, поинтересуйтесь. Решение, кстати, уже найдено. - Комплекты противоядерной защиты? - Нет, противоядерные коконы в условиях "вспененного времени" не годятся, а капсулы высшей биологической защиты слишком громоздки, в здание лаборатории в них не пройти. По заданиям пятидневной давности техсектор создает спецкостюм, через пару дней он будет готов, я узнавал. - Прекрасно, зайду обязательно. В своем кабинете Павел переоделся, но когда собрался уходить, позвонил Марич: - Какие у вас виды на вечер? - Никаких, - честно признался Павел. - Тогда жду в Центре у прибористов. Хочу предложить небольшую прогулку к Стволу. Не возражаете?
Павел поразмышлял немного, отражая слабый протест расслабленного тела. - Ждите. Спустя полчаса он отыскал Марича в недрах лаборатории Полуянова одетым в обычный пленочный скафандр, но с какой-то ажурной антенной, обнимавшей шлем. Инженер протянул увесистый пакет второго скафандра. - Наденьте на всякий случай, от линий защиты ускорителя он защищает неплохо. В двенадцатом часу ночи они выбрались из-под земли на склон холма. Ствол был освещен со всех сторон прожекторами и сиял так, что долго смотреть на него было невозможно. Спустившись в низину с ручьем, перешли его вброд, с полкилометра шли ровным полем. Павел посматривал на молча шагавшего инженера, но вопросов не задавал. Их трижды окликнули по радио дежурные наблюдатели, пока не вмешался сам Павел. Тогда их оставили в покое. До куба лаборатории оставалось еще около полукилометра, когда они подошли к яме с уходящими вглубь ступеньками. - Здесь я вышел… когда очнулся после того, что произошло. - Марич говорил глухо, сквозь зубы.
– Это вход?.. - осторожно начал Павел. - В бункер независимой аппаратуры. И не вход, а запасной аварийный выход. Я уже пробовал пройти туда с конкистадором, да и не я один, но мы кое-чего не учитывали. Попробуем еще раз вместе? Павел на мгновение растерялся, он не был готов к несанкционированному штурму лаборатории, но колебался недолго, чутко ощущая напряжение партнера. - Идем. Что у вас есть кроме фонаря? - "Универсал" и батарея спецснаряжения, как и положено разведчику. У вас в поясе такая же. Я пойду первым, прикрывайте тылы и следите за каждым моим жестом. Вполне возможно, что придется драпать без оглядки. "Хронопена" - очень скверная штука. Если оно прорвется в тоннель… Не обращая внимания на высветившуюся в воздухе очередь алых букв: "Вход запрещен! Опасно для жизни!" - Марич включил фонарь и полез вниз.
Павел кинул взгляд на сияющую гору Ствола, скрепя сердце шагнул на ступеньку из черного базилита. Метров сорок они преодолели без труда: здесь уже поработали роботы, подрасчистили завалы и выровняли пол, но потом ход сузился из-за вспучившихся стен, потолок прогнулся так, что местами приходилось чуть ли но вставать на четвереньки. И наконец дорогу, преградила металлическая на вид стенка с листком обычного пласт-папира: "Впереди опасная зона! Кто пойдет дальше - пеняй на себя!" Марич хмыкнул, сорвал листок, скомкал и выбросил. Оглянулся. Лицо у него было какое-то обостренное, веселое и злое одновременно. - Дальше действительно опасная зона, опасная прежде всего неизвестными хроноэффектами. До сих пор удивляюсь, как я ее прошел, когда выбирался из бункера. Кстати, до него всего метров триста. Но я недаром взял "универсал". - Марич снял с пояса пистолет. - Я выяснил у знакомых физиков, что "хронопена" боится энергоразряда. Сейчас проверим их гипотезы практически. Павел молчал. Он не был трусом, но и рисковать любил с открытыми глазами, рассчитав последствия рискованного шага и максимально собрав информацию о препятствии. В данном случае он оказался в глупом положении, с самого начала поддавшись энергичной уверенности инженера в правильности своих действий. Марич посчитал молчание Павла за согласие и разблокировал дверь. Казавшаяся металлической перегородка исчезла, оставив вместо себя пылающую алую надпись: "Стой! Опасно для жизни!
Проход запрещен!". За перегородкой шел узкий тоннель, одетый в броневой каркас, весь оплетенный паутиной, так что уже в десятке метров все тонуло в белесом туманном мерцании.
Инженер поднял пистолет, проговорил: "Оплели тут все, паршивцы, пройти невозможно!" - и выстрелил. Сверкнуло фиолетово-голубое пламя разряда, в то же мгновение тоннель изогнулся, как живой, в грудь шибануло раскаленным ветром, Павла подхватила неведомая сила и с размаху шмякнула обо что-то упруго-неподатливое… Когда он очнулся, то увидел, что сидит на холме, прислоненный к глыбе гранита, а рядом сидит Марич с лицом старика. Он заметил движение инспектора и улыбнулся криво, словно извиняясь. - Что случилось? - сипло спросил Павел, сглатывая горькую слюну. - Как я здесь оказался? - Вышел сам. Разве не помнишь? - Абсолютно!
Павел с некоторым трудом встал, ожидая болезненных ощущений, но их не было, только ноги казались ватными. Сзади, за глыбой камня, в земле чернело отверстие… нет, не отверстие - матово-черный диск с идеально ровной поверхностью. - Что это? - Это? - Марич усмехнулся. - Спросишь завтра у Златкова. Когда мы рачьим манером выползли оттуда, эта черная штуковина поднялась следом из дыры, как вода. По-моему, в бункер нам пройти не удастся. - Кто говорит о бункере? - раздался в наушниках голос диспетчера ночной смены контроля. - Вы, двое у лаборатории, скоро прекратите нервировать спасателей? Что там у вас произошло? В вашем районе возрос рационный фон. - Возвращаемся, - буркнул Марич и встал. - Пошли, инспектор. Не повезло сегодня, повезет завтра. А ты парень ничего, сдержанный. Видел же я, что хочешь остановить, но не остановил. Знаешь, когда я выстрелил, кто-то мне так внятно и громко сказал: "Дурак!". Не ты, случайно? Павел сдержал улыбку, отрицательно качнул головой. - Я сразу вырубился, начисто.
– Ясно. Да и голос вроде не твой был… Мне почему-то меньше досталось, хотя я стоял впереди.
Оглядываюсь - ты качаешься, вот-вот упадешь. Я тебя толкаю к выходу, зову, а ты молчишь, только ноги передвигаешь, как сомнамбула. - Ничего не помню. Больше они не разговаривали.
Только прощаясь с Павлом, инженер задержал его руку в своей, но так ничего и не сказал. Если бы Павел догадался его спросить, дальнейшие события могли бы повернуться иначе… Наутро он снова полетел в Центр защиты и не узнал местности вокруг Ствола: угрюмая чернота и ржавые полосы исчезли, холмы, равнина, речные террасы поросли сочной изумрудной травой, преобразившей ландшафт в удивительно опрятный, чистый и веселый уголок природы. Ствол гляделся на этом зеленом фоне естественно и празднично, не вызывая привычной тревоги: незатейливая белая колонна, диаметром в километр и высотой в два; на Земле много сооружений больших по масштабам и сложности. В зале контроля инспектора встретил Златков. Говорят, вы ночью опускались в преисподнюю. Это правда? - Правда, - смущенно признался Павел. - Глупо и несерьезно, конечно, но так уж получилось. - Марич умеет заражать своей энергией окружающих. Павел не ответил, думая, что инженер виноват не больше, чем он сам. - В бункер независимой аппаратуры пройти, к великому сожалению, невозможно. "Хронопена" просочилась и туда. А теперь, после вашего похода, весь тоннель заполнен "аморфным временем", субстанцией с максимально возможной энтропией… Вы ко мне? - Простите, что отвлекаю, - встрепенулся Павел, ощущая себя мальчишкой, которого выдрали за уши. - У меня всего два вопроса. - Валяйте, - без выражения сказал Златков. - Можете объяснить непосвященному, почему хроноускоритель в ходе некоторых запусков резко увеличивал энергопотребление и тут же уменьшал до нуля? Златков перестал глядеть на пульт, но глаза его по-прежнему оставались равнодушными. - Для нас это пока тайна. Теоретики разработали любопытную гипотезу, но проверить ее оказались не в состоянии. - Вы можете поделиться идеей хотя бы вкратце? - Нет ничего проще. В ней утверждается, что Ствол наткнулся на встречную хроноскважину древней цивилизации Земли, основанной предками дельфинов около двухсот миллионов лет назад. - Златков еле заметно усмехнулся, заметив растерянность Павла. - Вы сами этого хотели. Теоретики не скованы цепями здравого смысла, тем более что их расчеты сходятся с фактами. Другая гипотеза и вовсе экзотична: Земля вмещает бесконечное количество цивилизаций, не имеющих контакта между собой, потому что живут они во времени, "повернутом" относительно друг друга на определенный "угловой квант". И наш Ствол где-то соприкоснулся с таким же Стволом кого-то из "соседей". Павел невольно покачал головой. - Вы меня ошеломили. Неужели такое возможно? - Кто сказал нет? Теоретически можно создать любой континуум с любым ходом времени и даже вообще без времени. Еще сто лет назад считалось, что инвертировать время невозможно, а сегодня Ствол "пробурил" его на миллиарды лет в прошлое! - У меня остался последний вопрос. Однажды хроноускоритель включился сам, ночью. Есть мысли по этому поводу? - Были, сейчас нет. В рампах двух последних гипотез, с которыми я вас познакомил, укладывается и этот случай. Взгляд Златкове был прикован к панели контроля среды. Павел тихонько отошел, посмотрев на часы. Марич обещал прийти в десять, но шел уже одиннадцатый час утра, а его не было. В это время в зале прозвучал гудок. - В зоне человек! - доложил автомат. - Тревога! В первое мгновение Павел подумал, что человек вышел из лаборатории, но потом понял - тот шел к зданию, а не от него. Видеокамеры поймали его и показали крупным планом на главном виоме.
Человек в толстом голубом комбинезоне с ранцем и непрозрачным конусовидным шлемом спокойно приближался к Стволу. Несколько операторов связи начали вызывать незнакомца, в воздух поднялись куттеры аварийного патруля. Но тут неизвестный оглянулся, помахал рукой, словно знал, что за ним наблюдают, и в зале раздался характерный, глуховатый, с легкой хрипотцой голос Игоря Марича: - Не надо меня спасать, Атанас, я все рассчитал. Надо прекращать эксперимент, стрелка которого давно выскочила за шкалу риска. И я надеюсь, что в лаборатории кто-нибудь остался жив. - Что ты делаешь, безумец! - изменившимся голосом сказал Златков в микрофон. - Ты же знаешь, никто не может пройти по зоне "хронопены", где время прямо преобразуется в пространство. Никого не спасешь и сам погибнешь напрасно! - А вот тут ты ошибаешься, - донесся голос Марича. - Польза уже в том, что я хотя бы проверю скафандр, который сделали в техсекторе. Повинись за меня, я его украл, кому-то ведь надо проверять его в деле. - Игорь… - Златков замолчал, оттолкнул микрофон и бросил в сторону сквозь зубы: - Он никогда не понимал, что авантюра не сродни риску! Вот что имел в виду инженер, приглашая меня сюда к десяти часам, подумал Павел. Кто мог представить, что он способен на такое! Недооценил я его, однако… Марич тем временем остановился в ста метрах от здания лаборатории, достал из ранца черный кубик, нагнулся, что-то сделал, и кубик превратился в паука-конкистадора. - Я тут взял с собой помощника, - продолжал Марич. - Специально программировал, убрал блок самосохранения, вывел на блок памяти запись своих датчиков, я их нацелил целую кучу. В случае чего он выскочит, и вы все узнаете. Конкистадор у ног инженера зашевелился, два раза подпрыгнул на месте, словно разминая ноги, и помчался к главному входу в здание. Не добежав с десяток метров, он вдруг засветился оранжевым светом, очертания его исказились, заколебались, будто в струе нагретого воздуха. В следующее мгновение он вырос в размерах вдвое, и следить за ним стало невозможно - он почти "размазался" от скорости, человеческих реакций не хватало для визуального наблюдения за ним. - Зону эффектов он прошел, - с облегчением произнес Марич. - Я, грешным делом, боялся. До встречи, спасатели! Атанас, передай привет этому парню, инспектору, понравился он мне. Если мне пройти не удастся, он справится. Все в зале оглянулись на Павла.
Тот молчал, ждал, чем кончится происшествие. Идти к Маричу на куттере без защиты было обыкновенным самоубийством. Все понимали это, никто - ни наблюдатели-ученые, ни спасатели - не предвидел такого поворота событий. - Опасайся глухой черноты, - бросил вдруг Златков. - Черная "жидкость", ты должен помнить, ночью видел в дыре выхода из бункера. Не подходи близко, судя по всему, это предсказанное "аморфное время". Марич снова помахал рукой, постоял у входа в лабораторию и вошел. Он молчал, но скорее всего радиоволны не проходили сквозь слой "хронопены". Потянулись минуты ожидания, сложились в часы. Ждали наблюдатели, операторы, ученые, спасатели, пилоты аварийного патруля, готовые лететь хоть к черту в зубы. Марич не возвращался. Не вернулся он и через день. И лишь через двое суток из лаборатории выполз конкистадор. Бок его был наполовину снесен, глаза не светились, но он все же сумел пройти границу зоны преобразованного времени, где его подобрали роботы. Однако блок памяти его оказался пустым. Начальник отдела кивнул на ряд кресел у стола, Павел сел, окидывая взглядом пейзаж видеопласта. Кабинет Ромашина представлял сейчас собою каменную террасу на склоне горы.
Ромашин перестал порхать пальцами по клавиатуре стола, несколько секунд читал бегущие по черной матовой панели световые строки и коснулся сенсора "отбой". После этого вылез из-за стола и сел рядом с инспектором, глядя на космы облаков, плывущих у вершин гор. - Разобрались?
Павел покосился на его седую у висков шевелюру. - В основном. У бывшего заведующего лабораторией есть интересная идея, объясняющая причины катастрофы. Он считает, что в эксперимент вмешался кто-то чужой. - Это подтверждается фактами? - Утверждать не берусь, но некоторые факты действительно говорят в пользу гипотезы. По сообщениям конкистадоров, оборудование Ствола работает в экстремальном режиме, внутри Ствола находятся люди, но связи с ними нет. Ромашин кивнул. - Как вы считаете, Игорь Марич погиб? - Вероятно, хотя надежда на его возвращение остается. Вполне возможно, что внутри лаборатории время течет медленнее, чем вне здания. - А не мог он проникнуть в Ствол через выходы лаборатории? - Не исключено, однако чтобы это проверить, надо повторить его попытку. Конкистадор, вернувшийся оттуда, пуст, как консервная банка. Ромашин перевел взгляд на Павла, в глазах его мелькнула тень сожаления и вины. И намек на сомнение. - Не торопитесь с разведкой, прежде рассчитайте варианты проникновения в здание. Ошибки быть не должно. И еще: вы слышали о странных явлениях в атмосфере Земли, в Приземелье и на границах Системы? - Нет. - Павел не стал рассказывать Ромашину о ночном походе с Маричем к Стволу. - В последнее время я не слушаю программу новостей. - Вкратце дело вот в чем: две недели назад над Стволом засветилась область стратосферы площадью в десять квадратных километров. Издали очень похоже на северное сияние.
Кроме того, в десяти тысячах километров от поверхности Земли над той же точкой обнаружен "пузырь отталкивания" - зона, не пропускающая через себя ни одно материальное тело. Диаметр "пузыря" около двухсот километров. Визуально он не наблюдается, никаких аномалий физических полей не обнаруживает, но при попытках преодолеть абсолютно пустое пространство "пузыря" возникают силы отталкивания. - Занятно, - тихо проговорил Павел. - Вы находите? Ну и последнее: у полюсов эклиптики, на расстоянии около одной астрономической единицы, объявились "прозрачные дыры" - зоны поглощения вещества. В одну из них засосало несколько автоматических зондов и беспилотный астрономический модуль, в другую - станцию СПАС-42. Из пяти членов экипажа спастись удалось троим. Объяснить причины всех этих явлений ученые пока отказываются, но нет сомнения в их связи с катастрофой, вернее, с работающим до сих пор Стволом. - Эта мысль приходит в голову в первую очередь. - Совершенно верно. Тем более что явления стали наблюдаться дне недели назад, как раз после катастрофы, а области свечения, отталкивания и поглощения укладываются на прямой, проходящей через Ствол. - Эксперты не пробовали прощупать космос дальше по вектору? - Интересная мысль! Мы предложим проверить… Что ж, степень вашей автономности остается прежней. Готовьтесь к вылазке в лабораторию, восстанавливайте обстановку в зале управления во время эксперимента. Сможете определить степень опасности работающего Ствола? - Не знаю, - помедлив, ответил Павел. - Наверное, только при наличии полной информации о положении дел. Пока же Ствол для нас - "черный ящик". Никто не знает, почему он работает и в какие времена проник. Ромашин встал, походил по кабинету и сел за стол. - Вы мне напомнили…
Вам не кажется, что возник парадокс? По свидетельствам конкистадоров, ближайшие точки выхода Ствола в реальное время - двести лет назад, триста, десять тысяч. Почему же нет документов из прошлого, что эти события имели место? Ведь для нас-то они уже произошли? Предки должны были отразить их в документах, летописях… - Парадокс и в самом деле существует, но физики объясняют его по-разному. Одни - тем, что в силу вступил закон затухания последствий. Второе объяснение весьма оригинально: эксперимент закончился в ту же секунду, когда и начался. То есть все, что мы сейчас переживаем, - один из возможных путей развития эксперимента, как бы "сон" Вселенной. Исчезнет причина хроносдвига - исчезнут, как и не было, события, происшедшие после пробоя хроноскважины. Но есть и еще белее экзотичные гипотезы. Например, что Ствол вышел в прошлом в "соседних временных углах", именно поэтому нет в нашей истории свидетельств его выхода. - М-да, любопытно. Вам нужна моя помощь? - Пока нет. - Тогда до встречи. Жду вас через два дня… если ничего не случится. Надеюсь, мир просуществует столько времени. Они улыбнулись друг другу, чувствуя взаимное расположение, и Павел вернулся в свой кабинет. Там записал появившиеся мысли на кристалл, прочитал поступившие по запросам сообщения и заторопился в экспертный отдел Академии наук. А вечером его нашел дежурный по Центру: - Жданов? Вес вызывает "роуд-аскер" сто семь. Код "роуд-аскер" сто семь означал немедленную явку. Павел посмотрел на часы: шел двенадцатый час ночи. - Буду через двадцать минут. В бункере Центра его ждали Ромашин, Златков и директор УАСС Ив Костров. До этого Павел видел директора всего два раза, и то, что руководитель степь мощной организации "снизошел" до посещения Центра защиты, указывало на серьезность происходящих событий больше, чем другие факты. Ив Костров был среднего роста, нетороплив, скуп на слова, широкоскул и рыжеволос. Твердый рост, пристальный взгляд из-под припухших век… Павел, здороваясь, встретился с ним глазами и понял, что оценен и взвешен взыскательно и точно - он, инспектор космосектора УАСС, считавший себя неплохим психологом, непроницаемым для других! - Дела наши не блестящи, - сказал Ромашин. - Только что получен анализ состояния среды вблизи Ствола: изменены все природные параметры, обнаружена широкая гравитационная депрессия, растущая в глубь Земли. Кроме того, открыты странные объекты в космосе, расположенные по вектору от Ствола на расстоянии около тридцати тысяч астрономических единиц от Солнца. Но самое главное, что дальше нас не пропустили! - Как не пропустили? - удивился Павел. - Кто не пустил? - Не знаю. Путь в космос в этом направлении блокирован. В световом полугоде от Солнца корабли УАСС наткнулись на неизвестное поле, отбросившее их назад.
– Может быть, надо просто обойти эту область? - Результатов пока нет. - Ромашин посмотрел на директора Управления и замолчал. - Вы догадываетесь, зачем вам все это говорится при мне? - спросил тот, сдерживая в голосе басовитые громыхающие нотки. Павел кивнул: - Под угрозой жизнь многих тысяч людей, и надо спешить с выключением Ствола. - Под угрозой существование цивилизации - вот как стоит вопрос! Необходимо сделать все возможное и невозможное, чтобы предотвратить грядущие катастрофы. Покажите мне оборудование Центра и его структуру, - обратился Костров к Ромашину. Инспектор остался стоять рядом с молчащим Златковым. - Ну и ну, - пробормотал Павел. - Час от часу не легче! - Он еще слабо сказал, - тихо произнес Златков. - Под угрозой существование Вселенной, а не только земной цивилизации! Я боюсь, как бы хроноген не "провалился" к самому моменту возникновения нашего Мироздания! - Вы как-то сказали, что у вас разработана собственная гипотеза о причине катастрофы… - Не отрицаю, говорил. Разве Марич не отбил у вас охоту выслушивать бредовые идеи? - Напрасно вы о нем так… Начальник Центра пожал плечами. - Не судите пристрастно о наших отношениях. Он меня не любил, это верно, да и я его не жаловал за несдержанность, излишнюю категоричность, но он прекрасный специалист… Был. Жаль, что он пошел на этот безумный шаг без подготовки. - Вы не ответили. - Извольте. Я уже высказывался на эту тему. Одно из двух: вмешались или чужие разумные существа, или наши с вами правнуки. Многое говорит в пользу второго: раньше мы не могли проникнуть в прошлое глубже миллиарда лет, а тут вдруг прорвались гораздо ниже; не могли ни на минуту выйти в будущее, и вдруг вышли. На поддержание ускорителя в рабочем состоянии нужна колоссальная энергия, почти четверть дневного ресурса земного энергопояса. Откуда она поступает в Ствол? - А если чужой разум? - По логике происходящего - похоже. Коль уж затронуто будущее Вселенной, другие цивилизации не могли не вмешаться. Но их вмешательство заметили бы сразу, оно было бы наверное сравнимо по мощности с общеземной катастрофой. Если бы я мог попасть в Ствол и посмотреть записи регистраторов! Павел вздохнул. - Тогда я был бы не нужен. Хочу вернуться к вашему утверждению об угрозе существованию Вселенной. Доказательства есть? Слишком уж фундаментальные вещи затронуты этими страшными словами. Вы не преувеличиваете степень опасности? - Может быть, - неожиданно легко согласился Златков. - Извините, мне надо работать.
У вас еще есть вопросы? Павел вдруг понял, что устал. - Нет. До свидания. Выходя из зала, он оглянулся. Директор УАСС и начальник отдела безопасности смотрели ему вслед. В отдел Павел прибыл в половине восьмого утра и первым делом прочитал поступившую свежую информацию. По его просьбе расчетная группа отдела безопасности смоделировала обстановку в главном зале лаборатории во время эксперимента. Все было, как обычно: мощность хроноимпульса, работа силового оборудования Ствола, разговоры по интеркому с абонентами вне здания лаборатории - нашлись записи. Ничто не предвещало катастрофы, никто из экспериментаторов не заметил ничего необычного. Во всяком случае, за полчаса до катастрофы. Быстро дочитав остальное, Павел отправился в отдел разработки индивидуальных средств защиты - "отдел бронемастеров", как его называли в техническом секторе. Его встретил сам начальник отдела Тишо Алюш, бронзоволицый, с орлиным носом и пронзительными глазами. Одет он был во все красное и коричневое, как ни странно, гармонирующее с цветом лица и фигурой. - Проходите, - пригласил Алюш; голос у него был гортанный, горловой, и слова он выговаривал очень четно и правильно, как диктор интервидения. Небольшой прямоугольный зал был поделен на отсеки, соединенные лентой транспортера, из дальней стены вырастали выпуклые щиты с люками и окнами - камеры испытаний. В зале было свежо и тихо, витали приятные травяные запахи. Алюш провел Павла в самый конец зала к последнему отсеку. В огороженной с трех сторон молочным пластиком комнатке стояли какие-то сложные агрегаты, у которых возились две девушки и юноша. Четвертый работник сидел перед экраном и следил за вспыхивающими в окошках на пульте зелеными и красными цифрами. Алюш повернулся к Павлу, кивнул на экран. - Испытываем ваш скафандр. - Начальник отдела снял с зажимов одной из машин какой-то черный сверток с блестящими полосами и развернул в плоское подобие человеческой фигуры. - Внутренняя оболочка. Она будет служить фильтром и удалять отходы метаболизма. Управляется биотоками, но есть и звуковое дублирование. Павел с сомнением потрогал мягкую и эластичную пленку. - А я в нее влезу? - Не волнуйтесь, она рассчитана на крупногабаритную начинку. К сожалению, готов только первый скафандр, а он в камере. - Нельзя ли посмотреть? - Нет ничего проще. Сеня, включи передачу из камеры. Низкорослый Семен включил видеосвязь с камерой, одна из стен отсека исчезла, и на ее месте явился короткий круглый тоннель, заполненный слоистым голубым дымом. В дыму бродила странная серая фигура с конусом вместо головы. На спине у нее вырастал круглый горб - генератор защитного поля, на поясе - ряд приборов и светящихся индикаторов. Семен поколдовал на пульте, дым в камере исчез. - Что, конец? - раздался с пульта голос испытателя. - Еще нет, Лори, - ответил Семен. - Пришел инспектор безопасности, хочет посмотреть, как ты выглядишь в скафандре. - Ну и как я ему? - Нормально, как горбатая горилла. Павел покосился на Алюша, смущенного юмором подчиненных, и некоторое время рассматривал скафандр со множеством окошек, штуцеров, рубчатых полос и выпуклых ромбов, превративший человека в неизвестное науке существо. - Выглядит довольно необычно, как панцирь мезозойского пресмыкающегося. Мне пришлось перепробовать все типы скафандров для космических исследований и разведки, но такого я еще не видел. Он покинул отдел через полчаса и вскоре был уже под Брянском, в зале Центра защиты, психологическая атмосфера которого заставляла его с особой остротой ощущать нависшую над миром грозную непредсказуемую опасность. Знакомого инженера, занимавшегося засыпкой в Ствол конкистадоров, Павел обнаружил в отделе программно-кибернетического обеспечения. Помещение напоминало "отдел бронемастеров": те же кубы отсеков, за перегородкой терминал вычислителя, видеоселектор, в центре черный круг с манипуляторами. На круге стоял конкистадор, у которого возился Федор Полуянов. - Извините, что отрываю от работы, - сказал Павел. - О чем разговор, - развел руками Федор, сероглазый, плотный, с пышными усами. - Ваша фирма настолько серьезна, что ее уважают даже неспециалисты.
Он нашел два свободных кресла, сели в уголке, чтобы не мешать работающим у пульта. - Что вас привело к нам сегодня? - Хочу узнать подробней, что удалось выудить у конкистадоров о работе хроноускорителя. - Тогда подвигайтесь поближе, кое-что покажу. - Федор придвинул кресло к пульту и вырастил из панели усик мыслеуправления. - За две недели с момента катастрофы из Ствола вышли одиннадцать конкистадоров, последнего мы ловили вместе. Блоки памяти у них были разрушены, однако кое-какие крохи информации о работе систем Ствола удалось наскрести. Инженер включил проектор, вспыхнувший виом раздвинул стены помещения. Павел увидел часть песчаного пляжа, нависающую над ним циклопическую сизо-синюю стену, какие-то бурые высохшие растения и россыпь камней. Но не это привлекло внимание инспектора: на переднем плане виднелись полузасыпанные песком матово-черные полусферы, из которых торчали длинные красные хлысты, похожие на удочки, - не то антенны, не то усы. - Одна из самых качественных голографий, полученных нами от конкистадоров. После обработки, разумеется. Видите полусферы с антеннами?
Это главное доказательство того, что в Стволе находятся чужие разумные существа. У нас такого оборудования в Стволе нет. Подождав немного, Федор сменил изображение. Низкая темная комната, закопченная и грязная, а может быть, сказалось качество голографии. Посередине круглая колонна с черной дверью, рядом с колонной люди, мужчина и женщина. Лица немного смазаны, но заметно, что они устали. - По одежде - выходцы из двадцатого века. Как они туда попали - неизвестно.
Снова смена изображения. Снежная равнина с чахлыми кустиками, а вдали - золотистый купол, похожий на пухлую шапку светящегося тумана. - Хроноскважина, - пояснил инженер. - Канал непосредственного преобразования пространства во время. Остальные снимки, к сожалению, некачественные, почти ничего не разглядишь. Кроме голографий, мы получили записи состояния некоторых агрегатов Ствола. Нет сомнения, хроноген продолжает работать и удерживать Ствол в состоянии "вибрирующей струны". Состояние это опасно тем, что в любой момент время может "пойти вразнос" - термины условны, и… никто ничего не успеет понять. Мы просто исчезнем, а вместе с нами и обозримая часть Вселенной. Перспектива не из приятных, не правда ли? - Меня сбивает с толку, что вы так легко рассуждаете об этом. - Потому что не верю в пессимистические прогнозы! Мы, считавшие себя владыками пространства и времени, разбудили такие чудовищные силы, что наши старшие братья по разуму не могли не вмешаться. Полусферы с антеннами наверняка являются их аппаратами. Павел с сомнением покачал головой. - Что-то вид у них больно непрезентабельный. Вмешательство иного разума я представляю себе не так. Во всяком случае, без применения техники, похожей на нашу. Каким образом конкистадоры пробираются в Ствол? - Через особые точки. Бывает, что некоторые участки Ствола "выпадают из резонанса", тогда в этой точке происходит выброс особой субстанции, нечто вроде черного тумана или жидкости, которую теоретики назвали "аморфным временем". В момент окончания выброса можно успеть проскочить внутрь Ствола. Но нужна исключительная реакция, превышающая даже возможности конкистадоров. По подсчетам, из десяти запускаемых автоматов проходят в Ствол два-три, ну, а назад возвращаются и вовсе единицы из сотни, да и те инвалиды. - Из людей никто не пробовал пройти в Ствол? - Никто… кроме Марича. Это ведь равносильно самоубийству. Второй раз Павлу напоминали об опасности его будущей вылазки. Конечно, он имел право отказаться, но кто-то же обязан проникнуть в хроноускоритель и выключить этот проклятый генератор? - Чем грозит человеку столкновение с "хронопеной"? Мне много говорили об опасности зоны темпоральных эффектов, но чем она опасна конкретно? - В зоне "хронопены" рядом существуют области пространства, в которых время течет в разных направлениях и с разной скоростью. При переходе из области в область может произойти нарушение тонкой структуры мозга - распад психики, распад личности. - М-да… - протянул Павел. - Атаковать Ствол в лоб действительно опасно. Спасибо за предупреждение. - Всегда к вашим услугам, - серьезно сказал Федор. Инспектор вернулся в зал контроля и попросил диспетчера выдать ему статистический отчет об изменениях среды вокруг Ствола за последние двое суток. Полчаса ушло на изучение отчета, выведенного на дисплей.
Ромашин не зря обращал внимание Павла на характеристики среды в месте расположения лаборатории. По отчету выходило, что процесс изменения среды постепенно ускоряется.
Неожиданным было появление гравитационной депрессии. Поле тяготения вокруг Ствола приобрело форму вогнутой линзы: направление силы тяжести уже не совпадало с перпендикуляром к земной поверхности, и люди вдруг начинали идти под углом в пятнадцать градусов к вертикали.
Летательные аппараты в полете по горизонтали, приближаясь к Стволу, начинали полого скользить вниз, альтиметры давали снижение высоты, а гравиметры упрямо твердили о неизменности потенциалов гравитации. Со Златковым поговорить не удалось. Пока Павел беседовал с диспетчером, начальник Центра исчез из зала в неизвестном направлении. Видимо, он устал от бесконечных вопросов и не хотел снова и снова повторять азбучные, по его мнению, истины. Павел соединился с базой УАСС в Калининграде и попросил подготовить к полету модуль, перебросив его в район Брянска, к станции таймфага. Модуль, способный совершать "теневые" прыжки внутри Солнечной системы, понадобился ему, чтобы посетить те странные области над Землей, о которых говорил Ромашин. Едва ли того требовал ход исследования катастрофы, и Павел в душе понимал это, но пришло откуда-то ощущение нереальности происходящего, отстраненности бытия, ненужности и тщетности попыток: осмысления событий. С Павлом такое происходило впервые, он сначала с удивлением, а потом и с тревогой прислушивался к себе пытаясь понять, чем вызваны необычные ощущения, и пришел и выводу, что причин несколько. Он "выпал" из привычного ритма работы в космосе, это раз. Остался без друзей, которые понимали его с полувзгляда, это два. И наконец, получил изрядный психологический шок от избытка информации и того смысла, который стоял за словами "режим бедствия", "катастрофа" и "угроза существованию Вселенной". Павел вышел из кабины таймфага в Брянске и отправился разыскивать транспортную площадку грузового орбитального лифта, где должен был дожидаться его модуль без пилота. Получив разрешение диспетчера транспортной инспекции на старт, Павел привычно провел контроль функционирования и поднял машину в воздух. Через пять минут он был над Стволом. Зависнув на минуту на высоте в десять километров, Павел сообщил в Центр о своих действиях и попросил включить его модуль в поисково-опознавательную сеть Центра. Переключив станцию связи на волну интеркома, он стал слышать переговоры пилотов наземных служб. Голоса были негромкими, буднично спокойными, и Павлу на короткое время показались напрасными его тревоги и страхи. Жизнь Земли продолжалась обычными темпами, и даже здесь, в районе катастрофы, где УАСС ввело режим бедствия, не чувствовалось лихорадочной и жестокой спешки, напряжения и тревоги, соответствующих "настоящему" бедствию, влекущему разрушения, уничтожение природной среды и человеческие жертвы. Модуль медленно пополз вверх. Зеленая холмистая равнина вокруг Ствола отодвинулась, детали и подробности ландшафта растворились на фоне сочной зелени. Ствол превратился в белый карандаш, воткнутый острым концом в землю. Мимо проскользнул ажурный короб с шариком кабины на торце - излучатель силового поля. В километре висел второй такой же, за ним еще один.
Вероятно, пояс силового заграждения. На высоте сорока километров Павла окликнули: - Кто там лезет напролом? Пилот неизвестного аппарата, ответьте патрулю заграждения, вы нарушаете режим работы. Павел притормозил подъем. - Инспектор Жданов, отдел безопасности. Тон патрульного не изменился. - Будьте внимательнее. Выйдите из зоны риска. Вскоре Павел оказался в непосредственной близости от первой из странных областей - светящегося слоя площадью в два десятка квадратных километров. На фоне фиолетового купола стратосферы она выглядела красивой зеленовато светящейся паутиной, похожей на интерференционную картину световых волн. Узор "паутины" медленно и непрерывно менялся. Павел направил модуль прямо в ее центр, готовый изменить курс при первых же признаках опасности, но делать это ему не пришлось: аппарат сам собой, без команды, плавно отвернул от переливчатого светового покрывала. В рубке зазвучал тот же суровый голос: - Инспектор, вы в опасном районе. Прошу не мешать работе исследователей. Как слышите? - Прекрасно слышу, - пробормотал Павел сердито. - Чем опасен район свечения? - В его излучении есть жесткая компонента. - Модуль имеет полевую защиту от всех видов излучения. - И все же прошу не рисковать. Исследования свечения начались недавно, могут быть неприятные сюрпризы. - Хорошо, понял. Аппарат увеличил скорость и вышел из-под светящейся вуали. Земля на глазах превратилась в пухлый голубовато-зеленый шар. Десять тысяч километров до следующей загадочной области пространства - "пузыря отталкивания" - модуль преодолел за две минуты.
Здесь повторилось та же ситуация, что и в районе свечения: модуль изменил траекторию и погасил скорость почти до нуля. - Вы у зоны "два", - произнес знакомый патрульный. - Диаметр ее тысяча километров, включите локацию в диапазоне инфра. Павел послушно включил локаторы и увидел впереди и вверху мерцающую голубоватым светом объемную фигуру - сетчатый шар. Вокруг зоны установили радиоотражатели, догадался инспектор, чтобы видно было издалека. Напрасно полетел, подумал он вдруг, разглядывая на экранчике локатора светящуюся мошкару вокруг тысячекилометрового "пузыря". Никто сейчас не скажет, связаны ли эти странные образования с работой Ствола, а интуиция не обладает правом проверенного факта. Что из того, что я убежден в их связи? Доказательств-то нет. Доказать эту связь можно, только побывав в лаборатории… С полчаса Павел выписывал петли возле громадного шара, пустого, как и пространство кругом. С сочувствием подумал о суетящихся исследователях, которым предстояло больше разочаровываться, чем радоваться открытиям, и повернул модуль носом к Земле. Тоскливое чувство ненужности вернулось вновь и потащило за собой привычную цепь размышлений, конечным итогом которых были злость и боль неведомой утраты. В Управлении Павла ждало сообщение об испытаниях скафандра и короткая записка начальника отдела безопасности: "Павел, зайдите, вы мне нужны". Записка была оставлена два часа назад. Видеопласт кабинета на этот раз встретил его дубовой рощей, запахами прелой листвы, грибов. Ромашин из-за стола исподлобья посмотрел на инспектора, кивнул на стул.
Павел сел. Хозяин наклонился к столу, коснулся сенсора программ видеопласта, дубовая роща исчезла, кабинет замкнулся стенами из мерцающего огнями янтарного пластика. - Собственно, у меня к вам всего один вопрос. - Ромашин походил в задумчивости у стены и сел напротив. - Вам не кажется, что за вами следят? Павел оторопел. - Нет, - сказал он спустя несколько секунд, совладав с изумлением. - Зачем кому-то следить за мной? - Значит, нет… - повторил Ромашин, не сводя с него глаз. - Допустим, вы не заметили. А во время работы с лабораторией ничего странного вокруг вас не происходило? - Вы меня озадачили… Что имеется в виду? - Все, что выпадает из рамок обыденности - в поведении людей вокруг, в событиях, связанных с вашим участием. Попытайтесь вспомнить, это важно. - Я попытаюсь, - Павел развел руками, - но для этого нужно время. - Тогда у меня все. Вспомните - позвоните. Завтра в семь вечера по времени Москвы состоится экстренное совещание Совета безопасности ВКС. Прошу вас явиться на заседание, это здесь же, в Управлении, в конференц-зале. В своем кабинете Павел попытался собраться с мыслями, но из головы не шло выражение глаз Ромашина, когда он говорил: "Вам не кажется, что за вами следят?" Павел прочитал в них холодную заинтересованность и недоверие, граничащее с враждебностью. За что? За какие прегрешения? Кто может следить за ним, инспектором аварийно-спасательной службы, работником спецгруппы, в которую входят профессионалы следственного дела? Бред! Что стоит за этими вопросами?.. Павел тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, попытался вспомнить какой-нибудь необычный эпизод, но на ум ничего не приходило.
Тогда он отложил поиск "странного" на вечер. В "отделе бронемастеров" его ждал Алюш, одетый на этот раз в темно-коричневый костюм. - Вот, - сказал Алюш, подавая Павлу серый толстый балахон.
– Готов к испытаниям в полевых условиях. Надо только заказать снабженцам, чтобы в Центр прислали робота-андроида. Павел взвесил скафандр в руке. - Килограммов шестнадцать? - Восемнадцать без генератора поля и батарей. Полный комплект весит сорок один килограмм. В Центр прибыли к двух часам дня. Павел отметил появление у Ствола трех фиолетовых конусов.
Что-то новое… Инспектор нашел Златкова и сообщил о предстоящих контрольных испытаниях скафандра. Начальник Центра поманил Павла к себе, усадил рядом в пустующее кресло. В виоме виднелся Ствол, холмы и фиолетовые конусы на них. - Мы разработали метод наблюдения за слоем "хронопены" вокруг ускорителя. Не хотите посмотреть? Те конусы - антенны хроновизоров. Златков произвел необходимые переключения на пульте, и картина в центральном виоме изменилась. Пейзаж остался тем же, но холмы, покрытые травой, потеряли цвет, стали серыми, словно присыпанными пылью. Ствол из стройной белой колонны превратился в полупрозрачную неровную скалу, похожую на гигантский сталагмит. Куб лаборатории и вовсе исчез. Но главное, что "сталагмит" Ствола "дышал": форма его медленно изменялось, поверхность то вспухала прозрачными буграми, то опадала зализанными волнами, с крутых склонов отрывались студнеобразные капли, скатывались вниз, разбиваясь на "брызги", и постепенно рассасывались до полного исчезновения в сотне метров от подножия "ледяной скалы". - "Хронопена" в наглядном изображении, - сказал Златков. - Студнеобразные пузыри - это области пространства с локальным ходом времени. В каждом пузыре время течет по-другому. Если бы хроновизор появился у нас раньше, мы потеряли бы меньше автоматов. - Благодарю, - сказал Павел. - В свою очередь предлагаю посмотреть запуск робота в лабораторию. Кстати, не мешало бы включить хроновизор - будет видно, где робот войдет в "хронопену". Робот, одетый в скафандр, был уже готов к выходу. Алюш проверял, как он реагирует на команды, усатый Федор Полуянов натягивал на себя легкий пленочный скафандр. - Провожу до линии гипнозащиты, - пояснил он в ответ на вопросительный взгляд. - Готов, - сказал Алюш. - Можете начинать. Павел обошел фигуру в сером балахоне. Вблизи скафандр выглядел более внушительно, чем в первый раз по виому. - Какова программа? - Самая простая - пойти и вернуться, - пробормотал уже одетый Федор, застегивая прозрачный куб шлема. - Он обойдет лабораторию, войдет внутрь и попытается пройти в зал управления. Встретятся препятствия - вернется. Весь путь будет записываться на видео. Федор поднял руку и пошел к выходу. Серая сгорбленная фигура потопала за ним. Впечатление неземного существа усилилось, так как было заметно, что идет не человек. Павел проводил необычную пару и вернулся в зал контроля.
Посмотреть собралось человек двадцать. Златков занял место главного диспетчера и приказал в течение часа соблюдать в эфире режим радиомолчания. Шум переговоров на общей волне интеркома стал стихать. Павел устроился в кресле рядом с начальником Центра и стал наблюдать, как Полуянов ведет робота по берегу ручья. В километре от Ствола инженер остановился. - Дальше мне, к сожалению, нельзя. А хотелось бы… Иди, дружище. Робот размеренно зашагал к зданию лаборатории. Златков включил хроновизор, Ствол и здание лаборатории превратились в "ледяные утесы", даже отдаленно не напоминающие произведения рук человека. По их склонам все так же сползали сгустки многосвязного квантованного пространства-времени. Робот дошел до границы темпоральных эффектов и шагнул в "студень". На обычном экране его фигура причудливо исказилась, задрожала, стала зыбкой и скачком выросла в размерах. В виоме, принимавшем изображение от антенн хроновизора, было видно, как робот вошел в одну из жидких на вид капель, разделился на три одинаковых силуэта и, вспыхнув, пропал. Как сонные мухи, поползли секунды, складываясь в минуты, в десятки минут. Павел нашел глазами Алюша, начальник "бронемастеров" развел руками: что, мол, я могу сделать? В это время Павла тронул за рукав Ромашин. - Ждете? - Ждем. Уже час с небольшим. Его прервал голос наблюдателя: - Возвращается! Полуянов бросился бегом с холма к тому месту, где у границы запрещенной зоны должен был выйти робот. В виоме хроновизора длиннорукий урод вынырнул из шевелящейся массы "студня" в шести экземплярах, сложился в один. В обычном виоме робот выглядел иначе: сначала из черного прямоугольника двери главного входа вынеслось размазанное серое пятно, пролетело к границе несовмещения времени, миновав ее, превратилось в серого горбуна, который неторопливо направился к ожидавшему его человеку. - Поздравляю, - сказал Ромашин Алюшу. - Рано поздравлять, - оживился тот. - Посмотрим, что он принесет. - Он вернулся, а это главное. - Ромашин глянул Павлу в глаза. - Кажется, приближается ваш звездный час? - Мне пока не объяснили, что я должен делать в здании.
– Все объяснит Златков, лучшего специалиста у нас нет. Они стали смотреть, как возвращаются Федор и робот. Инженер почему-то размахивал руками, забегал вперед, останавливался, толкал серого "нечеловека" в толстое плечо, а тот размеренно шагал вперед, не обращая внимания на действия своего провожатого. Наконец Полуянов выдохся. - Он не отвечает на вызовы и не слушается команд. Что делать? Так мы пройдем мимо лифта в Центр. Разрешите, мои ребятки спеленают его и принесут вниз? - Действуйте, - буркнул Златков. На склоне холма показались "ребятки" Федора - два странных механизма, похожие на многоруких безголовых обезьян. Они ловко окружили невозмутимо шагавшего робота мгновенно опрокинули, заключив в захваты его руки и ноги, и понесли в Центр. Робот дернулся несколько раз и затих. Через несколько минут выяснилась причина молчания робота. Во-первых, антенны связи скафандра оказались "съеденными" необычней коррозией, а во-вторых, у робота почти полностью отсутствовал энергозапас. Павел не стал дожидаться, пока ученые разберутся в случившемся, и вместе с Ромашиным вернулся в Управление. - Я вижу, вы до сих пор сомневаетесь в целесообразности режима бедствия, - уже в кабинете сказал Ромашин. - Мне почему-то казалось, что внешняя сторона этого режима выражается эффектней. Два года назад я был свидетелем тревоги по форме "Шторм", тогда Управление проводило операцию "Демон". Где-то в Северной Америке обнаружили неземной аппарат, обладающий способностью изменять реальность мира, за ним прилетели хозяева, и дело едва не закончилось крупной катастрофой. Вот тогда режим бедствия был исключительно заметен: в воздух были подняты все три спасательных флота УАСС. - Руководителем операции был я. Но мы отвлеклись. Вы говорите, что на этот раз режим бедствия со стороны не бросается в глаза? Что ж, как мне кажется, это большая похвала отделу безопасности, да еще из уст профессионала. Наша работа и должна быть незаметной. Ну-ка, смотрите. Ромашин наклонился над столом, стремительно прошелся пальцами со сенсоратуре, в стенах комнаты загорелись ячеи виомов. Каждый показывал свою картину, в основном - рубки крейсеров космофлота и спасательных шлюпов, посты связи станций приема аварийных сигналов и посты оперативного дежурства, диспетчерские пункты аварийно-спасательной службы, кабинеты руководителей Управления. - Вы видите "изнутри" систему координации Управления по режиму бедствия. Я координатор операции, и на кабинет сведены все цепи связи и контроля. Напротив, в полутемной рубке одного из крейсеров звездного флота, плотный крупнолицый человек с коротким ежиком волос разговаривал с невидимым собеседником: - Эвакуируйте женщин и детей, остальные пойдут во вторую очередь. Потом пройдите по трассе Ориона в ТФ-режиме и пощупайте границу мрака, только без ненужного риска… В другом виоме в такой же рубке трое космолетчиков работали на общем пульте переговариваясь на таком узкоспециальном жаргоне, что Павел с трудом понял: космолет не мог пробиться в какую-то закрытую неизвестно чем область пространства, его выталкивало обратно. В третьем виоме разговор шел о свертывании дальних звездных экспедиций и подготовке к эвакуации колоний у других звезд. В четвертом директор УАСС разговаривал с председателем Высшего Координационного Совета Земли о необходимости переброса энергетического моста от энергостанций солнечного пояса в район Брянского леса, к установкам Центра защиты… Ромашин сделал выпад пальцем в стол, радуга виомов погасла. - Так-то, - сказал он. - Это наша работа, и пусть она будет видна только нам. Хочу вернуться к разговору, который вы сочли за неудачную шутку - о слежке.
Вспомните два момента: кто вам сообщил о вызове на Землю в отдел безопасности? Павел наморщил лоб. - Кто-то из дежурных бортинженеров космолета "Рысь", базового корабля экспедиции к Альфе Рыси. Меня направили туда для расследования причин исчезновения разведшлюпа с тремя исследователями. - Где исчез шлюп? - В одном из пылевых поясов. Вокруг звезды вращаются две планеты и три пылевых пояса, самый внутренний и преподнес сюрприз: в нем обнаружились твердые образования, "не влезающие" в рамки теоретических представлений об эволюции планет.
Предположили, что тела - искусственного происхождения, и… - Понятно. Вы направили модуль к этому пылевому кольцу… - И меня вернули. - Вы ничему не удивились потом? - А ведь верно!
Полет занял полтора часа, и когда я прилетел, заместитель начальника экспедиции сказал, что я вернулся вовремя. Мол, только что пришло ТФ-сообщение с Земли, чтобы меня отправили в отдел безопасности наземного сектора. Понятное дело, я удивился - как "только что"? Дежурный сообщил мне об этом полтора часа назад! Но разбираться было некогда, и я улетел. Вы хотите сказать, что меня вернули из полета до того, как пришло сообщение с Земли? - Более того, вас никто не вызывал на Землю. Павел засмеялся. - Выходит, я все придумал? Легко проверить. - Я констатирую факт: вас никто не вызывал. О том, что вы якобы "вызваны" в наш сектор, стало известно совсем недавно, случайно. Еще вопрос: полет к пылевому кольцу таил в себе опасность? - Как вам сказать? - Павел не сразу собрался с мыслями. - Вообще-то риск был, тем более что именно там и пропал разведшлюп. Но до меня в кольце побывали десятки людей на таких же модулях, к тому же я не работаю один, со мной была бригада поиска и поддержки… - И все же риск был… Я, кажется, понял. - Зато я ничего не понимаю! - Сейчас поймете. Вспомните последнее. Сегодня утром вы решили пройти по вектору от Ствола, посмотреть на странные явления: свечение стратосферы,
"пузырь отталкивания", так? - Признаюсь, это было лишним. Нет сомнений, что свечение и все остальное связано со Стволом. Но я не знал, что делать. - Во время полета вы разговаривали? - Со службой координации транспорта и патрулем. - Вас останавливали? - Дважды: у зоны свечения и у "пузыря отталкивания". - Что говорилось при этом? - Дословно не помню, но что-то вроде: "Вы в опасной зоне", "Включите локаторы" и "Не мешайте работе". - Дело в том, что с вами никто  не разговаривал! Во всяком случае, никтоизлюдей.  Коррекцию траектории полета осуществляют автоматы, а они не запрограммированы вести переговоры с пилотами всех видов транспорта. Были слышны только ваши реплики - и ни слова тех, кто с вами разговаривал. Павел молча смотрел на Ромашина. Тот слабо улыбнулся. - Интересно, правда?
Хотите верьте, хотите нет, но за вами установлено наблюдение. Хотелось бы знать, кто этот неизвестный радетель, волнующийся за вашу судьбу. Павел оценил скрытый подтекст речи начальника отдела: если бы ему не доверяли, этого разговора не было бы. - Если все это связано с лабораторией, - продолжал Ромашин, - а иначе все происшедшее с вами теряет смысл, то вывод напрашивается сам собой: кто-то - не люди - назначил вас главным исполнителем по выключению Ствола и печется, чтобы, не дай бог, до похода в Ствол с вами ничего не случилось! - Даже сказать нечего, полный сумбур в голове! - Павел погладил шею у затылка. - Но почему я? Чем я им так понравился? - И нас интересует этот вопрос. Вам придется пройти медосмотр в полном объеме и психологическое тестирование, не возражаете? - Согласен, если это необходимо. Но я понял, что наблюдают за мной не только неизвестные лица, но и коллеги? - Это вынужденная мера, вы же понимаете. Если мои предположения верны, вам ничто не угрожает… в ближайшем будущем.
Свое наблюдение мы снимем, но помните, что основные наблюдатели остаются. Кто они - друзья или враги, я не знаю. - Начальник отдела положил руку на плечо Павла. - Я все понимаю, Павел.
Утешать не буду, утверждать, что все кончится хорошо, тоже. В данный момент, уж ты прости, я думаю не о тебе и не о себе. На карту, по словам Златкова, поставлено будущее Мироздания, и что-то мне подсказывает, что он не на много преувеличил опасность. Конечно, для нас с тобой все равно, что будет со Вселенной, если исчезнем мы сами. Но у нас нет выбора - кого спасать… - Не надо меня убеждать, - тихо сказал Павел. - Все, что от меня зависит, я сделаю.
– Тогда иди. Наблюдение снимем, нет смысла дублировать… неизвестно кого, хотя у нас была другая цепь - выйти через тебя на этого наблюдателя. Павел вышел из кабинета. Ему предстояло долго разбираться во всем, что он услышал от Ромашина. "Почему же все-таки выбрали именно меня? - подумал он, открывая дверь своего кабинета. - Чем я отличаюсь от других? Кто я? Вот именно - кто?!" Он поднял голову, словно хотел увидеть наблюдателя, но увидел над собой только голубой потолок. Заседание Совета безопасности Высшего Координационного Совета Земли проходило в малом конференц-зале УАСС. С большинством присутствующих - представителями УАСС, Земплана, ВКС, социальных институтов - Павел знаком не был. Двоих или троих встречал в Управлении, директора УАСС видел в третий раз и лишь Ромашина и Златкова знал достаточно хорошо. На центральное возвышение зала взошла незнакомая темнокожая женщина в сари, с пышными седыми волосами, в которых посверкивали радужные капли. Женщина была немолода и некрасива, но взгляд выдавал в ней человека незаурядного и сильного. - Заседание Совета безопасности объявляется открытым, - сказала она певуче на интерлинге. - Кворум соблюден. Прошу помнить, решения заседания обретают силу закона. Экстренное сообщение сделает начальник отдела безопасности земного сектора Ромашин. Женщина села за стол, привычно набрала шифр записывающей аппаратуры, приблизила к себе усик переводчика. Ромашин занял ее место. Павел невольно напрягся, до него вдруг дошел смысл слов "Совет безопасности". Решения этого органа не могла отменить даже генеральная ассамблея ВКС. - Начну с того, что вы уже знаете, - проговорил Ромашин, глядя поверх голов присутствующих. - Две недели назад произошла катастрофа в лаборатории времени, в результате которой погибли пятьдесят шесть человек. За две недели расследования причин катастрофы удалось установить, что хроноускоритель - Ствол, как мы называем для краткости, продолжает работать, хотя и неизвестно, откуда он черпает энергию. С гипотезами ученых вас ознакомит заведующий лабораторией, доктор хронофизики Златков, я же приведу несколько примеров. По данным статистического управления за последние две недели резко возросло количество несчастных случаев, как на Земле, так и в Системе, увеличилось число аварий. Кроме того, по данным "Скорой помощи", за те же две недели возросло количество сердечно-сосудистых и нервных заболеваний. Прослеживается прямая корреляция между работой Ствола и негативными явлениями в жизни планеты. Ромашин посмотрел на Павла и отвел глаза. - Вокруг Ствола накапливаются нарушения природной среды, погодный баланс расстроен, синоптики с трудом справляются с нарушением погодного равновесия в масштабах материка. Поддерживать равновесие с каждым днем становится все трудней. Нет смысла обвинять СЭКОН в некомпетентности, в том, что он разрешил эксперименты со временем, не просчитав всех последствий. Главное сейчас - не допустить развития катастрофы. Начальник отдела снова посмотрел на Павла. Волнуется, догадался тот, за меня волнуется! - Однако появились дополнительные факты, заставившие нас задуматься, - продолжал Ромашин. - А именно: мы, то есть человечество, находимся под контролем. Факты проверены, сомнений нет. Реакция слушателей показалась Павлу забавной: все остались спокойными, задумчивыми, даже рассеянными, словно то, что они услышали, не выходило за рамки привычных представлений. Ромашин же отлично зная, с кем имеет дело, и точно, сжато перечислил факты, в том числе и о загадочном вмешательстве в поступки Павла неизвестного лица, позволявшем сделать вывод о контроле над людьми, пусть и не над всем человечеством, но хотя бы над теми, кто был так или иначе связан с катастрофой в Брянском лесу. - И последнее, - сказал Ромашин, оставаясь бесстрастным, как и все остальные. - Вы слышали об открытии необычных явлений, каким-то образом связанных с работой Ствола: свечение в верхних слоях атмосферы,
"пузырь отталкивания" материальных тел на высоте в десять тысяч километров над Землей, область поглощения у полюсов эклиптики. Все эти участки пространства укладываются на векторе, идущем из одной точки на поверхности Земли - из района расположения Ствола. Мы проверили этот вектор и дальше в космосе, сначала до расстояния в десять парсеков - не верилось, что дальнодействие работы Ствола распространяется так глубоко в космос, - никаких сюрпризов. Семнадцать парсеков - новая область отталкивания размером в полтора световых года. Тридцать четыре парсека - еще одна область поглощения диаметром около семи световых лет! Предел наших космолетов, как вы знаете, сто парсеков, так далеко уходили только одиночные автоматы-разведчики, рискнули и мы.
На сто втором парсеке крейсер "Славутич" воткнулся в ничто! Ромашин кашлянул, отпил несколько глотков сока из бокала. - Экипажу крейсера удалось спастись на автономном "панцире", их подобрал шедший в кильватере "Тиртханкар". Конечно, ничто - пожалуй, слишком сильно сказано, но то, что увидели разведчики, иначе назвать нельзя. Звезды впереди исчезли! Сзади все было, как и прежде, впереди - чернота! Корпус крейсера стал таять, испаряться… Знаю, звучит неправдоподобно. Нонсенс, чушь! Но, - Ромашин развел руками, - факт! А потом мы послали разведчиков по другим направлениям, и оказалось, что область пространства в радиусе ста парсеков от Солнца окружена той же субстанцией, в которой бесследно пропадают зонды и беспилотные модули. Млечный Путь исчез, будто все миллиарды его звезд погасли! Погасли и другие галактики, их свет за пределами стопарсековой сферы умер! Я не знаю, в чем тут дело, никто не знает. Сфера "нормального" пространства продолжает уменьшаться, звезды на ее границе гаснут, перестают светить. Мы свертываем экспедиции, эвакуируем колонии у иных звезд. Паники еще нет, но… - Ромашин замолчал. У Павла вспотели ладони, он был потрясен. "Эра Больших и Могучих Дел!" - вспомнил он ироническое высказывание Марича. Неужели все это - следствие катастрофы в лаборатории времени?! - И выхода нет? - раздался чей-то негромкий голос. - Есть.
Надо выключить генератор хронораспада. Поскольку тот, кто установил контроль над нами, не навязывает своей воли, своего решения, значит, мы пока действуем правильно. - Но ведь в Ствол пройти невозможно, вы сами говорили. - Да, риск смертелен и нет гарантии, что удастся выключить генератор. Но у нас нетиноговыхода!  - Уже есть кандидатуры? - Инспектор космосектора Павел Жданов. Павел встал. Он ждал вопросов, но члены Совета молчали.
Им не надо было долго разъяснять положение дел, и на что идет инспектор, они тоже понимали. На возвышение вышел Златков. - Не буду утомлять вас теоретическими выкладками, - начал он, более угрюмый, чем обычно. Физик осунулся, под глазами легли тени, возле губ пролегли складки, глаза сухо блестели. - Хронофизика пока остается наукой скандальной, ибо многие ее парадоксы каждый теоретик объясняет по-своему. И все же я попытаюсь свести гипотезы физиков, или хотя бы большинства из них, в одну… Итак, всех волнуют три вопроса: почему произошла катастрофа, чем все это кончится и что делать? Отвечаю по порядку. Катастрофа произошла из-за вмешательства извне. Расчеты специалистов сходятся полностью: с нашими энергиями и техникой "проколоть" время глубже миллиарда лет мы бы не смогли. Тем не менее это произошло! Другой вопрос - кто вмешался? Тут мнения расходятся. Многие считают: иной разум. Есть даже гипотезы - вроде той, что это работа "землян из другого угла времени". Я же считаю, что вмешались наши потомки, использовав наше оборудование для своих целей. Основания так считать у меня есть: доказано, что Ствол проник не только в прошлое, но и в будущее, чего не удавалось ни в одном из прошлых запусков… Вопрос второй: чем грозит вышедший из-под контроля эксперимент? По-моему, из сообщения Ромашина вы уже поняли ответ. Последствия эксперимента сказываются не только на Земле, но и в глубоком космосе: на расстоянии в сто парсеков от Солнца исчезли звезды, изменилась картина привычной нам Вселенной! Одно из двух: либо это проявление фиолетового смещения - сжатия Вселенной, либо свидетельство того, что мы замкнуты в своеобразной петле времени. Но в том, что мы не исчезли сразу после хронопрокола - Земля, Солнечная системы, ближайшее звездное окружение, - я вижу великую надежду! Надежду на то, что не все потеряно и еще можно что-то сделать, чтобы уцелеть. И вместе с нами надеются те, кто все это устроил, виновники катастрофы, наши правнуки. Почему они не могут сами исправить содеянное, я не знаю.
Но у нас самих есть шанс. Вот мы и подошли к третьему вопросу: что делать? Ответ прост: необходимо выключить хроноускоритель. Время само "вытолкнет" хроноген в нашу эпоху, и все вернется на круги своя… или не вернется! Златков умолк. - Но для каких целей иной разум или наши потомки использовали хроноускоритель? - спросил самый старый из членов Совета. - Да, - очнулся Златков. - Это лишь предположение, но уж очень хорошо оно укладывается в прокрустово ложе имеющихся данных. Всю информацию, все догадки и гипотезы, теоретический аппарат хронофизики и физики вакуума, космологии и теории сингулярных состояний я вложил в большой "мозг" Академии наук. И получил ответ: хроноген "провалился" в самое начало времен, и возможно, именно в этом причина Большого Взрыва, взрыва космического "яйца", породившего нашу Вселенную! Члены Совета переглянулись, нее у кого впервые промелькнули на губах легкие улыбки, только Павел поверил Златкову сразу. Но умудренные опытом члены Совета безопасности не стали доказывать Златкову, что его идея - всего лишь порождение человеческой мысли, пусть и пропущенной через умную машину; каждый из них уже принял решение, и теперь следовало из двух с лишним десятков решений составить одно самое верное в создавшейся ситуации. Павел внутренне поежился, представив, какое бремя ответственности несут эти суровые, молчаливые, сдержанные люди: от их решений сейчас зависела судьба человечества в целом… Златков понял реакцию присутствующих, но не обиделся. Он и сам на их месте отреагировал бы так же. К столу вышел Костров. - Нет смысла лишний раз утверждать, насколько серьезны заявления Ромашина и Златкова.
Предлагаю следующее: сконцентрировать усилия лучших умов человечества для разработки способа проникновения внутрь хроноускорителя, срочно подготовить дублеров Жданову, установив причины отбора его неизвестным наблюдателем, попытаться связаться через Ствол с теми, кто нас контролирует, и наконец сообщить о случившемся человечеству - люди должны знать все! Это главное, что должен решить Совет. Остальное - забота подкомиссий. Я имею в виду вопросы энергозатрат, эвакуации, перехода УАСС на всеобщий "Шторм" и так далее. Прошу высказываться…
Спустя час Павел шел с Ромашиным в медцентр Управления, где его ждали медики-эксперты со своей головоломной аппаратурой. У двери в медцентр начальник отдела придержал Павла за руку. - Дальше я с вами не пойду. Не знаю, что вам сказать, прежде чем вы… Понимаете? Волнуюсь. - Спасибо, - пробормотал Павел. - Я тоже, честно говоря, волнуюсь. Ничего говорить не надо, и так все понятно. - Наверное, действительно не надо. Слова на язык просятся какие-то слишком громкие, трескучие, вроде: "за спиной Земля", "от вас зависит судьба цивилизации"… Павел невольно улыбнулся. - Не мучайтесь, Игнат, тем более что судьба мира не только в моих руках. - Судьба мира… - сказал Ромашин так, что улыбка застыла на губах инспектора. - Помните философское определение времени? Время - это имманентное свойство мира, связанное с характером происходящих в нем изменений. Смысл фразы ускользает, прячется, несмотря на то, что все слова известны и понятны. Теперь мы точно узнали, что время - основа мироздания! Жаль, что поздно…
– Может, еще не поздно? - Может быть. Как выразился Златков: есть великая надежда! Надежда на то, что человек одновременно беспомощен и всемогущ. Идите. Буду ждать вас у себя. Ромашин отпустил руку Павла и направился по коридору к лифту, прочь от двери с надписью: "Медицинский комплекс УАСС". После всесторонней проверки в медцентре Управления Павел прошел медосмотр и психологическое тестирование в Институте проблем медицины Академии наук, но никаких отклонений от нормы в его здоровье, психике, в работе нервной системы отыскать не удалось. - Вы не бог хладнокровия, - сказал ему, пожимая руку на прощание, директор Института академик Латышев, - но исключительно уравновешенный, координированный, абсолютно здоровый человек. С чем и поздравляю! Речь академика тяготела к использованию слов в превосходной степени, видимо - старая закалка лечащего врача, но после встречи с ним Павел чувствовал себя увереннее и бодрее. Вечер он провел в архиве Управления, а утро встретил на Земле Пири в Гренландии - из-за желания умыться снегом. Свое желание он осуществил с лихвой: не только умылся, но и с головой провалился в сугроб на мысе Пири, куда от таймфага пролегла линия монора, совершенно пустого в такую рань. Возвращаясь, Павел изрядно продрог, с тоской подумал о биатлоне - на лыжи не вставал уже полгода, вернулся домой в Запорожье, сделал зарядку в полном объеме и принял горячий душ. Завтрак занял двадцать минут, а спустя еще полчаса Павел облетел Ствол на двухместном куттере и отметил появление у исполинской башни передвижного строительно-монтажного комплекса. В зале Центра он нашел Златкова. - У меня впечатление, что вы здесь живете. - Так оно и есть, - хмуро ответил начальник Центра. - Покидаю сей приют, лишь когда нужно провести циклы расчетов на больших машинах. Вы тоже сегодня рано. - Приказано отдыхать, но спать не могу, Из головы не идет мысль, что все события вокруг - не настоящие, понарошку. С вами такого не бывает? - Случается. Это оттого, что размах событий вышел за границу человеческого удивления. Каждому природой отмечен определенный запас эмоционального равновесия, заключенного между двумя стенами - полнейшего равнодушия и стресса от переизбытка впечатлений и переживаний. За первой стеной - болезнь, ибо равнодушие - это предел эмоционального покоя, за второй - смерть или, по крайней мере, уход в выдуманный, иллюзорный мир, в котором на психику уже ничто подействовать не может, она себя исчерпала. - Ну, до равнодушия мне далеко, а вот ощущение нереальности не проходит… Но простите за лирику. С высоты я заметил монтажный комплекс типа "Геракл". Что за стройка затевается? - Сегодня монтажники начнут установку максимального хроностабилизатора. Попробуем с его помощью пробить брешь в слое "вспененного" времени вокруг Ствола. - Златков поднял на инспектора измученные, словно от слез покрасневшие глаза. - Чтобы тот, кто пойдет в Ствол для его выключения, смог остаться в живых хотя бы на первом этапе. Павел кивнул, отворачиваясь. Златков знал, кто пойдет в Ствол первым. В девять утра в Центр заявился Ромашин и сообщил, что решен вопрос с дублером. Вторым вслед за Павлом, в случае его неудачи, в Ствол должен был пойти сам начальник отдела безопасности. Поговорили о координации всех служб во время первой вылазки Павла в здание лаборатории. Вместе побывали в секторе зондирования, где Федор Полуянов с товарищами готовил к запуску в Ствол новую партию конкистадоров. - Эти должны пройти почти все, - сказал инженер, похлопывая по глянцево-черному боку одного из "пауков". - Мы усилили защиту мозга, хотя пришлось пожертвовать полифункциональностью. Они теперь почти ничего не умеют делать, кроме видеосъемки. - Какова же их программа? - спросил Ромашин. - Цель! - бросил Федор повелительно. "Паук" что-то тихо проскрипел в ответ. - Скоростная звукозапись, - пояснил инженер. - Ответь в нормальном диапазоне. - Цель - установить контакт с людьми, - забубнил конкистадор басом. - Задать вопросы в записи, получить ответы, доставить ответы… - Довольно.
Конкистадор послушно умолк. Павел переглянулся с Ромашиным, в глазах которого мелькнул веселый огонек, и вернулся вместе с ним в зал контроля. До обеда Златков и его помощник рассказывали им об аппаратуре, оборудовании и расположении помещений лаборатории и Ствола, показывали голографии внутренних интерьеров, разрезы, видеофильмы. Обедать Павел пошел с легкой головной болью: пришлось прокачать через память за короткое время небывалое количество информации. В два часа дня Павел и Ромашин сдали экзамен на знание оборудования и работы главных систем, инспектор в последний раз опробовал скафандр и проверил, все ли взял с собой в первый поход в лабораторию. Его вывели из подземелья, гурьбой вышли на склон холма: Ромашин, Златков, Федор, инженеры и операторы связи, ученые. Все молчали, прощаться было глупо, и только Златков пробормотал: - Всего тысяча дней… Никто его не понял, кроме Павла. Начальник Центра напоминал о том, что до "конца света" осталась тысяча дней - если судить по скорости сжатия мрака вокруг еще "живой" звездной области пространства с Солнцем в ее центре. Громада Ствола заслонила горизонт. Павел оглянулся, зная, что за ним наблюдают, по крайней мере, с четырех сторон. До сахарно-белого куба лаборатории оставалось не более двухсот метров серо-коричневой, губчатой, как пемза, площади: трава здесь, вблизи от Ствола, так и не выросла. Скафандр был тяжеловат, хотя и не причинял особых неудобств. - До встречи, - сказал Павел, шагнул вперед и остановился, потому что услышал чей-то голос: - Не ходите туда. - В чем дело? - спросил Павел.
– Кто это сказал? - Что именно? - отозвался Ромашин. - О чем ты, Павел? - Показалось… Павел не страдал слуховыми галлюцинациями даже в моменты наивысшего нервного напряжения, поэтому интуитивно понял, что его предупредили "иные". Он снова шагнул к зданию, но, как ни готов был услышать чужой голос, все же вздрогнул. - Не ходите, - повторил обыкновенный человеческий баритон. Павел отключил радию, чтобы его не слышали в Центре. - Почему? - По двум причинам: первая - вы нужны для отключения Ствола, вторая - идти в лабораторию нет смысла, цепи управления хроноускорителем давно прекратили существование. Здание лаборатории в настоящий момент только внешне выглядит зданием, внутри это перекресток пространств с разными свойствами. - Но это знаете вы, - сказал Павел. - Не мы. Если вы правы, я проверю и вернусь. Я обязан сделать это, понимаете? Почему вы не остановили Игоря Марича? - Мы предупреждали, он не поверил. - Почему же уверены, что поверю я? Он жив? - Нет информации. - Раз уж зашел этот разговор, ответьте на два вопроса. Что произошло на самом деле? Тихое потрескивание в наушниках, словно неведомый собеседник задумался, стоит отвечать или нет. Наконец прозвучал знакомый баритон: - Родилась Вселенная. - Но ведь она родилась давно - миллиарды лет назад! - И да, и нет. Нет вещи более относительной, чем время. - Не понимаю. - Думайте. Вы все же намерены идти в здание? - Да. Подождите, остался еще вопрос. - Вы задали оба. - Простите, второй возник попутно с первым. Вопрос личный: почему именно я выбран вами для… выполнения задачи? - Вас "выбрали" не мы - законы природы. В самом первом, грубом и неточном приближении ответ сводится к закону обратной связи. - Поясните, пожалуйста. - Думайте. - А если я… не сумею выключить генератор? Что тогда? - Этого не знает никто во Вселенной. Вас зовут, прощайте. Павел опомнился и включил рацию, на ходу придумав несложное объяснение и задержке, и отсутствию связи. - Все в порядке, иду дальше… Границы зоны "вспененного времени" он пересек незаметно для себя, вернее, заметил только по прекращению радиосвязи. Динамики скафандра сразу перестали потрескивать и доносить голоса операторов связи и патруля УАСС. Как и робот до него, Павел сначала обошел здание кругом, проверяя работу всех систем скафандра. Никаких неприятных ощущений не появлялось, хотя он находился в среде смертельной для незащищенного человека.
Павел решительно поднялся по ступенькам под козырек входа, включил поясной прожектор и шагнул в вестибюль. Белые, изъеденные ямками и порами неведомой коррозии, гнутые стены, вычурные желоба пандусов, ведущих на галерею, чаша мертвого фонтана посередине, наклонные щиты зеленоватого цвета, расколотые трещинами, куб светомузыкального устройства, серый, в черных потеках, три выхода в коридоры с полупрозрачными створками дверей… Внимание Павла привлекла ажурная черная колонна, вырастающая из пола и исчезающая в сводчатом потолке. Павел обошел колонну, пытаясь уяснить, для чего она здесь. Ни Златков, ни второй лектор ничего о ней не говорили. Выходит, колонна обязана своим появлением последнему эксперименту. Что же это такое?
Обойдя вестибюль, Павел вспомнил о Мариче, несколько раз позвал его, сначала по рации, потом через звукопередатчик. Ответом было эхо и серии тихих щелчков в наушниках. Что-то незаметно, что здесь "перекресток пространств", подумал Павел. Разве что дырчатая колонна - иное пространство? И на первый взгляд - ничего опасного. Отчего же не вернулся Игорь?.. Он вырастил из универсального инструментария щуп и, подойдя ближе к резной колонне, коснулся им ее стенки.
В следующее мгновение пространство вокруг искривилось, наступила короткая невесомость, и Павел оказался внутри колонны, подвешенный неизвестной силой точно по оси ажурной трубы. Вокруг, куда ни глянь, висели десятки или даже сотни горбатых фигур в зеркальных балахонах - отражения разведчика в слоях неизвестной субстанции. Павел осторожно шевельнулся. В наушниках раздался щелчок, а вслед за ним женский голос: - Нуль-вызов принят. Заказывайте выход. Солювелл-три готов к перегибу. Ваша масса? - Э-э?.. - хрипло проговорил Павел. - Масса сто тридцать три килограмма… Простите, где я нахожусь? В голосе незнакомки удивления не прозвучало, только вежливая готовность и доброжелательность: - Вы в трансгрессе Солювелла-три. Срок выхода три минуты, массу принимаю, код перегиба бам-у-эс-тридцать-тридцать. - А попроще? - Трансгресс - парамост пространственных перемещений, перегиб длится три минуты, выходы квантованы, ближайшая точка выхода - Балор-девять, сто десять тысяч парсеков. - Так далеко мне не надо. - Павел заметил, что женский голос произносит совершенно иные слова, но речь синхронно переводится на русский язык. - Солювелл-три - это Земля? Или Солнце? - Это Колыбель, около четырех миллиардов лет назад называлась Солнечной системой. Больше информации не имею. Обратитесь в общий Информ Солювелла-три. Могу предложить код обмена сто второго хроноквантградуса. - Не надо. Могу я… э-э, каким-то образом выйти из этого парамоста… трансгресса… без перегибов и перемещений?
В тот же момент Павел очутился на полу холла рядом с решетчатой колонной, не изменившей своего мирного вида. Вот тебе и труба!.. Трансгресс… первая точка выхода - сто десять тысяч парсеков! Попробуй, дойди обратно! - Чувство юмора - это неплохо, - раздался рядом тихий голос. Не женский, мужской. - Но лучше бы вы не теряли чувства осторожности. Павел оглянулся, посветил фонарем - никого. - Это снова вы? С кем я сейчас разговаривал? - С автоматом обслуживания трансгресса. - Так эта труба - что-то вроде таймфага? - Через здание лаборатории проходит линия перегиба пространственных координат, ваш мозг воспринимает ее как "трубу". Не отвлекайтесь. - Понял, - вздохнул Павел. - Спасибо за совет. Где-то далеко в глубине здания с тонким звоном лопнула струна - именно такой звук коснулся слуха. Павел вздрогнул, машинально проверил встроенную в пояс и предплечья скафандра аппаратуру звуко- и видеозаписи: работают, и направился к двери в коридор, ведущий к лестничной клетке. Ему предстояло подняться на четвертый этаж в зал управления лабораторией. Автоматика двери не работала. Павел нашел заслонку ручного управления, нащупал рычажок и потянул на себя. Коридор за дверью выглядел странно. Его стены были волокнистыми, как спрессованный дым, и уходили вверх на недосягаемую высоту, луч прожектора терялся, казалось, где-то в километре от пола. Но и пола, как такового, не было, вместо него во всю ширь коридора пролегала рваная каменная борозда, по дну которой бежал ручей. Струя воды добегала до самой двери и… исчезала, будто отрезанная невидимым лезвием! Павел прислушался, но плеска ручья не услышал. Лишь издали, из глубин здания долетали иногда странные звуки: потрескивания, мокрые шорохи, удары водяных капель в гулкое дно, звуки лопнувшей струны… Инспектор выключил прожектор, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, но увидел только светлую щель над головой - там, где исчезали в вышине стены коридора. Пока ничего особенного, подумал он, снова включая свет, - кроме непонятного исчезновения вод ручья.
Еще один эффект перекрученного пространства-времени? Меня это в данный момент не касается, надо идти вперед, пока возможно… Он шагнул на буро-коричневый пласт каменной борозды и… с грохотом полетел куда-то вниз, в глубокую пропасть. Стены коридора скачком выросли в исполинские вертикальные горные склоны и отдалились за пределы видимости, бугристый вал борозды превратился в скалистый хребет, конус прожекторного света сузился, ударило в ноги.
Ошеломленный Павел, ощутив под ногами твердую почву, машинально шагнул назад - сзади должна была находиться дверь в холл. Но все осталось на своих местах. Под ногами гладкий коричневый бугор, рядом изломы скал, в сотне метров луч прожектора вязнет в полной тьме, высвечивая те же скалы и каменные складки. Павел выключил свет и увидел сзади далеко-далеко вертикальный блик высотой в несколько километров. Вот это, что называется, влип! Куда же меня занесло на этот раз? В подвал? Или "перекресток пространств" в действии? Недаром не хотелось сюда идти…
Скалы и камни… и ручей в коридоре… ручей? Инспектор прислушался. Справа от него слышался равномерный глухой шум, который он поначалу принял за шум в ушах от удара. Павел прошел метров двести, наткнулся на ребристую серую стену, обрывающуюся куда-то вниз, и посветил в провал.
Луч выхватил из темноты серо-зеленую массу несущейся воды. Река!.. - Река, - сказал он вслух, еще не веря догадке. Но это не могло быть совпадением: каменная борозда с ручьем в коридоре и хаос скал и река - здесь, где он очутился. Коридор не изменился, изменился он, Павел Жданов, превратился в гнома, в Нильса Хольгерссона из древней шведской сказки. Один из темпоральных эффектов в действии, а именно - эффект трансформации масштабов при переходе из одной локальной области многосвязного пространства-времени в другую. Ничего особенного, придется вернуться назад, к двери, перешагнуть магическую черту, за которой располагается обычный мир холла.
Однако здесь немудрено и заблудиться. Может, Марич до сих пор плутает между скалами? Павел включил звукопередатчик на всю мощь: - Игорь! Отзовись! Многократное эхо разбросало пригоршни звуков по каменным склонам, ущельям и долинам и погасло в теснине реки. Павел подождал ответа, вздохнул и зашагал вдоль берега, по кромке обрыва, в ту сторону, куда река несла свои безжизненные воды… В холл он вышел через пять часов, если верить хронометру скафандра. Сам переход прошел мгновенно: Павла ударило обо что-то твердое, голову пронзила острая колючая боль. Очнувшись от короткого беспамятства, он понял, что стоит в холле на четвереньках. Под руками и ногами множество пластмассовых осколков, на полу лучевидные пятна ожогов. Поднялся на ноги, посветил кругом. Дверь была сорвана и разбита, углы стены в местах крепления двери выщерблены и оплавлены. Павел направил луч в коридор и хмыкнул. Каменная борозда с ручьем исчезла, пол коридора блестел, как металлический, зато стены почернели, стали жидкими, по ним ходили волны, вскипали фонтанчиками, проливая на пол черную дымящуюся жидкость. Павел не рискнул еще раз выйти в коридор. Две вещи беспокоили его: ограниченность энергозапаса скафандра и то, что за пять часов путешествия по "горной стране" неведомого мира вне здания могло пройти гораздо больше времени. Ожидающие могли не вытерпеть и послать дублера.
Решетчатую колонну трансгресса в центре холла он обошел на расстоянии, осмотрел колодцы лифтов, но заходить не стал. Оставалось еще два коридора, и каждый мог привести к цели - на лестничную клетку, а там подняться на четвертый этаж будет несложно. Но второй коридор отсутствовал вовсе. Павел поворочал прожектором - луч света вяз в чернильном мраке без единого проблеска. Пустота, космический вакуум! Ощущение опасности здесь стало острей, сами собой напряглись все мышцы, захотелось спрятаться под надежной защитой корабельной обшивки - стереотип космонавта, привыкшего мыслить категориями космической спасательной службы. Павел аккуратно прикрыл дверь, отошел и облегченно вздохнул. Собрался было отдохнуть и перекусить, но звук лопнувшей струны заставил его пить и есть на ходу. Торопясь, проглотил несколько глотков витаминизированного желе, запил брусничным соком и спрятал мундштук пищеблока.
Последний коридор был нормальным на вид. Прямоугольного сечения, сизый, в голубых разводах "сырости", он исправно, без сюрпризов вывел инспектора к лестничной клетке. Однако стоило посветить в проем двери, ведущей на лестницу, как сразу стало ясно, что пройти наверх не удастся и здесь. Вместо лестничного пролета взору предстала круглая труба, уходящая вверх метров на сто и обрывающаяся внизу всего в двух метрах. Павлу показалось, что он выглянул из люка космолета в пространство: вверху проплывали звездные россыпи, внизу - две звезды поярче, темно-багровая и желтая. Из недр здания прилетел металлический стон. Павел невольно вздрогнул, оглянулся: показалось, что кто-то смотрит в спину. Коридор был пуст, но ощущение взгляда не исчезло, только ослабело. Из холла донесся тихий отчетливый хруст и треск - кто-то шагал по битой пластмассе. Павел в несколько прыжков преодолел коридор, выскочил в вестибюль.
Прожекторный конус выхватил из тьмы знакомый ажурный цилиндр, пустые стены, гладкий пол.
Никого. Хруст повторился. Павел резко повернулся и направил луч в угол. У расколотого щита топтался на месте шестиногий конкистадор. Три глаза его вспыхнули зеленоватыми бликами в свете прожектора, казалось, он плачет. - Ф-фу! - выдохнул Павел, снимая руку с рукояти пистолета на поясе. - Напугал, насекомое! Ты откуда? Паук что-то проскрипел. - Ответь в нормальном ритме.
Снова тихий прерывистый скрип. - Значит, не можешь. Плохи твои дела. Тогда веди меня в зал управления лабораторией. Живо! "Паук" смешно перебрал ногами на месте, тихо свистнул и побежал через холл к первому коридору, где недавно был ручей. Теперь там не было ни каменной борозды, ни ручья, металлический пол покрывали лужи черной жидкости со стен. Остановившись на секунду, конкистадор снова свистнул, прыгнул в коридор. Громыхнуло, кибер исчез и вместе с ним исчез коридор. На его месте образовалась дымная яма, на дне которой сквозь дым всплыл шар планеты в оспинах и шрамах кратеров. Планета больше всего походила на Меркурий. - Понятно, - сказал Павел, пытаясь разглядеть планету подробней. - Вечная тебе память… туда мне тоже не надо.
Далеко. Хорошо, если это Меркурий, а если иная звездная система? Да еще не имеющая станции таймфага? Н-да, прав был Голос, это действительно перекресток пространств… Павел слизнул языком пот над губой и вернулся в "нормальный" коридор. Три двери слева и три справа. И все они открывались в пространства неведомых миров… Первая из них скрывала за собой пещеру, вернее, великолепный грот с зеркалом воды и сверкающим панцирем натеков. Вторая выходила на морскую террасу, мокрую от долетающих брызг: прибой яростно строгал камень террасы, обтачивал гальку, дробил щебень в песок. Море было неземное - как загустевшая кровь, оно искрилось и гнало светящуюся пену. Небо в этом мире было глухим, беззвездным, на горизонте смутно проглядывал тусклый коричневый диск - не то планета, не то светило. Павел аккуратно закрыл за собой дверь, постоял в задумчивости у соседней. За нею начинался чудовищный фиолетово-черный лес, деревья которого напоминали мохнатые человеческие уши с сотнями крохотных глаз. Лес был полон таинственных звуков и движения. За четвертой дверью пейзаж был странный, словно вмурованный в толщу стекла или прозрачного желе: что-то полупрозрачное, скользкое, мерцающее медленно ползало там, рождались и умирали голубые огни, бледные сетчатые тени и пятна. Пятая и шестая двери не открывались. Павел потоптался в коридоре и вдруг вспомнил, что галерея перехода из лаборатории в Ствол начинается двумя этажами ниже. Он мысленно представил план этого нижнего горизонта, вышел в вестибюль и снял с пояса пистолет. Лифты не работали, лестницы перестали быть лестницами, и на нижний этаж можно было попасть только через перекрытие - с помощью грубой силы. Павел рассчитал импульс, способный пробить двадцать сантиметров пластобетона, выбрал точку удара в трех метрах от себя и нажал на спуск. Из дула пистолета ахнуло пламя разряда, вонзилось в пол, и в то же мгновение сильный удар в грудь отбросил инспектора к стене. Ослепительный клубок огня, роняя тающие клочья, метнулся в стену напротив. Пол завибрировал, здание вздрогнуло, шатнулось, гул и грохот всплыли из его недр…
Чувствуя подступающую к горлу тошноту борясь с неожиданно подкравшейся слабостью - видимо, часть неведомой энергии прорвалась-таки сквозь защиту скафандра, - Павел побрел вдоль стены и выходу, оглядываясь на разгул стихий. За бледной стеной огня он разглядел черный поток, затопивший чашу фонтана. Когда инспектор вышел из лаборатории, его встретила хмурая беззвездная ночь… - Все? - спросил Ромашин, подождав минуту. Павел кивнул. В кабинете начальника отдела, кроме него и Павла, сидели директор УАСС, заместитель председателя Высшего Координационного Совета Орест Шахов и Атанас Златков. Ромашин оглядел присутствующих и снова повернулся к Жданову. - Ты отсутствовал двое с половиной суток. Утром хотели посылать дублера.
Кстати, почему ты не записал голос "потомка"? - Это был скорее всего не голос, а мыслепередача. - Поясните, о чем речь, - попросил Шахов. - Я не знаю подробностей. Ромашин рассказал о таинственном незнакомце, контролирующем действия инспектора. - А по-моему, потомки вмешаться не могли, - сказал Костров. - Своим вмешательством они рискуют изменить собственную реальность, разве не так? - В известной мере это парадокс, - согласился Златков. - Но и его можно объяснить по-разному. Может быть, в момент проведения эксперимента возникла развилка во времени, и наши наблюдатели - из другой ветви мира. Но скорее всего вступил в силу закон затухания последствий, и потомкам на большом отрезке времени не страшны никакие изменения в нашей эпохе. - И все же я не понял, почему именно Павел Жданов выбран… теми, кто контролирует, - пробурчал Шахов. - Неужели он столь незаменим? Извините, - Шахов повернул голову к Павлу, - у меня нет намерения обидеть вас, но почему - именно вы? - Не знаю, - тихо сказал Павел. - Никаких особых заслуг у меня нет, сверхспособностей тоже… - Очевидно, этот выбор навсегда останется загадкой для нас, - сказал Златков. - Жданов, как вы уже слышали, задавал вопрос своему куратору, но ответ получил расплывчатый. Можно предположить, что наблюдатель не захотел прямо ответить на этот вопрос, оставив нам самим домысливать сказанное.
Вполне вероятно, что Павел совершенно случайным образом оказался закоррелированным в петле времени, и никто его не выбирал, никто не вмешивался в эксперимент, просто Вселенная замкнулась сама на себя по цепочке: Земля - Брянские леса - хроноускоритель - Павел Жданов.
Вернее, она еще только замкнется, когда Павел проникнет в Ствол и выключит генератор. - Довольно туманно… Но как вы мыслите осуществить выключение? - Предстоит спуститься по цепочке эпох - цепочке выходов Ствола в прошлом - в тот момент истории Вселенной, куда "провалился" хроноген, найти его и уничтожить. Звучит просто. - А если удастся выключить, означает ли это, что мир вернется к исходному моменту истории - к началу эксперимента? - У меня нет ответа на этот вопрос. - Хронофизик опустил голову. - Есть только надежда. Нами задействован весь вычислительный потенциал Академии наук, но прогнозы финала требуют так много данных, что машины превратились в обычных прорицателей - в электронных гадалок. Ответы слишком неопределенны. После выключения мы можем "вывернуться наизнанку" - оказаться в другой Вселенной с другими свойствами материи. Можем "прыгнуть" в прошлое на несколько миллионов лет или в будущее на столько же - для вечности все едино, что миллион лет, что краткий миг; наплевать ей и на то, будет ли вообще существовать человечество. Может случиться, что та Вселенная, в которой мы сейчас разговариваем, исчезнет, а сам факт ее существования окажется фактом виртуальным, иллюзией, "сном" первоначального ядра материи, той сингулярности, взрыв которой и воздвиг космос со всем его содержимым. Это все страшные прогнозы, модели катастроф, исключающие нас, род человеческий, как разумную и борющуюся силу. Есть и счастливые прогнозы, например: мир устоит перед натиском энтропии, и мы окажемся там, откуда начали… Златков помолчал, пожал плечами и криво улыбнулся… Ромашин подождал реакции присутствующих. Все молчали. - Атанас прав, - заговорил он. - Высказанные им гипотезы всерьез воспринять трудно, но мы должны исходить из того факта, что в радиусе ста парсеков от Солнца происходит свертывание пространства. Вселенная "ждет", чем закончатся наши попытки обуздать вырвавшуюся из-под контроля стихию, иначе мы давно прекратили бы существование. На худший вариант рассчитывать нечего - это гибель цивилизации, гибель всего сущего. Значит, надо подготовить операцию так, чтобы выиграть жизнь. Решение Совета безопасности вы знаете: в Ствол пойдет Павел Жданов. Весь технический потенциал Земли готов работать на нас. Следует немедленно решить, что потребуется для операции, как организовать дальнейшую работу УАСС и Центра защиты.
– Как я понял, через лабораторию в Ствол пройти невозможно, - заметил Шахов. - Или все же есть шанс? - Не думаю, - отозвался Златков. - Оттуда не возвращаются даже конкистадоры с дополнительной хронозащитой. И у меня есть подозрение, что выстрел Жданова не пройдет бесследно. По теории выделение энергии в возбужденном хронополе ведет к распаду вещества. Если теория верна, скоро мы убедимся в этом воочию. - У меня сомнения иного рода, - вставил Костров. - Справится ли Жданов один? - Существенное замечание, - кивнул Ромашин, - но у нас появилась идея использовать помощь некоторых изолированных в Стволе групп людей, попавших туда в момент хронопрорыва. Помните, я говорил о мужчине и женщине? По информации, которую удается получить от конкистадоров, известно, где они находятся в настоящее время. Мы перешлем им инструкцию, что делать, если… не хочется говорить об этом, но рассчитывать придется… если с Павлом что-нибудь случится. Какие у вас есть вопросы? Ко мне? К Жданову? Четыре взгляда - откровенно изучающий, испытующий, недоверчивый и сожалеющий - уперлись в Павла. - У вас к нам, Павел? - Нет, - покачал головой инспектор, ощущая неловкость. Ему вдруг очень захотелось проснуться, хотя он точно знал, что не спит. Ромашин тронул сенсор, кабинет превратился в панорамный виом. Холмистая равнина, отгороженная с одной стороны хвойным лесом, убегала к горизонту, где подпирал небо колоссальный пик Ствола… Павел стоял на вершине холма спиной к Стволу и смотрел, как из-за леса встает солнце. Травянистая равнина, вызвездившая одуванчиками, была седой от росы. В долинах между пологими увалами стлался-змеился туман. - Помните, конкистадоры реагируют только на прямой приказ, - бубнил сзади Федор Полуянов, поправляя что-то на поясе скафандра Павла. - На горизонтах, имеющих выход в пространство определенной временной эпохи, установлены хронокапсулы мембранного типа: внешне напоминают обычные лифты. Ими можно пользоваться, но только "вниз", в глубь истории. Вверх, в будущее, они не действуют, как и всякие мембраны, они пропускают материальные тела в одну сторону…
Павел все это слышал не раз, но перебивать инженера, не знающего, чем помочь и что сказать, не хотелось. - На всех горизонтах Ствола смонтированы ниши безопасности, - продолжал Федор, - в них можно не бояться коррекций и временных провалов. На четных горизонтах в северных коридорах вделаны в стены контейнеры с НЗ: молекулярные синтезаторы воды, блоки с продуктами, подвергнутыми субмолекулярному сжатию, аптечки, оружие… Павел повернулся лицом к Стволу. С расстояния в пять километров детали на белом теле Ствола не замечались - он казался идеальным цилиндром, мачтой без парусов. Павел перевел взгляд дальше. От куба лаборатории не осталось ничего, кроме странных, металлических на вид башен, похожих на чудовищные клыки. Башни торчали из стометровой воронки в земле, заполненной плотным черным дымом "аморфного времени". Воронка постепенно росла в глубину, "дым" разъедал землю, горные породы, металлы - любое вещество, кроме башен, добавляя работникам Центра защиты новые заботы и тревоги. - Учти, что все эффекты, о которых говорил Златков, реальны. - Федор опустился на колено, проверяя защиту сапог скафандра. Павел посмотрел на грозное сооружение в несколько сот метров высотой, похожее на старинную пушку, ствол которой уперся в тело Ствола. Оптимизатор единственной временной линии "настоящее - прошлое", с помощью которого Павла должны были "выстрелить" внутрь Ствола.
– Мы готовы, - раздался в наушниках голос Ромашина. До Павла не сразу дошел смысл сказанного.
– Я тоже, - с запозданием ответил он. Федор, продолжавший что-то говорить, вдруг замолчал, поднялся, похлопал Павла по плечу и протянул руку. - До встречи, Павел. Будем ждать. - До встречи. - Павел пожал руку и пошел к куттеру в низинке у рыжего ручья. Через несколько минут он стоял на верхней смотровой площадке металлического левиафана, уткнувшегося хоботом в Ствол.
Чуть задержался у люка. Сзади уже никого не было видно, равнина из конца в конец была пуста, поднявшийся ветер гнал по ней зеленые волны, солнце скрылось за растущей пеленой облаков. - Даем предупреждение, - послышался в наушниках чей-то голос. Над холмами трижды прокатился леденящий душу вопль сирены. И стало совсем тихо будто в Центре вырубилась связь или отказала рация скафандра. Павел шагнул к люку и остановился. Ему показалось, что кто-то большой, как планета, но дружелюбно настроенный посмотрел на него сверху. - Это… вы? - спросил инспектор негромко, забыв, что его слышат в Центре. - Да, - раздался знакомый твердый и спокойный Голос.
Он мог бы принадлежать и нормальному, уравновешенному и сильному человеку. Павел даже представил его лицо, тут же подумав, что у хозяина Голоса, возможно, лица нет совсем. - Что маня ждет? Вернее, что ждет нас всех? Молчание. - Не хотите отвечать или не знаете сами? Снова молчание. Тишина и в Центре. - Тогда ответьте хотя бы, кто вы? Минута, потом тихий и вежливый ответ: - В лексиконе человечества нет слов, чтобы выразить такое понятие. Оно появится примерно через четыре миллиарда лет после вас. - Значит, вы все-таки из будущего? Наши потомки? - В какой-то мере. К сожалению, не существует даже упрощенных аналогий, чтобы вы их поняли. Все гораздо сложней, чем вы представляете. Извините. Павлу почудилась в голосе неизвестного грустная нотка. Мы дети для них, подумал он. Дети, едва начавшие ходить, изучающие мир и себя на собственных ошибках, с болью и муками, и сомнениями… а может быть, и того меньше, не дети - лишь эмбрионы на первой из стадий развития всеобщего разума… В наушниках ни звука, будто все вымерло вокруг на многие сотни километров. Центр тоже молчал, и Павел понял, что на этот раз разговор с "потомками" услышан всеми. Он вдруг испугался, что короткий звуковой контакт с наблюдателем закончится и давно мучивший его вопрос так и останется без ответа. - Подождите, - быстро сказал он. - Последний вопрос… очень важно! Кто виноват в катастрофе? Мы, люди, или кто-то еще? Кто ошибся? - Способность совершать ошибки не единственная положительная черта человека. Да-да, положительная! Ибо человек лишь тогда творец, когда он непредсказуем. На свой вопрос попробуйте ответить сами. Позволим маленькую подсказку: вы знаете, что такое эффект бумеранга? - Эффект противоположный тому, который ожидался в результате эксперимента? - Вот и подумайте сами над этим эффектом. Уверен, поймете.
– Но в данном случае речь идет о пробое времени в глубокое прошлое. В чем тут сказался эффект бумеранга? Мы добились своего, хотя и дорогой ценой… Собеседник не ответил. Прошла минута, другая, и Павел понял, что ответа не услышит совсем. Разговор закончился, с ним попрощались, дали понять, что за него беспокоятся, ждут его прыжка в неизвестность. Эффект бумеранга… Не в том ли он, что человек зачастую беспомощен, когда он всемогущ? Не последствием ли его действий является рождение Вселенной? И не от него ли зависит ее гибель?.. Павел вдруг почувствовал, что его сознанием завладел кто-то огромный и властный. Оно раздвоилось: одной его "половиной" инспектор сознавал, что стоит на площадке хронооптимизатора, другая позволяла видеть все как бы со стороны. Сначала он увидел Ствол с расстояния примерно в пятнадцать километров: стройная белая тростинка на зеленом фоне. Потом скачком картина изменилась. Ствол провалился вниз, земля из плоскости выросла в голубоватый дымчатый шар, видимый с высоты в десять тысяч километров. Новый скачок: Земля превращается в искру света и теряется на фоне таких же искр - звезд Млечного Пути. Солнце видится пылающей косматой дырой в золотом ореоле, на него больно смотреть. Еще скачок, и на месте Солнца возникает грандиозная, слепящая глаз звездная спираль - Галактика!.. Долго-долго смотрели на эту спираль двое: Павел и молчаливый его гид. Весь обозримый космос был уже темен и нем, и только колоссальная система звезд - Галактика, будущий дом человечества - сияла торжественно и ярко, словно бросая вызов мраку, и Павлу даже послышались аккорды органа, созвучные этой фееричной, прекрасной, величественной музыке света… - Еще дрожит былого смутный свет… [Д.Г.Байрон] - невольно прошептал он. И вдруг все исчезло. Впереди заслонила горизонт округлая гора Ствола, сзади над лесом поднималась угрюмая стена туч. - Паша, - послышался далекий голос Ромашина. - Ты меня слышишь?
– Слышу, - отозвался Павел глухо. - До встречи во Вселенной. Он перешагнул комингс, закрыл люк за спиной и не услышал, как Ромашин, страдающий оттого, что уже ничем не может помочь, пожелал ему "ни пуха ни пера".